В плен попало 160 японских и 44 маньчжурских солдат и офицеров. Общие же потери 6-й японской армии и поддерживавших ее авиационных частей убитыми, пленными, ранеными и больными достигли 20 264 человек (или 20 334, если принять более высокую цифру потерь ранеными в японской авиации).



Особо следует подчеркнуть, что недоучет безвозвратных потерь в японской императорской армии был минимальным. Традиции буддийской религии требовали, чтобы над каждым погибшим был совершен погребальный обряд сожжения, а урна с пеплом передана родным. После заключения перемирия японцы по соглашению с Жуковым вывезли почти все тела своих погибших солдат и офицеров, оставшихся на территории, занятой советскими и монгольскими войсками. С другой стороны, можно предположить, что небольшое число из 1 201 солдат и офицеров сухопутных сил, первоначально числившихся пропавшими без вести, осталось живо. И это были не только те, кто вернулся из плена, но и так называемые «зомби». Элвин Куке пишет, что некоторые военнослужащие испытали нервное потрясение от непрерывных артобстрелов и бомбардировок с воздуха и ушли в тыл. При этом они забыли свое имя, забыли, кто они и откуда. Позднее этих «зомби» включили в число убитых, хотя в действительности они со временем пришли в себя или были помещены в психиатрические лечебницы.



Не вызывает сомнения, что недоучет безвозвратных потерь в Красной Армии был больше, чем в японской императорской армии. Так что истинное соотношение потерь, возможно, еще более неблагоприятно для советской стороны. Но и те цифры, что мы имеем, сегодня, впечатляют. Оказывается, не было полного разгрома и уничтожения японской 6-й армии, о чем писал Жуков и вслед за ним советские историки, не было втрое больших японских потерь, по сравнению с советскими. Общие советские потери превысили японские почти в 1,27 раза. Особенно неблагоприятным было для Красной Армии соотношение по числу раненых — в 1,67 раза не в ее пользу. Больных у сторон было почти поровну, а по убитым и пленным Красная Армия даже имела перевес — соответственно в 1,12 и в 2,27 раза. Почему советские войска захватили больше пленных — понятно. Ведь крупная японская группировка попала в окружение. Не вызывает удивление и большее число убитых со стороны японцев, хотя раненых у них, напротив, было значительно меньше, чем в 1-й армейской группе Жукова. Дело в том, что, попав в безнадежное положение, японские военнослужащие, в соответствии с кодексом воинской чести «бусидо», предпочитали не сдаваться в плен, а сражаться до конца или совершить самоубийство.



Советские войска на Халхин-Голе одержали победу, захватив почти всю спорную территорию и богатые трофеи. Отступая, 6-я армия оставила почти все свое тяжелое вооружение, Японские источники в целом подтверждают те цифры потерь в орудиях и пулеметах, которые приводил Жуков в своей статье. Однако по соотношению потерь в людях советскую сторону можно даже счесть проигравшей. Особенно если принять во внимание, что из-за недоучета в Красной Армии безвозвратных потерь убитых в советских войсках на Халхин-Голе на самом деле могло быть не меньше, чем в рядах Квантунской армии.



В чем же были причины поражения японцев? После того как 15 сентября 1939 года между советскими и японскими войсками было установлено перемирие, при генеральном штабе японской армии была создана специальная комиссия по расследованию всех обстоятельств Номонганского инцидента. Сменилось также командование Квантунской армией и руководство военного министерства. Был уволен в отставку и командир наиболее пострадавшей. 23-й дивизии генерал Камацубара. В конце ноября 1939 года перед комиссией дал показания командир 1-го полка тяжелой артиллерии полковник Мишима Гиичйру, раненый в боях на Халхин-Голе. Через много лет после Второй мировой войны отставной генерал Мишима, беседуя с Элвином Куксом, так изложил суть своих соображений, представленных на суд комиссии:



1. Роковое значение для Номонганского дела в целом и проведенной военной операции имело то обстоятельство, что офицеры и солдаты японской императорской армии не знали, ради чего они умирают в пустыне, где неясно обозначена граница. В то время как армия оказалась в тупике на Юге Китая после многих лет борьбы, форменным издевательством над здравым смыслом было «гнать волну» и жертвовать жизнью хотя бы одного солдата на монгольской границе. Разрешение конфликта с Китаем требовало большой войны на юге, а не на севере. «Я никогда не видел причины сражаться у Номонгана», — утверждал Мишима.



2. Очевиден провал военного руководства, причем на самом высшем, а не на низшем уровне. Высшие начальники витали в облаках. Они планировали операции со слишком большим размахом, не учитывая ограниченных возможностей японских войск. Штаб Квантунской армии, вынашивая агрессивные замыслы, чувствовал себя независимым от высшего командования, а то, в свою очередь, не смогло контролировать руководство Квантунской армии.



3. Организация и снабжение японских войск не соответствовали требованиям борьбы против Советского Союза в условиях данного региона. В особенности, использование главным образом лошадей для подвоза снабжения было бесспорной ошибкой. Ведь даже легко раненая лошадь сразу становилась бесполезной, тогда как автомобили могли использоваться и дальше даже после серьезных повреждений, пока не были разрушены их двигатели.



4. Мобильность имела решающее значение в условиях обширных равнинных пространств. От пехоты здесь было мало проку. Так как дни в Номонгане были длинные, а ночи короткие, развертывание новых сил и доставка снабжения требовали использования моторизованных средств.



5. Основным недостатком в тактической подготовке японской армии было то, что она оставалась на уровне представлений последней четверти XIX века, когда военным советником императора был майор прусской армии Якоб Меккель. Не придавалось никакого значения таким вопросам как моральная совместимость между военнослужащими в составе подразделений или через какое время следует производить смену частей на передовой. Меккель подчеркивал необходимость атаковать там, где противник слабее, но в современных условиях сами командиры атакующих должны создавать слабости в неприятельских позициях концентрацией на тех или иных участках превосходящей огневой мощи. Это даже не пытались сделать в Номонгане.



Зато применялись внушительные маневры войсками, которые превосходно выглядели на бумаге, но на практике приносили одни разочарования. Такие маневры имели бы смысл лишь на подходящей местности, где имелись укрытия для артиллерии, которая могла бы эффективно прикрывать пехоту на значительном расстоянии, а пехота была бы моторизована. В Номонгане отсутствовали подходящие укрытия от артиллерийского огня.



6. Неудачи в снабжении имели критическое значение, создавая порочный круг.



7. Опыт войны в Китае сыграл с командованием злую шутку. Стало привычным ожидать, что враг будет повержен всегда, когда силы японской императорской армии решат атаковать его. Однако в Номонгане японцы натолкнулись на «кирпичную стену». К русским попытались подойти так же, как к китайцам. Конечно, здесь надо учитывать и моральный фактор, но еще большее значение имела материальная мощь Красной Армии.



8. Слепое следование кодексу «бусидо» сыграло в Номонгане негативную роль. Для того чтобы добиться в ходе боя необходимой поддержки со стороны подчиненных командиров, вышестоящий начальник должен был обращаться к ним чрезвычайно вежливо, буквально с состраданием, и соблюдать массу формальностей. Все это приводило к промедлению в отдаче приказов и в их исполнении. Самостоятельно же действовать нижестоящие командиры не имели права. Сам по себе идея «пути воина» была превосходна, но беда была в том, что упор следовало делать на достижение победы, а не на соблюдение формальных правил феодальной этики.



Предупреждения Мишимы не были приняты во внимание заседавшими в комиссии генералами, больше полагавшимися на «дух Ямато», а не на знание законов современной войны. Точно так же советские военные руководители, включая Жукова, положили под сукно критическое исследование опыта Халхин-Гола. Никаких кардинальных изменений ни в японской императорской армии, ни в Красной Армии не было произведено.



Оценка недостатков японских вооруженных сил, данная Мишимой, абсолютно точно отражала реальное, положение вещей. Например, в дивизии генерала Камацубары к началу боев было 2 705 лошадей. Из которых погибло или было ранено 2 005, а еще 325 вышли из строя вследствие болезней. Таким образом, к концу боевых действий японцы почти не имели средств для доставки снабжения своим сражавшимся в Номонгане войскам. Жуков же не зря в мемуарах помянул добрым словом шоферов: «Чудо-богатыри шоферы делали практически невозможное. В условиях изнуряющей жары, иссушающих ветров кругооборот транспорта в 1300–1400 километров длился пять дней!»



Японская сторона значительно уступала советской не только в качестве, но и в количестве танков. К 1939 году Красная Армия располагала примерно 17 тысячами танков, а годовое производство достигало 3 тысяч машин. В Японии же даже в 1940 году, когда были приняты меры по наращиванию производства, выпустили всего 573 танка. Единственный в японской армии 1-й танковый корпус, действовавший на Халхин-Голе, располагал всего 182 боевыми машинами и по силе примерно соответствовал советской танковой бригаде. Жуков же к началу августовского наступления имел в своем распоряжении 498 танков и 385 бронемашин. К тому же после неудачи 6 июля, когда японские танки были расстреляны советской артиллерией (именно этот бой описал Жуков Симонову), командование Квантунской армии вывело свой танковый корпус с линии фронта и более не использовало его против Красной Армии.



О том, сколько танков безвозвратно потеряла каждая из сторон на Халхин-Голе, мне не удалось найти достоверных данных. О соотношении потерь бронетанковой техники можно судить только на основании сведений о безвозвратных потерях личного состава в советских и японских танковых частях. Танкисты 1-й армейской группы потеряли 659 человек убитыми, 36 пропавшими без вести и 864 ранеными. Японский танковый корпус потерял в 9 раз меньше — 77 убитых и 83 раненых. Однако здесь надо учесть, что в состав советских танковых и мотоброневых бригад входили мотострелковые части, которые действовали как пехота и поэтому несли большие потери в людях (у японцев тогда мотострелковых частей не было). К тому же японские танкисты не принимали участия в наиболее ожесточенных августовских боях. Все же можно предположить, что советские потери в танках и бронемашинах превышали японские, но не в 9 раз.



По своим боевым качествам японские истребители и бомбардировщики, в отличие от танков, не уступали советским. Жуков в разговоре со Сталиным в мае 1940 года признал:



«…В начале кампании японская авиация била нашу авиацию. Их самолеты превосходили наши до тех пор, пока мы не получили улучшенной „Чайки“ и И-16. Когда же к нам прибыла группа летчиков — Героев Советского Союза, наше господство в воздухе стало очевидным. Следует подчеркнуть, что нам пришлось иметь дело с отборными… частями японской армии».



А Симонову маршал говорил о том, что у японцев были хорошие пикирующие бомбардировщики.



Насчет причин, приведших к господству советской авиации в небе над Халхин-Голом, Георгий Константинович немного заблуждался. Самолеты И-16 и И-153 («Чайка») по своим тактико-техническим данным не превосходили основные японские истребители той поры «Мицубиси» А5М и «Накадзима» Ki-27. Так, «Чайка» развивала максимальную скорость в 443 километра в час, а «Накадзима» — 450 километров. И маневренность у этих самолетов была примерно одинаковая. Однако слабость японских ВВС заключалась в катастрофическом недостатке пилотов. За тридцать лет существования японской авиации, с 1909 по 1939 год, было подготовлено всего 1700 летчиков. И это притом, что в 1936 году планировалось произвести 3600 боевых самолетов. Даже потеря на Халхин-Голе 230 пилотов убитыми и ранеными создавали для японских ВВС критическую ситуацию. Да и по общему числу самолетов превосходство было на советской стороне. К началу августовского наступления Жуков располагал 515 самолетами, тогда как у японцев было не более 300 машин. Уже одно это число показывает абсурдность приведенных Георгием Константиновичем в статье 1940 года данных о будто бы сбитых советскими летчиками 660 японских самолетов. Нехватка же пилотов еще более осложняла для японцев возможности использования авиации и увеличивала советское превосходство в воздухе. Более или менее близкое к истине представление о соотношении потерь в воздухе можно получить, сравнив людские потери советских и японских ВВС. Авиация 1-й армейской группы потеряла 100 человек убитыми, 59 пропавшими без вести и 102 ранеными. Авиация Квантунской армии потеряла 116 убитыми, 65 пропавшими без вести и 19 ранеными (по другим данным — 141 убитыми, 89 ранеными и 2 пленными). Соотношение по безвозвратным потерям оказывается примерно равным (по одному варианту расчета 1,1:1 в пользу советских ВВС, по другому — точно так же, 1,1:1, но в пользу японских ВВС) а по — раненым — в пользу японской стороны в соотношении 5,4:1 (или 1,1:1). Можно предположить, что потери советской авиации в самолетах были несколько больше, чем у японской. Если верны сведения Жукова о том, что советская авиация потеряла на Халхин-Голе 143 самолета, то японские потери могли быть меньше процентов на 10–20 и составлять 115–130 самолетов. Однако здесь надо учесть то немаловажное обстоятельство, что японские летчики совершили в несколько раз меньше вылетов, чем советские, особенно в последний период боевых действий. По отношению к общему числу самолето-вылетов японские потери в авиационной технике были гораздо выше советских. Поэтому эффективность действий авиации 1-й армейской группы оказалась значительно выше, чем авиации противника, и советское господство в воздухе уже в августе было неоспоримым.



Что же касается соотношения, численности войск, сражавшихся на Халхин-Голе, то и здесь преимущество было на стороне Красной Армии. На протяжении конфликта силы и средства сторон постоянно увеличивались. Всего в составе 6-й японской армии, куда входили и маньчжурские части, в боях участвовало 75 736 человек. Противостоявшая ей 1-я армейская группа, состоявшая из советских и немногочисленных монгольских войск, на протяжении конфликта постоянно получала большие пополнения в людях и технике. Сколько всего военнослужащих прошло через нее во время событий на Халхин-Голе, неизвестно до сих пор. Среди советских и российских историков распространено мнение, что перед 20 августа в подчинении Жукова было 57 тысяч бойцов и командиров. Эту же цифру приводят и авторы книги «Гриф секретности снят». Однако тут же дают другие цифры, которые заставляют совсем по-иному оценить численность советско-монгольских войск. Оказывается, среднемесячная численность одних только советских войск на Халхин-Голе за июнь-сентябрь 1939 года составила ни много ни мало, как 69 101 человека… Но при этом в июне 57-й отдельный корпус имел всего лишь 12,5 тысяч бойцов и командиров. Даже если допустить совершенно невероятное: будто уже в июле группировка советских войск достигла своей максимальной численности и сохраняла ее вплоть до сентября, то и тогда для достижения средней за 4 месяца численности в более чем 69 тысяч человек эта максимальная численность должна была быть около 88 тысяч. Но поскольку наращивание войск происходило постепенно и продолжалось вплоть до начала сентября, фактически максимальная численность советских войск наверняка была значительно выше. Скорее всего, она достигала к концу августа не менее 100 тысяч человек. Сюда надо добавить около 5 тысяч монгольских военнослужащих, а также тех красноармейцев, кто к тому времени был убит, ранен или заболел. Даже учитывая, что кто-то из раненых и больных успел к сентябрю вернуться в строй, общее число убитых и не вернувшихся еще в свои части раненых и больных вряд ли могло быть меньше 20 тысяч. В таком случае всего в боях на реке Халхин-Гол участвовало не менее 125 тысяч советских и монгольских военнослужащих, что почти в 1,7 раза больше, чем общее количество противостоявших им японцев и маньчжур. А поскольку численность тыловых подразделений у обеих сторон была близка между собой, численный перевес Красной Армии в боевых подразделениях был еще более значительным.



Таким образом, Жуков одержал свою первую победу, как и все последующие, в условиях, когда находящиеся под его командованием войска обладали подавляющим превосходством над противником в людях и технике. Да и боеспособность японских солдат была не столь уж высока. Георгий Константинович был прав, когда говорил Сталину, что против 1-й армейской группы сражались лучшие части японских сухопутных войск. Та же 23-я дивизия генерала Камацубары была одной из элитных. Командование императорской армии собиралось сделать ее моторизованной, но так и не успело осуществить данное намерение до начала Номонганского инцидента. Однако Япония была островным государством. Само существование Страны Восходящего Солнца напрямую зависело от мощи ее военно-морского флота. Именно во флот, а также в морскую авиацию и предназначенные для взаимодействия с военно-морскими силами десантные части направлялись лучшие кадры. Для обеспечения в первую очередь нужд этой части вооруженных сил была сориентирована японская военная промышленность. Позднее, когда в декабре 41-го Япония начала войну на Тихом океане, было резко сокращено производство танков. В 1944 году оно упало до 342, а в 45-м — вообще до 94, по сравнению с максимальным уровнем в 1 024 машины, достигнутом в 1941 году.



Японские сухопутные войска, в том числе Квантунская армия, были ориентированы для борьбы с таким сравнительно слабым противником, как Китай. Но с китайской армией очень легко справилась и Красная Армия во время конфликта на КВЖД в 1929 году (тогда особенно отличился друг Жукова Рокоссовский). Советские войска были обучены основам европейской тактики. Они обладали современным вооружением, боевой техникой и транспортными средствами. Личный состав был относительно сплочен, благодаря интенсивно пропагандируемой в Красной Армии коммунистической идеологии. С такими войсками японская армия справиться не смогла.



Тем не менее, победу Жуков купил дорогой ценой. Но в глазах его начальников это отнюдь не было прегрешением. Буденный приводит слова Ворошилова по поводу боев на Халхин-Голе: «Жуков — молодчина. Да, потери были. Но разве на войне их не бывает? Главное — противник разбит, отброшен с советской (точнее — с монгольской. — Б.С.) территории».



В том, что поражение японцев на Халхин-Голе не было столь всеобъемлющим, каким могло бы быть, сыграло роль и требование Сталина не допустить значительной эскалации конфликта. По утверждению Буденного, «в период подготовки решающей августовской операции 1939 года были предложения перенести действия наших и монгольских войск за границы МНР с тем, чтобы глубже и шире охватить и окружить вражеские войска (уж не Штерн ли был автором такого плана? — Б.С.). Но И.В. Сталин на это предложение ответил примерно следующее: „Вы хотите развязать большую войну в Монголии. Противник в ответ на наши обходы бросит дополнительно свои войска, и, таким образом, мы вынуждены будем втянуться в продолжительную войну. Надо сломать японцам хребет на реке Цаган (другое название Халхин-Гола. — Б.С.)“. Как раз тогда, когда войска Жукова проводили операцию по окружению японцев в междуречье Халхин-Гола и Хайластын-Гола, 23 августа, в Москве, был подписан советско-германский пакт о ненападении с секретным протоколом, предусматривающим раздел сфер влияния в Восточной Европе. Было ясно, что нападение вермахта на Польшу последует в самые ближайшие дни, а такое развитие событий неминуемо вело к возникновению Второй мировой войны. В этих условиях Сталину необходимо было сосредоточить максимум сил Красной Армии в европейской части страны. Требовалось быть готовым к захвату своей части добычи в Польше, Румынии, Финляндии и государствах Прибалтики, чтобы потом, в подходящий момент, ударить в спину „другу Гитлеру“. Отвлекаться на крупный вооруженный конфликт в Азии Иосиф Виссарионович не хотел и решил ограничиться лишь захватом спорной территории на монгольско-маньчжурской границе.



Советско-германское сближение сделало заключение перемирия с германским союзником Японией неизбежным. Окончательно же конфликт был урегулирован после долгих переговоров только в мае 1942 года, с заключением соглашения о демаркации границы в спорном районе. В тот момент СССР вел тяжелейшую борьбу с Германией, а Япония — с США и Британской империей. В столкновении друг с другом не была заинтересована ни одна из сторон. В результате граница в районе Халхин-Гола прошла по линии фактического контроля. Почти весь спорный район, включая Номонган, остался в составе Монголии. К Маньчжоу-Го отошли лишь небольшие районы к юго-востоку от Номонгана, захваченные в результате наступления японских войск, предпринятого в начале сентября 1939 года. В ходе переговоров японская сторона тщетно ссылалась на советскую трофейную карту, где граница была проведена по Халхин-Голу. Но здесь перевесило «право победителей». Ведь сражение у Халхин-Гола выиграла Красная Армия, что не могла не признать японская сторона.



Во время переговоров, последовавших сразу за достижением перемирия, японцы настаивали на том, чтобы невооруженным японским солдатам было позволено собрать трупы соотечественников на территории, занятой советскими войсками Мотивировалось это необходимостью соблюсти буддийский обычай, согласно которому тело умершего обязательно должно быть сожжено, а урна с прахом вручена семье покойного. При этом преследовались и разведывательные цели Командование Квантунской армии рассчитывало, что японские поисковые партии смогут оценить масштаб концентрации неприятельских войск и местоположение вновь возведенных укреплений. Советские представители сначала отказывались разрешить японцам переходить на монгольскую территорию. Тогда майор Огоши из разведывательного отдела штаба Квантунской армии шепнул переводчику майору Ньюмуре: «Давайте используем религию» Тут же японцы обвинили русских в атеизме и подчеркивали, что законы буддизма требуют, чтобы родные могли поклониться праху своих мертвецов. После этого члены советской делегации попросили подождать два часа, пока они проконсультируются со своим командованием. Уже через полтора часа согласие от Жукова было получено. Тем самым советский комкор завоевал искреннее уважение японских офицеров. Ньюмура много лет спустя вспоминал, что он и его товарищи тогда решили: раз Жуков признал, что религия имеет высшую ценность, значит, он, в первую очередь, был военным, а не «настоящим коммунистом». Впоследствии другие иностранцы, встречавшиеся с маршалом, тоже видели в нем сначала солдата, и лишь потом — последователя марксистской идеологии.



Жукову запомнились пленные японцы. В мемуарах он вспоминал:



«Японскому солдату внушали, что, попав в плен, он все равно будет расстрелян, но прежде его будут истязать до полусмерти. И надо сказать, что подобное воздействие в тот период достигало своей цели. Помню, на рассвете одного из августовских дней, ко мне на наблюдательный пункт привели пленного японского солдата, обезображенного укусами комаров (одного из тех двух, о которых маршал восхищенно рассказывал Симонову. — Б С.)… Нам нужны были сведения о японских войсках на том участке, где был захвачен этот пленный Чтобы развязать ему язык, я приказал дать пленному полстакана водки. Каково же было мое удивление, когда он, посмотрев на стакан, сказал:



«Прошу вас, отпейте глоток, я боюсь отравы Я единственный сын, а отец имеет галантерейный магазин Я единственный его наследник».



Наш переводчик заметил, что, согласно памятке, которую японским солдатам дало их начальство, они должны смело умирать со словом «банзай» на устах. Усмехнувшись, пленный ответил: «Отец наказал мне вернуться домой живым, а не мертвым».



Георгий Константинович из знакомства с этой памяткой и протоколами допросов пленных наверняка знал, что по возвращении из плена на родину японцам придется несладко. И не ошибся. Двух вернувшихся из советского плена летчиков-асов, ранее объявленных героически погибшими, заставили застрелиться. Хотя оба пилота попали в плен ранеными и физически не могли покончить с собой, когда их обнаружили неприятельские солдаты. Остальных судили и отправили в тюрьму, где несчастным пришлось томиться по несколько лет. Кодекс «бусидо» рассматривал плен как величайший позор для воина, который должен, скорее, сам лишить себя жизни, чем сдаться на милость врагу. Как знать, не японскими ли традициями руководствовался Жуков, когда в начале Великой Отечественной войны подписал «драконовский» приказ № 270, объявлявший советских пленных изменниками родины и предусматривающий репрессии против их семей. Правда, жуковская подпись стояла там последней, как и полагалось по рангу единственному подписавшему документ генералу армии — после Сталина, его заместителя по Государственному Комитету Обороны Молотова и маршалов, Буденного, Ворошилова, Тимошенко и Шапошникова.



Думаю, важнее здесь был не японский пример сам по себе, а внутреннее духовное родство императорской Японии и советской России. В СССР жизнь человека ценилась гораздо меньше, чем его готовность к самопожертвованию во имя коммунистической идеи. От бойцов и командиров требовали нанести максимальный урон врагу, не считаясь с собственными потерями. Это отразилось, в частности, в стихах Константина Симонова. В халхингольской поэме «Далеко на Востоке» он писал о погибшем безымянном герое:



Говорят, он, в сплющенном танке зажатый, перед смертью успел обожженным ртом объяснить экипажу, как можно последней гранатой подорваться втроем, чтоб врагу не достаться живьем



Того же требовало от своих солдат и офицеров командование японской императорской армии.



Если принять во внимание все недостатки японских войск, надо признать обоснованность предложения Штерна немного замедлить августовское наступление и провести более рациональное сосредоточение войск на наиболее опасных направлениях, где особенно сильным было сопротивление японцев. Тем самым можно было бы уменьшить потери Красной Армии и увеличить потери ее противника. Ведь в условиях почти полного отсутствия автомобильного транспорта и танковых частей японское командование все равно не смогло бы воспользоваться паузой и перебросить дополнительно значительные силы к угрожаемым участкам. Да и стремление удерживать до конца даже безнадежные позиции не позволило бы японцам отвести войска, несмотря на вполне реальную опасность окружения.



Штерн знал сильные и слабые стороны японцев лучше Жукова. Григорию Михайловичу довелось сражаться с ними годом раньше у озера Хасан. Тогда, правда, роль главнокомандующего выполнял маршал В.К. Блюхер, возглавлявший Особую Дальневосточную Армию, а Штерн лишь в конце боев руководил действиями непосредственно сражавшегося на Хасане 39-го стрелкового корпуса. В сентябре 38-го против гораздо более слабой, чем Квантунская, японской Корейской армии дуэт Блюхер — Штерн выступил куда менее удачно, чем дуэт Штерн — Жуков в августе 39-го в монгольских степях. Ведь у Хасана японцы были просто вытеснены с занятых ими сопок путем фронтального наступления, в ходе которого советским войскам не удалось взять ни трофеев, ни пленных. Да и по потерям соотношение было не в пользу Красной Армии. Корейская армия в инциденте при Чанкуфене (так в Японии называют хасанские события) потеряла 526 убитых и 913 раненых, а потери противостоявших ей частей советского 39-го корпуса составили 792 убитыми и пропавшими без вести и 2 752 ранеными. При Халхин-Голе, как мы помним, результаты были для советской стороны значительно лучше. Раненых в войсках Жукова было не в 3 раза, как при Хасане, а всего в 1,7 раза больше, чем у японцев. Убитых было меньше процентов на 10. И пленных Красная Армия тоже захватила больше в два с лишним раза. Особенно же впечатляли цифры трофеев, обнародованные Жуковым по горячим следам и позднее в основном подтвержденные японскими источниками: 12 000 винтовок, 175 орудий, в том числе более 30 — тяжелых, 115 станковых пулеметов, 225 ручных пулеметов, 2 миллиона винтовочных патронов и много другого имущества.



Реакция Сталина на ход и исход двух конфликтов была разной. По свидетельству Буденного, в разгар боев у Хасана Иосиф Виссарионович вызвал к себе Климента Ефремовича и гневно спросил: «Чем занимается там маршал Блюхер? Почему японские части до сих пор не выброшены с нашей территории?» И судьба Василия Константиновича была решена. На маршала взвалили всю вину за не слишком удачные действия Красной Армии у озера Хасан. Вскоре после окончания конфликта его отстранили от командования на Дальнем Востоке, а затем арестовали и забили насмерть во время следствия. В заговоре-то Блюхер признался, а брать на себя еще и столь же фантастический шпионаж в пользу Японии почему-то не захотел. Вот палачи и переусердствовали. Зато взошла звезда Штерна, занявшего место Блюхера, и звезда Жукова. 29 августа 1939 года, еще до завершения боев на Халхин-Голе, им обоим присвоили звания Героев Советского Союза. Золотые звезды давали за непосредственное руководство войсками, а не за успехи в организации их снабжения. Видно, Григорий Михайлович не только машины на Хамар-Дабу гонял, но и к разработке и проведению в жизнь плана наступления был причастен. Кстати, раз Жуков, как мы помним, требовал от Штерна отдать письменный приказ о замедлении темпов наступления, отказываясь иначе следовать «рекомендациям» командующего Фронтовой группой, значит, Штерну Жуков все-таки был подчинен. Однако не только Штерну, но и напрямую наркому Ворошилову, а фактически Сталину, без которого, понятное дело, никакое принципиальное решение, связанное с халхингольским конфликтом, не принималось. Точно также у немцев под Сталинградом командующий окруженной 6-й армией Фридрих Паулюс был подчинен не только командующему группой армий «Дон» Эриху фон Манштейну (с которым Жукову не раз довелось сойтись на поле боя), но и напрямую Гитлеру, занимавшему по совместительству должность главкома сухопутных войск. Ничего хорошего из двойного подчинения не вышло ни под Халхин-Голом, ни под Сталинградом. Советские войска не смогли полностью разгромить 6-ю японскую армию, а немцы не смогли организовать прорыв из кольца своей армии тогда, когда он еще был возможен. Наверное, Штерн не настаивал на своем предложении более основательно организовать окружение японцев, потому что знал: Жуков все равно обратится с протестом к Ворошилову, а тот, зная мнение Сталина, предпочтет закончить сражение побыстрее, не считаясь с потерями.



Кто же именно предложил идею окружения японцев между реками Халхин-Гол и Хайластын-Гол — Жуков или Штерн? В разное время на этот вопрос официальная советская пресса отвечала по-разному. 30 августа 1939 года в органе Наркомата Обороны газете «Красная Звезда» были опубликованы указы о присвоении Штерну, Жукову и другим командирам и красноармейцам звания Героя Советского Союза (всего 31 человек) и о награждении большой группы сражавшихся на Халхин-Голе орденами и медалями. В передовице, озаглавленной шаблонно: «Мужество и героизм», утверждалось: «В списке Героев Советского Союза заслуженно красуется имя командарма 2-го ранга Г.М. Штерна. Выдающийся военачальник, талантливый ученик тов. Ворошилова, руководитель боев у озера Хасан, Григорий Михайлович Штерн блестяще выполнил боевое задание. Один из замечательных военных деятелей нашей партии, член ее Центрального Комитета — он являет собой образец мужественного большевика, боевого руководителя войск.



Любовь и восхищение вызывает имя заслуженного командира Героя Советского Союза комкора Г.К. Жукова. Прекрасный организатор, человек несгибаемой воли и безмерной отваги, он сумел спаять воедино людей, призванных выполнять боевые задания правительства».



Здесь Штерн стоит на первом месте, как ему и полагалось по должности и званию. Командующий Фронтовой группой — единственный, кто в передовице назван полностью, по имени и отчеству. Теперь уже Штерн объявлен руководителем операции у озера Хасан, поскольку имя забитого в подвалах НКВД маршала Блюхера вычеркнуто из истории Красной Армии. Все неудачи в боях за сопки Заозерная и Безымянная списаны на покойного Василия Константиновича, все заслуги в изгнании оттуда японцев отданы еще живому Штерну, к которому, впрочем, скоро Фортуна тоже повернется спиной. Но пока Григорий Михайлович на коне. Он — «талантливый ученик» наркома Ворошилова, «блестяще выполнивший» боевое задание по разгрому японцев, образцово руководивший действиями советских войск. Жуков же назван просто «заслуженным командиром», хотя и вызывающим «любовь и восхищение». Он — лишь исполнитель, волевой и отважный организатор выполнения заданий, полученных от Штерна.



Данную статью можно прочитать и так: замысел операции — Штерна, ее проведение — заслуга Жукова. Кстати, слова о любви к Жукову со стороны войск, вероятно, недалеки от истины. Ведь вымещал свой гнев Георгий Константинович не на рядовых красноармейцах, а на командирах: капитанам и майорам грозил расстрелом после короткого трибунальского суда. Солдатская масса на себе тяжесть жуковсквй руки непосредственно не ощущала, а если Георгий Константинович смещал толковых, но непопулярных командиров, то их подчиненные могли такое только приветствовать Гибель же товарищей от японских пуль и снарядов они никак не связывали с жуковскими методами ведения борьбы. Насчет же воли передовица «Красной Звезды» определила очень точно: волевые качества у Жукова были выдающиеся.



Звезда Штерна очень быстро закатилась Не оправдал он своей фамилии, которая в переводе с немецкого и значит «звезда». Григория Михайловича отправили на войну с Финляндией командовать 8-й армией, наступавшей севернее Ладожского озера. «На той войне незнаменитой» Красная Армия славы не стяжала. Если основные силы, наступавшие на Карельском перешейке против знаменитой линии Маннергейма, хотя бы формально, достигли успеха: ценой больших потерь преодолели в конце концов финские укрепления, то армия Штерна проиграла финнам по всем статьям, вчистую. Две дивизии и одна бригада попали в окружение. Одной из дивизий, 168-й, удалось продержаться в котле вплоть до прекращения боевых действий, хотя и ценой потери больше половины личного состава убитыми, ранеными и пленными. Зато другая дивизия, 18-я, и 34-я легкая танковая бригада были почти полностью уничтожены. После этой неудачи Сталин охладел к Штерну. В июне 1940 года, когда в Красной Армии ввели генеральские звания, Григорий Михайлович еще успел стать генерал-полковником. Большинство командармов 2-го ранга тогда были аттестованы генерал-полковниками, так что Штерну вроде бы не должно было быть обидно. Но тем же указом его бывшего подчиненного Жукова из комкоров произвели сразу в генералы армии, и он навсегда обогнал в чинах своего бывшего начальника. Штерн же, на Халхин-Голе считавшийся победителем японцев № 1 (Жуков тогда был только № 2), в следующий чин, в отличие от Георгия Константиновича, произведен не был. Тут сказалась не только финская неудача Штерна, но и смещение с поста наркома обороны его покровителя Ворошилова, чьим «талантливым учеником» был Григорий Михайлович.



5 июня 1940 года, в связи с началом публикации указов от 4 июня о присвоении генеральских званий высшему начальствующему составу Красной Армии и Военно-Морского Флота (публикация продолжалась ежедневно аж до 14 июня), в «Красной Звезде» появилась передовица «Велики их заслуги перед Родиной». О четырех— и пятизвездочных генералах там говорилось следующее: «Звания генерала армии удостоены три славных командира: Герой Советского Союза Г.К. Жуков, Герой Советского Союза К.А. Мерецков и И.В. Тюленев. Генерал армии Г.К. Жуков — участник гражданской войны, кадровый командир, последовательно прошедший ряд старших и высших должностей, обладающий широким оперативным кругозором. Когда 23-я японская дивизия генерала Камацубары переправилась через реку к горе Баин-Цаган, пытаясь углубиться на территорию дружественной нам Монгольской Народной Республики, она была разгромлена советскими танковыми частями. Здесь по замыслу тов. Жукова впервые самостоятельно действовали на поле боя крупные танковые массы. „Баин-Цаганское побоище“ — под этим именем вошел в историю разгром японской дивизии. Генерал армии Жуков разработал и блестяще провел операцию полного окружения и окончательного уничтожения 6-й японской армии, вторгнувшейся в пределы МНР.



Генерал армии К.А. Мерецков имеет за своими плечами огромный опыт командной работы в армии, опыт современной войны. Он принимал руководящее участие в прорыве линии Маннергейма. Генерал армии И.В. Тюленев — один из плеяды славных командиров Первой Конной армии, герой гражданской войны, участник освободительного похода в Западную Украину, опытнейший руководитель войск.



Среди генерал-полковников мы находим имена заслуженных высших командиров, популярных в стране и Красной Армии, — И.Р. Апанасенко, О.И. Городовикова, А.Д. Локтионова, Г.М. Штерна. Звание генерал-полковника танковых войск присвоено Герою Советского Союза Д.Г Павлову. Генерал-полковники артиллерии Н.Н Воронов и В.Д, Грендаль широко известны армии как замечательные артиллеристы, боевые организаторы этого важнейшего в современной войне роде войск»



Ощутили ли читатели всю разницу между Жуковым и Штерном в этой передовице? Теперь Георгий Константинович безусловно на первом месте и по чину, и по должности. Да и среди других генералов армии он явно имеет первенство. Именно Жукову дана самая подробная и наиболее хвалебная характеристика. Но что еще важнее — победа на Халхин-Голе целиком приписывается ему одному. Штерн уже как бы не имеет к ней никакого отношения. Хуже того. Среди всех генералов армии и генерал-полковников только у Григория Михайловича забыли упомянуть наличие звания Героя Советского Союза. Это — признак грозный. Такие вещи в центральном органе Наркомата обороны случайными не бывают. В принципе это предвещало беду. Если бы Григорий Михайлович это почувствовал, то мог быть уверен, что скоро разделит судьбу Тухачевского и Блюхера. Возможно, ему стоило бы последовать примеру бывшего начальника Дальневосточного управления НКВД Генриха Самойловича Люшкова, который в июне 1938 года перед лицом ожидавшегося ареста предпочел бежать в Маньчжоу-Го, а оттуда в Японию[2]. После Второй мировой войны несколько бывших офицеров японской разведки утверждали в ряде интервью, что в последние месяцы войны Люшков был переправлен в Маньчжурию и там в августе 1945 года по приказу командования застрелен одним из офицеров, чтобы не допустить его попадания в советский плен. Однако до сих пор не опубликовано ни одного документа, подтверждающего факт расстрела чекиста-перебежчика или хотя бы его пребывание в Маньчжурии в августе 45-го. Рассказы же японских офицеров о его гибели напоминают легенды. Нельзя исключить, что в действительности Люшков смог сдаться в Японии американским войскам, и позднее ЦРУ скрывало его в США под чужим именем как ценного информатора о Советском Союзе.].



Судьба вскоре вновь забросила Штерна на Дальний Восток. Стань он невозвращенцем, сохранил бы жизнь, избежал бы пыток и унижений. Но Григорий Михайлович, вероятно, до самого последнего момента не догадывался об уготованной ему печальной участи.



Штерну еще раз капитально не повезло, последний раз в жизни. После Финляндии он опять командовал Дальневосточным фронтом, где войны в тот момент не ожидалось. А в апреле 1941 года был назначен начальником недавно образованного Главного Управления ПВО. На беду Григорию Михайловичу 15 мая 1941 г. немецкий транспортный самолет Ю-52, не замеченный советскими постами ПВО, совершил перелет по маршруту Белосток-Минск-Смоленск-Москва, приземлившись на московском аэродроме. За тот месяц, что Штерн возглавлял ПВО, он при всем желании не мог успеть изжить кардинальные пороки советской системы противовоздушной обороны. Она оставалась очень слабой еще очень долго, вплоть до начала 60-х годов, когда получала на вооружение ракетные комплексы. Но т. Сталину надо было найти козлов отпущения. Был сфабрикован «заговор авиаторов», в связи с чем арестовали ряд генералов, связанных с авиацией, в том числе и Штерна, а также наркома вооружений Б.Л. Ванникова и «принимавшего руководящее участие в прорыве линии Маннергейма» К.А. Мерецкова, никакого отношения к авиации не имевших, Григория Михайловича взяли 7 июня 1941 года с санкции первого заместителя наркома обороны маршала Буденного. 27 июня Штерн не выдержал истязаний и признал, что еще с 1931 года был участником военного заговора и немецким агентом. Однако в конце протокола допроса дописал: «Все вышеизложенное я действительно показывал на допросе, но все это не соответствует действительности и мною надумано, так как никогда в действительности врагом, шпионом и заговорщиком я не был». 28 октября 1941 года, когда немцы шли на Москву, а Жуков был послан на Западный фронт спасать положение, Штерна расстреляли в тогдашней «временной столице» Куйбышеве.



Представим себе, что по воле случая не Штерна, а Жукова послали бы на финскую войну. Финская армия — не японская армия. Это были очень хорошие войска западного, не восточного типа. Там каждый солдат знал свой маневр, а офицеры и генералы воевали тактически грамотно, были самостоятельны в принятии решений, заботились о сбережении солдатских жизней, а если рисковали, то обдуманно и расчетливо. Кроме того, местность в Финляндии затрудняла применение танков, особенно в лесах и болотах вокруг Ладоги. Мощные укрепления также не позволяли развернуться танковым и механизированным соединениям. Финские солдаты были прирожденными лыжниками, а у красноармейцев лыжная подготовка хромала на обе ноги. Именно успешные действия лыжных подразделений позволили финнам окружить в районе севернее Ладожского озера соединения 8-й и 9-й советских армий. Те пороки Красной Армии, которые не сумели в полной мере использовать японцы на Халхин-Голе, были полностью учтены финским командованием. И маленькая Финляндия смогла не только устоять против советского колосса, но и нанести Красной Армии огромные потери, не менее чем в 6 раз превосходящие потери финских вооруженных сил. Убитыми и умершими от ран финны потеряли 23,5 тысячи человек, пленными — 876. Число погибших в Красной Армии составило, согласно проведенному в конце 40-х — начале 50-х годов поименному учету безвозвратных потерь, 131,5 тысяч человек, а пленных финны захватили около 6 тысяч. Фактически же число убитых в Красной Армии было значительно больше — 10 лет спустя поименно учесть всех погибших не было никакой возможности. Может быть, финский главнокомандующий маршал Маннергейм нисколько не преувеличивал, когда писал в своем последнем приказе по итогам «зимней войны», обращаясь к своим солдатам и офицерам: «Более 15 тысяч из вас, кто вышел на поле боя, никогда не увидят снова своих очагов, а сколь многие из вас навсегда потеряли способность к труду! Но вы также нанесли врагам тяжелые удары, и, если 200 тысяч из них лежат в снежных сугробах и смотрят невидящими глазами в наше хмурое небо, в том нет вашей вины». За агрессию против Финляндии плохо подготовленная к современной войне Красная Армия заплатила страшную цену.



Жуков, командуй он одной из армий на финском фронте, ничего не смог бы изменить. Может быть, только увеличил бы советские потери, руководствуясь принципом, что если сегодня не пойти на крупные жертвы, завтра они будут еще больше. И жуковская звезда закатилась бы так же, как и звезда Штерна. А если бы Георгия Константиновича назначили начальником ПВО, то ему бы, а не Штерну, пришлось отдуваться за пропущенный к Москве «юнкерс». И сфабриковали бы тогда, возможно, люди Берии не «заговор авиаторов», а «заговор кавалеристов». Впрочем, и Штерн, пока не стал начальником Главного управления ПВО, ни с авиацией, ни с противовоздушной обороной дела не имел. Ворошилов, Тимошенко и Буденный, как люди, особо близкие Сталину, не пострадали бы, а нескольких генералов-кавалеристов рангом пониже, включая Жукова, вполне могли расстрелять, как расстреляли Штерна, Смушкевича, Рычагова и других авиационных генералов в октябре 41-го.



Георгий Константинович о финской войне знал только понаслышке. Реального масштаба поражения советских войск не представлял и пребывал в уверенности, что Красная Армия по-прежнему сильнее всех своих потенциальных врагов. Неудачи в «зимней войне» Жуков объяснял особенностями местности, неудобной для наступления, и ошибками конкретных командиров, не ему чета. На фоне понесенных в Финляндии поражений халхингольская победа засверкала еще ярче, а поскольку репутация Штерна была подорвана, Сталин и руководители наркомата обороны именно Жукова считали теперь единоличным победителем японцев. Ему, а не Штерну была доверена честь описать ход операции в прославлявшем успехи Красной Армии и предназначенном для широких кругов читателей сборнике «Бои у Халхин-Гола», выпущенном Воениздатом в 1940 году.



Отправившись на Халхин-Гол, Георгий Константинович не забывал о семье и родственниках. М.М. Пилихин приводит письмо брата из Монголии, отправленное 31 октября 1939 года:



«Миша, шлю тебе привет, очевидно, я буду через месяц-полтора в Москве, тогда обо всем поговорим, а сейчас скажу пару слов. Провел войну, кажется, неплохо. Сам здоров, сейчас налаживаю дела, так как за войну кое-что подразболталось. Посылаю тебе подарок, который я получил от наркома: костюм… если будет тебе коротковат, попробуй его переделать. Жму руку, Георгий. Поцелуй за меня Клавдию Ильиничну и Риточку». Обещание прислать подарки Жуков, таким образом, выполнил. Его адъютант М.Ф. Воротников вспоминал, как доставил гостинцы в Москву: «В первых числах ноября 1939 года, находясь в Улан-Баторе, Георгий Константинович командировал меня в Москву с наградными материалами… Провожая, Жуков наказал: „Зайдите сразу к моему двоюродному брату, Михаилу Пилихину, передайте вот этот чемодан и письмо. Живет он недалеко от Центрального телеграфа, в Брюсовском переулке, 21. Скажите, что непременно приеду с подарками, как обещал А вот эту записку отдайте директору Центрального Военторга“.



Последняя просьба могла показаться курьезной. Герой хал-хингольских событий, грозный укротитель самурайской орды… просил продать несколько метров ситца для дочек и соленой кильки в банках. Что делать? Время было тяжелое. Материального изобилия в стране не было. Не от хорошей жизни он обращался с такой просьбой к работникам торговли».



Жена Жукова с двумя дочерьми приехала в Монголию в сентябре 1939 года. До этого Жуков регулярно писал ей в Смоленск. Например, 26 июля, вскоре после Баин-Цаганского сражения, бодро сообщал: «В районе боевых действий населенных пунктов нет, кругом степь на сотни километров и ни одного дерева. Но степь имеет также свою красоту — очень много дичи и другого зверя. Здесь очень хорошая охота. Козы гуляют прямо стадами (похоже, Георгий Константинович и в боевой обстановке для своей любимой охоты находил время. — Б. С.). Ну, пока, крепко вас целую много, много раз». А в августе, 21-го числа, в дни решающего наступления, прислал только короткую телеграмму: «Здоров. Писать письма нет времени. Круглосуточно занят сложными вопросами. Получил очередное звание. Порученца вышлю в сентябре. Сейчас от Улан-Батора далеко. Обнимаю всех. Жуков».



В середине сентября, перед самым отъездом, Александра Диевна получила от мужа еще одно письмо: «Я жив, здоров. Ты, наверно, из газет уже знаешь сообщения ТАСС о боях на монгальско-маньчжурской границе. Ты, теперь, очевидно, понимаешь, почему так срочно мне пришлось выехать из Смоленска. Тебе также должно быть известно из сообщения ТАСС, что японские самураи разбиты как на земле, так и в воздухе. Но враг очень хитер, и от него приходится ждать всякой каверзы. Это мы хорошо учитываем и всегда готовы на его действия ответить двойным ударом… Как будут развиваться события в дальнейшем — сказать трудно. Мы готовы к полному уничтожению всей этой гадости. Вот Эрочка хотела, чтобы папочка подрался, — это удовольствие сейчас испытываю. Чувствую себя в действиях очень хорошо. Короче, так, как это было в нашу гражданскую войну. Мы потерь имеем мало…».



О величине потерь Георгий Константинович добросовестно заблуждался. В Красной Армии в донесениях вышестоящему начальству командиры всегда сильно занижали собственные потери и завышали потери противника. Последние определялись по старому суворовскому принципу: «Пиши поболе. Чего их, супостатов, жалеть». Так, сразу после финской войны штаб Ленинградского военного округа опубликовал данные, будто советские войска потеряли 48 745 убитыми и умершими от ран, что занижало истинный размер безвозвратных потерь почти втрое. А общие советские потери на Халхин-Голе вплоть до 80-х годов определялись (вероятно, по первоначальным донесениям из войск) всего в 9 824 убитых и раненых. На эти цифры, занижавшие истинные потери почти в два с половиной раза, и ориентировался Жуков, когда писал жене о своих успехах. Да еще мысленно сопоставлял их со столь же фантастическими цифрами донесений о японских потерях в 55 тысяч человек. Впятеро больше уложил «этой гадости», чем потерял своих солдат. Георгий Константинович не поверил бы никаким скептикам. Он искренне верил в свою полководческую гениальность, в то, что во всех сражениях подчиненные ему войска уничтожали больше неприятельских солдат, чем теряли сами, и лишь иногда позволяли себе роскошь потерять столько же, сколько и противник. Но никогда, убеждал себя Георгий Константинович, его дивизии, армии и фронты не теряли людей больше, чем японские или германские «супостаты».



К счастью, когда Александра Диевна, Эра и Элла прибыли в Монголию, войны там уже не было. Эра хорошо запомнила первую в своей жизни зарубежную поездку: «Семь дней мы ехали поездом до Улан-Удэ, а оттуда машиной до Улан-Батора. Мне все было интересно, тем более что мы впервые имели отдельное купе, все в красном дереве и бархате, а вот маленькой Леке было невмоготу, и по ночам она просилась домой. Помню, как проезжая ночью озеро Байкал, о котором писал папа, мы с мамой не могли оторваться от вагонного окна, наблюдая, как белая и пенистая волна озера почти подступает к железнодорожному полотну. Затем очень долго — 600 километров по пыльной дороге — до места назначения добирались на эмке. Папа нас не встретил, хотя, судя по письмам, такое намерение у него было. Добравшись до Улан-Батора, свой быт в новом доме мы устраивали сами с помощью порученца и соседей, которые встретили нас очень радушно».



Дом Эре понравился — стоит на пригорке, светлый, просторный, удобный. Вот климат не радовал — летом жарко и пыльно, зимой холодно и ветрено, даже метели случаются. Приходилось во дворе городка натягивать канаты, чтобы не сбиться с пути во время снежного бурана. И питьевую воду приходилось возить издалека и сливать в стоявший на кухне большой бак. Старшая дочь маршала в мемуарах призналась:



«До сих пор помню вкус этой холодной прозрачной воды, в которой нередко плавали кусочки льда».



Для Жукова год, проведенный в Монголии, думаю, был самым счастливым временем жизни. 42-летний комкор одержал победу в крупном сражении. Он не без оснований рассчитывал на новый взлет своей карьеры. И нe ошибся.



Перед «Грозой»

В мае 1940 года Жукова срочно вызвали из Улан-Батора в Москву. В мемуарах он по этому поводу писал: «…В начале мая 1940 года я получил приказ из Москвы явиться в наркомат для назначения на другую должность. К тому времени было опубликовано постановление правительства о присвоении высшему командному составу Красной Армии генеральских званий. В числе других мне было также присвоено звание генерала армии.



Через пару дней я был принят лично И.В. Сталиным и назначен на должность командующего Киевским особым военным округом».



Здесь есть неточность. Указ о введении в Красной Армии генеральских званий был принят 7 мая, а опубликован 8 мая 1940 года. Однако в тот день в газетах из указов о присвоении персональных званий появился лишь указ о производстве в Маршалы Советского Союза С.К. Тимошенко, Б.М. Шапошникова и Г.И. Кулика. Рядом с ними публиковался указ об освобождении К.Е. Ворошилова от обязанностей наркома обороны и о назначении его заместителем председателя Совета Народных Комиссаров СССР и председателем Комитета обороны при Совнаркоме. Другим указом свежеиспеченный маршал Тимошенко был назначен наркомом обороны. В генералы армии Жуков был произведен указом от 4 июня 1940 года, опубликованным в газетах на следующий день, 5 июня. В данном случае память явно подвела Георгия Константиновича. Возможно, он вольно или невольно слил воедино несколько своих встреч со Сталиным, происшедших в мае-июне 1940 года. Это обстоятельство сильно затрудняет выяснение хотя бы примерной даты самой первой встречи Жукова со Сталиным.



Кроме Сталина, на встрече с Жуковым присутствовали и другие члены Политбюро. Георгия Константиновича расспрашивали о боевых качествах японской армии, о том, как дрались на Халхин-Голе советские войска. Затем Сталин сказал: «К сожалению, в войне с Финляндией многие наши соединения и армии показали себя в первый период плохо. В неудовлетворительном состоянии армии во многом виноват бывший нарком обороны Ворошилов, который длительное время возглавлял вооруженные силы. Он не обеспечил должной подготовки армии, и его пришлось заменить. Тимошенко лучше знает военное дело. Итоги войны с финнами мы подробно обсудили на Пленуме ЦК и наметили ряд мероприятий».



А в конце встречи, по утверждению Жукова, между ним и Сталиным произошел следующий примечательный диалог:



— Теперь у вас есть боевой опыт, — сказал И.В. Сталин. — Принимайте Киевский округ и свой опыт используйте в подготовке войск.



Пока я находился в МНР, у меня не было возможности в деталях изучить ход боевых действий между Германией и англофранцузским блрком. Пользуясь случаем, я спросил:



— Как понимать крайне пассивный характер войны на Западе и как предположительно будут в дальнейшем развиваться боевые события?



Усмехнувшись, И.В. Сталин сказал:



— Французское правительство во главе с Даладье и английское во главе с Чемберленом не хотят серьезно втягиваться в войну с Гитлером. Они все еще надеются толкнуть Гитлера на войну с Советским Союзом. Отказавшись в 1939 году от создания с нами антигитлеровского блока, они тем самым не захотели связывать руки Гитлеру в его агрессии против Советского Союза. Но из этого ничего не выйдет. Им придется самим расплачиваться за свою недальновидную политику.



Жуков признается; что разговор со Сталиным его потряс:



«Возвратясь в гостиницу „Москва“, я долго не мог в ту ночь заснуть, находясь под впечатлением этой беседы».



Прежде чем перейти к анализу довольно странной концовки беседы, замечу, что, возможно, именно Георгия Константиновича в те дни, когда он, ожидая вызова к Сталину, и потом, перед отъездом в Киев, жил в гостинице на Тверской, запечатлел Константин Симонов в поэме «Далеко на Востоке»:





Майор, который командовал танковыми частями
в сраженье у плоскогорья Баин-Цаган,
сейчас в Москве,
на Тверской,
с женщиной и друзьями,
сидит за стеклянным столиком
и пьет коньяк и нарзан.
А трудно было представить себе
это кафе на площади,
стеклянный столик,
друзей,
шипучую воду со льдом,
когда за треснувшим триплексом
метались баргутские лошади
и прямо под танк бросался смертник с бамбуковым шестом.
Ты сидишь за столом с друзьями.
А сосед не успел.
Ты недавно ездил в Пензу, к его жене,
отвозил ей часы и
Письма с обугленными краями.
за столом в кафе сидит человек с пятью орденами:
большие монгольские звезды
и Золотая Звезда.
Люди его провожают внимательными глазами,
они его где-то видели,
но не помнят,
где и когда.
Может быть, на первой странице «Правды»?
Может быть, на параде?
А может быть, просто с юности откуда-то им знаком?





На первый взгляд, герой Симонова имеет с Жуковым мало общего. Перед нами майор-танкист, а не комкор-кавалерист. И еще уточняется, что майор командовал советскими танковыми частями в Баин-Цаганском сражении. Но нам, равно как и поэту, хорошо известно, что командовавший танковой бригадой у Баин-Цагана комбриг М.П. Яковлев погиб в бою 12 июля 1939 года, возглавив с гранатой в руке атаку залегшей было под огнем неприятеля пехоты, и звания Героя Советского Союза был удостоен посмертно. А вот Жуков, командовавший всеми войсками у Баин-Цагана, уцелел. И мог пить на Тверской коньяк и нарзан, сидеть в ресторане с друзьями и любимой женщиной (в Москву Георгий Константинович вернулся вместе с женой). И наград у него к тому времени было ровно столько же, сколько у майора из поэмы: пять орденов и Золотая Звезда. Среди орденов был один Красного Знамени, два Ленина и две «больших монгольских звезды», полученных за Халхин-Гол: ордена Красного Знамени Монголии и Тувы. Эти два последних по размеру действительно были очень большими, значительно больше советских орденов, и имели форму звезды. Для полноты картины упомянем юбилейную медаль «XX лет РККА», которой Жуков вместе со многими другими командирами Красной Армии был награжден в феврале 1938 года.



Попробуем определить, когда же именно наш герой вернулся из Монголии в Москву и когда произошла его первая встреча со Сталиным. Из жуковских мемуаров следует, что вызов пришел в начале мая. Также и в составленных в 1957 году «Кратких биографических сведениях» о маршале временем окончания его службы в Монголии указан апрель 1940 года, с апреля по июнь Жуков числится в распоряжении наркома обороны, а с июня — командующим Киевским особым военным округом. В «Личном листке по учету кадров», заполненном Жуковым в 1948 году, окончание службы в Монголии датировано апрелем, а вступление в командование войсками КОВО — маем 1940 года. М.М. Пилихин утверждает: «В мае 1940 года Георгий телеграфировал нам в Москву: „Будем 15 в Москве. Встречайте. Жуков“. На автобазе (НКВД. — Б.С.), где я работал, стоял „оппель-кадет“ Марины Расковой. Я попросил у нее машину — встретить Г.К. Жукова с семьей из Монголии. Разрешение получил, и мы с Клавдией Ильиничной и дочкой Ритой поехали встречать Георгия с семьей на Ярославский вокзал. Пришла машина и из Наркомата обороны. Подошел поезд, и мы пошли к вагону, в котором прибыл Жуков с семьей. Но он уже шел нам навстречу, с первой Золотой Звездой Героя Советского Союза на груди и орденами Монгольской Народной Республики. Он с большой радостью обнял нас и сказал: „Вот мы опять все вместе!“



Через несколько дней Жуков был принят И. В. Сталиным. Г.К. Жуков подробно доложил ему о защите Монголии от японских захватчиков. Сталин предложил Жукову должность командующего Киевским особым военным округом. Георгий пригласил меня провести отпуск в Киеве. Пробыл я у него около месяца, знакомился с городом. Ездили с Егором на охоту, он отлично стрелял».



Жуковский адъютант в Монголии М.Ф. Воротников пишет, будто Георгий Константинович уехал в Киев в апреле 1940 года. Вероятно, здесь характерная ошибка памяти. Для Михаила Федоровича отъезд Жукова из Улан-Батора ассоциировался с его назначением в Киев. Вероятно, конец апреля — это фактическое время отбытия Георгия Константиновича из Монголии.



Дочь Жукова Эра вспоминает: «Из Монголии в Москву мы летели уже самолетом вместе с папой. Для нас всех это было первое воздушное путешествие, и мы очень волновались. В Москве нас разместили в знаменитой в те годы гостинице „Москва“, где мы прожили более месяца, вплоть до получения папой нового назначения в Киев и отъезда туда».



Казалось бы, между свидетельствами М. М. Пилихина и Э.Г. Жуковой есть одно вопиющее противоречие. Михаил Михайлович рассказывает о том, что его двоюродный брат вернулся в Москву поездом, а Эра Георгиевна настаивает, что возвращались они все самолетом, и вполне можно верить, что первое воздушное путешествие не могло не запомниться ей на всю жизнь. Думаю, однако, что на самом деле никакого противоречия тут нет. Просто от Улан-Батора до Улан-Удэ Жуковы действительно летели на самолете, чтобы не трястись 600 километров на автомашине по пыльной проселочной дороге. От Улан-Удэ же ехали до Москвы поездом, с комфортом, в одном, а то и в двух отдельных купе первого класса, украшенных красным деревом и бархатом. Как мы помним, Александра Диевна с детьми добиралась от Москвы до Улан-Удэ семь суток. Очевидно, обратный путь занял столько же. Еще день потребовался, чтобы добраться от Улан-Батора до Улан-Удэ самолетом (не прямо же к отходящему поезду Жуковы прилетели!). Следовательно, путешествие от Улан-Батора до Москвы должно было занять не менее восьми дней. Если Георгий Константинович выехал из Монголии в конце апреля или в самом начале мая, то в столицу он должен был прибыть где-то между 7 и 10 мая, но никак не 15-го числа. Хотя, конечно, мог задержаться в Улан-Удэ или где-то еще в пути. Может быть, М.М. Пилихин ошибся, когда говорил о приезде брата в Москву именно 15-го числа? Да и слова Э.Г. Жуковой о том, что они прожили в Москве больше месяца. Прежде чем вместе с отцом отправились в Киев, как будто согласуется с более ранней датой приезда в Москву. Ведь в Киев Жуков отбыл около 15 июня.



Посмотрим, когда мог состояться прием Жукова Сталиным. В журнале посетителей кремлевского кабинета вождя первый раз Георгий Константинович упомянут только 2 июня 1940 года. Жуков был у Сталина и на следующий день, 3-го числа, а затем 13-го. Более они в 1940 году, если верить тетрадям записи посетителей, не встречались. Однако до сих пор не опубликованы журналы, где фиксировались посетители сталинских подмосковных дач. Кроме того, у историков нет уверенности, что сохранились все тетради с записями, и вообще, что в журнал заносились все посетители. Поэтому нельзя утверждать, что Иосиф Виссарионович и Георгий Константинович не встречались раньше, в мае 40-го.



В мемуарах Жуков оставляет у читателей впечатление, что до отъезда в Киев он лишь однажды виделся со Сталиным. Но легко убедиться, что в действительности это не так. Даже если принять, что первая встреча состоялась только 2 июня, всего до отъезда в Киев Жуков приходил к Сталину как минимум три раза. Очевидно, в «Воспоминаниях и размышлениях» маршал, вольно или невольно, содержание нескольких своих разговоров со Сталиным свел к одному. Попробуем понять, что из приведенного в жуковских мемуарах собеседники могли говорить друг другу в то или иное время.



Интересно, что Жуков высказывает Сталину свое удивление пассивным характером войны на Западе. Напомню читателям, что германское наступление здесь началось 10 мая 1940 года, и уже 11 мая Жуков узнал бы об этом из газет. В таком случае, первое свидание Жукова и Сталина должно было произойти не позднее 11 мая. Иначе жуковские слова об отсутствии активных боевых действий между германскими и англо-французскими войсками годились бы только для пьесы театра абсурда, а не для разговора с всесильным советским вождем. Если же Георгий Константинович, действительно, приехал в Москву только 15 мая, как утверждает М.М. Пилихин, то их встреча со Сталиным никак не могла произойти ранее 17-го числа того же месяца, поскольку и Жуков, и его двоюродный брат свидетельствуют, что с момента приезда до вызова в Кремль прошло несколько дней. Однако мне все-таки кажется наиболее вероятной дата первой встречи Сталина и Жукова не позднее 11 мая 1940 года. Но она могла произойти, с учетом времени отъезда Георгия Константиновича из Монголии, и раньше, 10-го или даже 9-го мая. И вот почему. В день встречи Сталин или уже знает о начавшемся германском наступлении, или уверен, что оно вот-вот последует. Немцы известили его о вторжении во Францию, Бельгию и Голландию утром 10 мая, практически одновременно с началом наступления, но Иосиф Виссарионович мог узнать о планах Гитлера и несколько раньше, из донесений разведки. Характерно, что Сталин предупреждает Жукова, что Чемберлену и Даладье очень скоро придется расплатиться за свою близорукую политику. Генерал же еще ничего об этом не знает и потому рассуждает о «странной войне» на Западе.



Сталин также сообщает Жукову, что Ворошилов снят с поста наркома обороны и заменен Тимошенко. Создается впечатление, что об этих важных кадровых перестановках в военном ведомстве Георгий Константинович еще не знает. Тогда встреча вообще должна была состояться не позже, чем утром 8-го мая. Ведь уже к вечеру этого дня Жуков не мог не знать о смене руководства наркомата обороны.



Вот о назначении Жукова командующим Киевским округом Сталин, по всей видимости, сообщил ему не на майской встрече, а позднее, 2 или 3 июня. Сразу же после этих встреч вышел указ о присвоении Жукову звания генерала армии. Командующий наиболее мощным по количеству войск и техники военным округом должен был иметь и соответствующее звание. Кстати сказать, командующий соседним Белорусским (позднее Западным особым) военным округом Д.Г. Павлов стал генералом армии только восемь месяцев спустя, в феврале 41-го. Вполне вероятно, что при первом свидании Сталин предложил Жукову подумать над предложением возглавить КОВО, а на одной из последующих встреч уже объявил ему об окончательно принятом решении.



Буденный в своих мемуарах рассказал, как было решено назначение Тимошенко вечером после первомайского парада, на даче у Сталина, где на праздничный ужин собрались члены Политбюро и высокопоставленные военные:



— Одного товарища народ прозвал железным наркомом. Вы не знаете, кого я имею в виду? — усмехнувшись в усы, спросил Сталин.



— Климента Ефремовича! — раздалось несколько голосов (вообще-то «железным наркомом» обычно именовали Ежова, но после смещения Николая Ивановича с поста главы карательного ведомства осенью 38-го этот титул перешел к Ворошилову, впрочем, ненадолго. — Б. С.).



— Ну, вот его и попросим принять руководство всей оборонной промышленностью, точнее — всем производством на нужды армии. А пост наркома обороны предложим… — Сталин обвел глазами присутствующих, — предложим тов. Тимошенко.



Сталин, хотя и подсластил горькую пилюлю отставки для Ворошилова, назначив бывшего луганского слесаря главой новосозданного Комитета обороны, курировавшего все отрасли промышленности, работающие для военных нужд, не удержался от скрытой иронии: «железному наркому» можно только за производством железок надзирать (благо — слесарь по гражданской профессии), а не Красной Армией командовать. Полководец-то из «друга Клима» никакой — финская война это хорошо доказала.



После предложения Сталиным кандидатуры Тимошенко за столом воцарилось неловкое молчание. Когда-то ведь новый нарком командовал дивизией в будённовской Первой Конной, а теперь становился начальником своего бывшего командарма, занимавшего посты командующего Московским военным округом и заместителя наркома обороны. Затянувшееся молчание прервал Молотов:



— Семен Михайлович может гордиться. Выдвигаем в наркомы человека, воспитанного Первой Конной.



— Мы учитывали этот момент, — заметил Сталин. — Товарищ Тимошенко — бывший подчиненный маршала Буденного (через несколько дней Семена Константиновича тоже сделали маршалом. — Б. С.). Доморощенные стратеги, конечно, будут строить разные предположения, но партия не может равняться на отсталые элементы. Товарищ Буденный не будет на нас в претензии. Нагрузку он несет большую, и, видимо, придется еще добавить. Ну, а товарища Тимошенко и начальника Генштаба попросим какое-то время заняться исключительно боевой подготовкой войск, учтя опыт финской войны.



— Два Семена, два конармейца сработаются, — подвел итог обсуждения Калинин.



Сталин был мастером создания систем «сдержек и противовесов», устраняющих любые потенциальные угрозы своей неограниченной власти. Вынужденный отказаться от преданного и недалекого Ворошилова, доказавшего полное несоответствие посту главы военного ведомства, Иосиф Виссарионович поставил на его место более молодого военачальника, в личной преданности которого не был полностью уверен. Почему же он предпочел Тимошенко тому же Буденному, который Сталина искренне любил? Вряд ли главную роль сыграло тут недостаточное знакомство Буденного с условиями современной войны. Семен Михайлович рассказывает в мемуарах, как при обсуждении в наркомате обороны вопроса, какой должна быть башня у нового танка Т-34, честно признался: «Я в танках мало что смыслю. Тут слово за специалистами». Но Тимошенко в танках смыслил не больше Буденного. Важнее было другое. У командарма Первой Конной со времен гражданской сохранялась немалая популярность и в войсках, и в народе. Еще в 1923 году Ворошилов писал Сталину, что Буденный «слишком крестьянин, чересчур популярен и весьма хитер… В будущем, в представлении наших врагов, Буденный должен сыграть роль какого-то спасителя (крестьянского вождя), возглавляющего „народное“ движение… Его необходимо использовать для революции целиком и полностью». Клим тогда с тревогой сообщал, что «на вопрос молодому красноармейцу, за что он будет драться, последний ответил: „За Буденного“. Ворошилов еще в 20-е годы опасался назначения Буденного наркомом земледелия, поскольку „бросать Буденного в крестьянско-земельную пучину было бы сумасшествием“. А если сейчас, в 40-м, назначить Буденного наркомом обороны, то красноармейцы могут пойти в бой: „За Буденного“, а не „За Сталина“. Доверять такому человеку руководство одной из самых мощных армий мира Сталин опасался. Неизвестно еще, как повернутся события. Вдруг придется пережить кризис типа коллективизации или новые военные неудачи, вроде финской. Как тогда себя поведет Семен Михайлович? Не захочет ли отправить Иосифа Виссарионовича на заслуженный отдых, а то и прямо в небесный штаб к врагу народа Тухачевскому? Лучше оставить Буденного вторым по значению человеком в наркомате обороны. Все равно Тимошенко не сможет всерьез командовать своим бывшим командующим. Буденный фактически будет от него независим и в случае чего доложит о любых подозрительных шагах нового наркома.



Тимошенко в своем приказе № 120, где ставились задачи войскам на летний период обучения 1940 года, требовал: «Учить войска только тому, что нужно на войне, и только так, как делается на войне». Во исполнение этого требования он распорядился на маневрах и учениях использовать только боевые патроны и снаряды. Это привело к росту числа убитых и раненых в рядах Красной Армии в мирное время. Семена Константиновича это нисколько не смущало. Он твердо верил, что эти потери неизбежны и необходимы, поскольку позволят уменьшить неизбежные потери в будущей войне. Буденный был здесь с Тимошенко солидарен и с одобрением писал в своих мемуарах о нововведениях по ужесточению условий боевой подготовки. Правда, как свидетельствует Семен Михайлович, идея обстреливать войска на учениях боевыми снарядами принадлежала самому Сталину. Он будто бы заявил Тимошенко и другим военным:



«Я не признаю такие маневры, где солдаты все делают условно — и стреляют, и наступают, и даже условно роют окопы. Люди должны учиться так, словно они ведут настоящий бой. И для этой цели не нужно жалеть боеприпасов. Только в сложной обстановке боец научится действовать уверенно и мужественно». Кто-то рискнул возразить: «Так ведь ЧП могут быть». «Да, могут, — охотно согласился Сталин. — Но на войне мы понесем большие потери, если сейчас не научим бойцов владеть оружием, уметь наступать, уметь обороняться».



Толку от нововведений, как оказалось, не было никакого. В Великую Отечественную войну потери Красной Армии достигли астрономических величин, а пополнение предпочитали бросать в бой без всякого обучения, будь то с использованием боевых или холостых патронов. Наркому и заместителю наркома, придерживавшихся подобных взглядов, безусловно, Жуков должен был импонировать. Вероятно, по рекомендации Тимошенко и Буденного Сталин и назначил Жукова командовать Киевским округом. Тут сыграла свою роль и слава победителя на Халхин-Голе. Другой победитель, Штерн, в Финляндии осрамился. Теперь оставалось проверить, чего стоит Жуков. Проверить в деле, и очень скоро. Сталин ведь готовился к войне, до которой, как он думал в мае 40-го, оставались считанные месяцы, если не недели.



Уже находясь в отставке, опальный маршал 7 декабря 1963 года писал писателю Василию Соколову, будто на первой встрече со Сталиным сделал одно доброе дело: «…Рокоссовский был мой близкий старый товарищ, с которым я вместе учился, работал и всегда его уважал, как хорошего командира. Я просил Сталина освободить его из тюрьмы в 1940 году и направить в мое распоряжение в Киевский Особый военный округ, где он вскоре был мною назначен на 19-й механизированный корпус, во главе которого он и вступил в войну». Но ведь Жуков-то впервые встретился с диктатором только в мае 40-го, а Рокоссовский был освобожден из заключения в начале марта 1940 года, в последние дни финской войны, о чем он и сообщает в мемуарах. До находившегося в Монголии Жукова могли и не дойти известия об освобождении друга. Но в Москве-то он уж должен был узнать, что Рокоссовского из тюрьмы давно выпустили. Ведь не при первой же встрече он озадачил Иосифа Виссарионовича столь деликатной просьбой! Наверняка освобождения Рокоссовского добился сам нарком Тимошенко, под началом которого Константин Константинович долго служил в 4-й кавдивизии и 3-м кавкорпусе. Кстати сказать, тогда же, в марте 41-го, был освобожден будущий генерал армии А.В. Горбатов и еще несколько военачальников. Делалось это по представленному Тимошенко и утвержденному Сталиным и Берией списку, а не по рекомендации Жукова.



О том, как Жуков уезжал поездом в Киев к новому месту службы, сохранились очень любопытные свидетельства. М.Ф. Воротников приводит рассказ своего бывшего командира батальона полковника Г.М. Михайлова, ставшего на Халхин-Голе Героем Советского Союза: «Г.К. Жуков благодарил всех, кто пришел проводить его к новому месту службы. В разговоре был сдержан. Иногда шутил и говорил: „Мы еще встретимся“.



— Нам, провожавшим, — говорил Михайлов, — показалось, что Жуков расстроен, а некоторые говорили, что он даже прослезился.



— Не может быть, — возразил я.



— Нам тоже не верилось, но… ошибиться мы не могли». Через много лет Михаил Федорович нашел подтверждение михайловскому сообщению: «В одной из бесед жена М.М. Пилихина Клавдия Ильинична, включившись в наш разговор, сказала:



— Никто не видел слез Жукова, а я видела.



— Чем это было вызвано? — спросил я ее.



— Не скажу.



— Почему? Может, это очень важно. Ведь не мог же такой сильный духом человек ни с того ни с сего прослезиться.



— Не скажу.



Она упорно стояла на своем, не реагируя на наши аргументы. Разговор происходил в присутствии ее мужа Михаила Михайловича. Он предположил, что Георгий Константинович прослезился при воспоминании о Монголии. Но я не мог этому поверить, так как Жуков гордился своей миссией в этой стране».



Воротников решил разгадать тайну невидимых миру жуковских слез. Ему очень хотелось понять, почему жена Пилихина что-то скрывает. И Михаил Федорович рискнул обратиться с прямым вопросом к самому Георгию Константиновичу: «Однажды на даче маршала, улучив подходящий момент, я спросил его о причинах волнения при отъезде в Киев в апреле (в действительности — в июне. — Б.С.) 1940 года. Что значили слезы, если они, действительно» были, — радость или огорчение?



Маршал ответил не сразу…



— Меня назначили на ответственный пост — командовать одним из важнейших приграничных округов. В беседах со Сталиным, Калининым и другими членами Политбюро я окончательно укрепился в мысли, что война близка, она неотвратима. Да и новый для меня пост командующего таким ответственным приграничным округом является тому свидетельством (опять вера в собственное величие: кого, кроме него, Георгия Жукова, могут назначить командовать округом, призванным сыграть в предстоящей войне решающую роль! — Б. С.). Но какая она будет, эта война? Готовы ли мы к ней? Успеем ли мы все сделать? И вот с ощущением надвигающейся трагедии я смотрел на беззаботно провожающих меня родных и товарищей, на Москву, на радостные лица москвичей и думал: что же будет с нами? Многие этого не понимали. Мне как-то стало не по себе, и я не мог сдержаться. Я полагал, что для меня война уже началась. Но, зайдя в вагон, тут же отбросил сентиментальные чувства. С той поры моя личная жизнь была подчинена предстоящей войне, хотя на земле нашей еще был мир…».



Насчет своих сомнений: готова ли Красная Армия к войне, Жуков в беседе с Воротниковым, похоже, присочинил. Ведь в «Воспоминаниях и размышлениях» он совсем иначе передает свои мысли 40-го года: «Мы предвидели, что война с Германией может быть тяжелой и длительной, но вместе с тем считали, что страна наша уже имеет все необходимое для продолжительной войны и борьбы до полной победы. Тогда мы не думали, что нашим вооруженным силам придется так неудачно вступить в войну, в первых же сражениях потерпеть тяжелое поражение и вынужденно отходить в глубь страны». Но вот насчет слез маршал не соврал. Слезы в самом деле навернулись ему на глаза. Потому что разговоры со Сталиным не оставили у свежеиспеченного генерала армии никаких сомнений: война будет очень скоро. Жуков, действительно, не жалел солдатских жизней для достижения победы, не жалел ту серую солдатскую массу, в которой полководцу не разглядеть отдельных лиц. Но Георгий Константинович не был безразличен к тем, кого хорошо знал и любил. И прекрасно понимал, что в 6удущей войне, до которой, как думал, остались считанные недели, погибнут многие из родных и друзей, провожающих его сейчас на киевском вокзале. Через год так и случилось. Многие товарищи Жукова по Халхин-Голу, с кем сроднился в монгольских степях, сложили голову в Великую Отечественную. Был тяжело ранен М.М. Пилихин, самые теплые отношения с которым Георгий Константинович сохранил до самой смерти. В тот приезд в Москву семья Пилихиных заботилась о жене и детях двоюродного брата, который все больше пропадал в наркомате. Эра Жукова свидетельствует:



«Пилихины по старинному московскому обычаю были хлебосольны и всегда радушно нас встречали. Прекрасно зная Москву, они помогали ориентироваться в шумном незнакомом городе. Благодаря им, нам в тот приезд многое удалось повидать, побывать в театрах, и мы не так ощущали частое отсутствие отца, которого то и дело вызывали по делам».



Жуков по прибытии в Киев выехал в войска. В районе Тернополя, Львова, Владимира-Волынского и Дубно он провел командно-штабное учение. Жуков не знал, что в первые дни Великой Отечественной именно здесь, на советской территории, развернется крупное танковое сражение с неблагоприятным для Красной Армии исходом. Тогда, в июне 40-го, Георгий Константинович не сомневался, что сражаться его танкистам придется сразу же на оккупированной немцами польской территории, атакуя Краков и Люблин.



Неожиданно оказалось, что наступать придется совсем в другом направлении. Вот что написал Жуков в связи с этим в «Воспоминаниях и размышлениях»:



«Вскоре после возвращения в Киев мне позвонил нарком обороны С.К. Тимошенко и передал решение правительства о создании Южного фронта в составе трех армий для освобождения Северной Буковины и Бессарабии из-под оккупации Румынии. Командующим фронтом назначался я по совместительству…



После долгих переговоров румынское правительство все же согласилось вывести свои войска из Северной Буковины и Бессарабии, и, таким образом, дело обошлось мирным путем».



На самом деле, никаких длительных переговоров не было. Тут или сам Жуков, или редакторы его мемуаров ошиблись.



События развивались молниеносно. 26 июня СССР предъявил Румынии ультиматум с требованием очистить территорию Бессарабии и Северной Буковины, согласно переданной посланнику карте. Буковина в секретном протоколе к советско-германскому пакту о ненападении даже не была отнесена к советской сфере интересов, равно как никогда не была в составе Российской империи. Однако эти обстоятельства ничуть не смущали Сталина. Поздней ночью 26 июня 1940 года румынский посланник в Москве Давидеску был приглашен к Молотову. Советский нарком вручил ему ультиматум — в 24 часа согласиться передать СССР Бессарабию и Северную Буковину. Берлин посоветовал Бухаресту уступить, и к исходу следующего дня румынское правительство приняло советские условия. 28 июня дивизии Красной Армии во главе с Жуковым двинулись за Днестр. Георгий Константинович не без гордости описал эту, по сути, полицейскую операцию: «…Нами было установлено, что румынское правительство и командование, не выполнив обязательств, начали спешно вывозить в Румынию с освобождаемой территории все, что можно было вывезти.



Чтобы пресечь эти нарушения договорных условий, мы решили выбросить две воздушно-десантные бригады на реку Прут и захватить все мосты через реку. Двум танковым бригадам была поставлена задача: обогнать отходящие колонны румынских войск и выйти к реке Прут.



Совершив стремительный марш-бросок (около 200 километров), наши танковые части появились в районах высадки десантов одновременно с их приземлением. Среди румынских частей, местных властей, всех тех, кто стремился скорее удрать в Румынию, поднялась паника. Офицеры, оставив свои части и штабное имущество, также удирали через реку. Короче говоря, королевские войска предстали перед советскими войсками в крайне плачевном состоянии и продемонстрировали полное отсутствие боеспособности.