пятки. Шагнём с балкона, нужна только ваша помощь. И наконец отдохнём. Оттолкнёмся, подпрыгнем повыше!
Пройдоха пожал плечами. Он повторял про себя: «Пять тысяч! Пять тысяч!»
волосы. И полетим. Полёт – это встреча с любимым. Краткий блаженный миг!
— Перестань удивляться, — рассмеялся Сом. — За меня больше заплатили.
левая коленка. Сначала будет больно, зато потом – покой, тишина, воля.
Сом задрал широкую рубашку, вынул из-за пояса кольт, сунул в руки Пройдохе. Это было то самое оружие, которое отобрали у Пройдохи в полиции. Ке не задавал вопросов, каким образом оно оказалось у телохранителя господина Фу.
пятки. Долой!
«Убегу!» — подумал Ке. Сом, читая его мысли, произнес:
ладони (заламываясь). О, нет!
— Ты теперь как обезьяна в сетке. Не вздумай бежать — найдут. Считай, что тебя мобилизовали в армию. Советую научиться отдавать честь. Пошли, покажу казарму.
пупок. Я – пуп. Альфа и омега. Жизнь и смерть.
Каморка в гараже была светлой, но невероятно захламленной. Сом не утруждал себя уборкой. Он указал на голый топчан:
рот. Хотел чёрт на луну влезть …
— Твой.
пупок. А дальше?
— Уберешь комнату, белье с моей постели выстираешь.
нос. Да погодите вы! Чую запах тления, надо остановить их.
В тот же день Ке познакомился с дочкой господина, красавицей Дженни. Она пришла в гараж, легла на капот машины, задрала ноги, закурила сигарету и начала душеспасительную беседу:
уши… О вечная какофония, о ненавистные, когда же вы замолчите! Вселенная звуков, диезы и полдиезы, оттенки мелодий, дивный мир мелодий, только ты достоин быть, жить.
нос. Что вы там затеяли? Вонь, смрад. Помойка. Здесь были люди!
— Ты хочешь учиться? Я про тебя все знаю... Я умею подслушивать. И еще люблю, когда дерутся мужчины... Бенц! Бенц! Все в красных тонах... У меня эмоции принимают окраску... Я все вижу в разных цветах... Ты, например, оранжевый... Почему-то ты мне кажешься оранжевым. Наверное, потому, что ты хочешь учиться. А что толку? Я училась... Мы не принимали в свою среду серость. А теперь я пишу отцу отчеты. Он, как все китайцы, страшный бюрократ — падает на колени перед листом бумаги, если на нем написан хотя бы один иероглиф. Лучше бы я осталась в Штатах. У меня был... я тебе скажу, ты не трепач? — у меня был мальчик. Сын миллионера. Он был в меня влюблен... Он был такой голубой-голубой, вроде тебя, но ты оранжевый. Роковая любовь. Он застрелился из-за меня. Не веришь?
рот. Восстань, пророк!
член (очнувшись). Что? Подъём! Есть! (Поднимается и стоит по стойке смирно.)
Пройдоха слушал болтовню хозяйской дочки вполуха. В гараже оказался кран, поэтому не пришлось таскать воду с кухни. Он затолкал простыню, наволочку, сорочки «приятеля» в чан, залил водой, засыпал стиральным порошком. Ничего, что вода холодная, стиральный порошок отъест грязь.
уши. Да тише вы. Тише … Различаем, слышим так ясно дивные звуки, соединение гармонии и металла. Это же Шёнберг, вариации для оркестра. Божественный лязг, идиоты – поезд! Железная дорога совсем рядом. Мы спасены! Скорее!
— А мой отец черного цвета, — продолжала Дженни. — В нем есть что-то трагическое...
глаза. Видим огоньки в темноте. Кажется, это станция?
Она уставилась на Пройдоху большими подведенными глазами.
нос. Запах креозота, немного мочи, так пахнут шпалы, рядом и в самом деле – дорога.
— Оранжевый, — сказала Дженни и бросила окурок в чан с бельем. — Уберешь, — сказала Дженни, и ее глаза опять стали пустыми, как фары разбитой автомашины. — Мне жалко тебя! Ты попал к паукам. И сам станешь пауком, желтым пауком, отвратительным. Самый противный цвет — желтый, с чуть зеленоватым оттенком, и не по всему фону, а мазками... цвет стариков.
пятки. Тысяча чертей, куда же он так рванул?
Она демонстративно повернулась и, играя бедрами, как уличная женщина, пошла к выходу.
левая коленка. Всех уничтожить!
5
Василий выходит к станции, читает её название.
Я предложил господину Фу сигарету. Он поблагодарил, закурил. Мое молчание затянулось. В конце концов, я имел право задуматься, испугаться, раскаяться или приготовиться к очередному туру схватки, своеобразной китайской борьбе в стиле «пинг-понг».
василий. Донино! Вот куда я забрался. Две остановки до нашей дачи.
Господин Фу испытывал ко мне даже расположение за то, что я одолел его в приверженности к истинной традиции мистера Конфуция, попытавшегося когда-то навести в Поднебесной незыблемый порядок, но, как показало течение времени, породившего только беспорядок.
Я задал ему еще один вопрос с непосредственностью матерого констебля:
Приближается сияющая электричка.
— А зачем вы пришли ко мне?
— Видите ли, господин Кинг... — начал он задумчиво. — Я вынужден побеспокоить вас, хотя официально нас никто и не представлял, но в наше стремительное время я решился на этот шаг, рискуя прослыть невежливым...
уши. Ветер свищет, колёса стрекочут, ровный голос механической женщины. Магическое трио.
«Понесло, — подумал я. — Давай, давай!»
Василий заходит в вагон.
Я пропускал мимо ушей его извинения.
— Убили моего слугу...
Он замолчал и растаял в вопросительной улыбке. Я чудом сдержался, чтобы не вытереть внезапно вспотевшие ладони о платок. Мне необходимо было «раскачаться».
сцена шестая
— Убили вашего слугу? — удивился я и получил в ответ утвердительный кивок.
— Да, это был мой слуга. Его застрелили.
Дача. Раннее утро, брезжит первый свет.
— Вы думаете, что его убил я?
Более идиотского вопроса трудно было ожидать.
В комнате звенит будильник. Василий просыпается, идёт в сад, рвёт пионы, покрытые росой, пробирается на Дашину дачу. Дашина дача – деревянная, трёхэтажная, Даша спит на третьем этаже, в комнате с маленьким балконом. Вот туда-то и надо попасть Василию. Этажи соединены столбами, по ним и карабкается Василий.
Господин Фу от моей наивности, граничившей с шизофренией, оторопел. Он глядел мне в глаза. И если бы я не выдержал и у меня мелькнул в зрачках намек на смешинку...
— Вы замешаны в убийстве, — растягивая каждое слово, произнес господин Фу.
пятки. Наконец-то повезло! Незаметно соскользнуть.
Игра начала надоедать.
ладони. Ну, нет, будем держаться изо всех сил. Но как же мешает букет.
— Меня удивляет это обвинение... — начал я, распаляясь. — Господин Фу, вы знаете мой бизнес, я догадываюсь о вашем. Но мне нет никакого интереса вмешиваться в грязные истории. Вы меня знаете не первый год...
пятки. Оттолкнёмся посильнее – и вниз.
— Знаю... — неопределенно ответил гость.
уши. Дикари.
— Неужели вы могли подумать, что я выстрелил в человека? С какой стати? Я никогда не ношу с собой оружия. Меня интересует только информация, информация и еще раз информация. Осложнения с полицией не входят в расчеты честного журналиста.
волосы. Ветерочек, это ведь ты? Спасибо, спасибо, что пришел со мной попрощаться …
Конечно, он врал. Я вдруг почувствовал ловушку.
попа. Тяжко!
— Вы лжец! — рявкнул я, как потомственный колонизатор.
нос. Сладкий тяжёлый запах. Пион.
— Не желаю вести беседу в подобном тоне, — сказал Фу по-английски, встал и застегнул пиджак.
рот. Какой странный душистый сон.
«Врет... — подумал я. — Не уйдет».
глаза. Внимательнее, осторожнее. Вот и её окно.
ладони. Но как нам перехватиться, как подтянуться? Помогите!
Нужно было придумать что-то более увесистое, чтобы сбить его с ног.
пятки. Пытаемся, так уж и быть. Поможем неблагодарному. Оп!
ладони. Держимся, держимся, надо жить. Донести букет.
— Сядьте, господин Фу... — попросил я. — Извините. Не понимаю, что вас заставило прийти ко мне. Полиция не могла сказать подобных слов. Если бы у них было подозрение, они сами нашли бы возможность встретиться со мной. Садитесь! Извините, если я поступил грубо. Значит, вы заинтересованы в том, чтобы найти того человека? — Я задумался, шевеля языком под щекой. — Вам нужен очевидец... В данном случае этим человеком оказался я. Полиция... Вы разузнали, где меня искать. Но для этого нужно было узнать, кто я. Как вы установили мою личность?
левая коленка. Больно!
— Установили? — переспросил настороженно Фу.
правая коленка. Терпи.
— Я догадываюсь, как... Значит, я вам нужен? Точнее, вы опасаетесь, что ваш слуга... предал вас. Так?.. Логично? Угадал?
ладони. Осталось совсем чуть-чуть. Подтягиваемся!
Я вплотную «прижался» к его подозрениям, как положено в атомной войне, — самое безопасное место в непосредственной близости от противника.
пятки. Мы уже тут. Переступаем. Есть.
— Он мог продать ценные сведения? — продолжал я.
— Вам лучше знать, — кисло улыбнулся Фу.
василий (добравшись до третьего этажа, глядит в окно). Ух! Вот это да. Еле долез. Как будто что-то тянуло вниз. Пятки как свинцом налились. Почему-то хотелось отпустить руки. Но не отпустил. Спит. Какая же ты красивая, Дашка.
— О, если бы он успел!.. — Я сладострастно потянулся. — Я бы с вами разговаривал по-иному.
— Сколько вы хотите за сведения? — спросил напрямик Фу.
Форточка приоткрыта.
Я застыл. Это была непростительная неосторожность моего оппонента: нервы сдают.
— Вы в самом деле ничего не знаете? — выдавил Фу из себя.
василий. Но как закинуть букет? Надо пройти по карнизу. Перебраться на балкон. Только бы не сорваться! Ох!
— Вы от кого пришли? Не от мадам ли Вонг?
волосы. Летим! Прямо над пропастью! Любимый, ты здесь?
— Не шутите неосторожно, — ощетинился гость.
член. Ой.
— Я и не собираюсь шутить, — ответил я зло. — Жаль, что нет ничего против вас. Если бы... Ваш слуга... Он мне показался неглупым парнем, только издерганным. У него почему-то белели уши. Жаль, искренне жаль, что разговор с вашим слугой не состоялся. Откровенно говоря, он вначале показался мне вымогателем. Но когда я услышал выстрел...
пуп. Вася, не подведи!
— Кто вас свел?
ладони. Работаем, стараемся, всё получится.
— Позвонили в редакцию... Последовал второй звонок. Я приехал. И вы еще спрашиваете...
попа. Пр-р … Хр-р! Мр-р!
— Зачем вы убежали из гостиницы?
— Во-первых, ушел. Во-вторых, как бы вы поступили на моем месте? Встречаетесь с человеком, не успеваете даже спросить его имени, как раздается выстрел... Кто же его убил? Ваши люди?
Василий добирается до цели. Встаёт на балкон, осторожно опускает в форточку букет. Букет приземляется на подоконник.
— Не мои, — сказал Фу.
— Так... — Наступила очередь удивляться мне. — Вы не знаете, кто звонил в редакцию? Разве вызов делался без вашего согласия?
василий. Спасибо, ножки, не подвели. (Обращается к рукам.) Спасибо, ребят.
— Моего? — вскочил господин Фу. — Вы клевещете на меня.
левая коленка. Невероятно! Впервые в жизни он нас поблагодарил.
— Вы не знаете, кто меня свел с вашим покойным слугой?
правая коленка. Всему своё время.
— Нет!... Клянусь!
— Дженни, ваша дочка! — сказал я, давая понять гостю, что в случившемся виноват прежде всего он сам, вернее, его род.
Уши тихонечко напевают.
Господин Фу начал медленно приподниматься с кресла...
ладони. Васенька, мы с тобой.
пятки. Да мы, в общем, тоже. Погорячились …
Вася смотрит на Дашу, потом на сад сверху. Член смущённо улыбается красоте.
попа. Гор! Лобадень! Пинь-пинь.
нос. Огуречный запах рассвета.
глаза. Зажигаются звуки. Плещется радугой утренняя земля.
уши. Небо пахнет водой. Сосны слегка охрипли. Рыхлые вздохи облаков. Лиловые ливни птичьих песен.
нос. Светло-жёлтые пушистые запахи недавно вылупившихся птенцов.
уши. Возгласы флоксов, горение лилий, свет так и тянет мысочки лучей, танцует Брамса.
волосы (колеблемые ветром). Наконец ты со мной, ветерок, как мне спокойно, мирно.
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
нос. Как легко и весело вы прикасаетесь ко мне. Ой, щекотно!
подмышки. Хи-хи.
руки (раскрывая объятие). Как славно, что все помирились. Пора перестать сражаться с ним и друг с другом, перейдём перевал переходного возраста вместе.
1
рот. Клади картошку в окрошку, а любовь …
попа. Труляля. Пык-прык. Скок.
Когда я вернулся к друзьям, слегка подпивший Боб, топорща усы, как кайзер, разглагольствовал на тему об эпохе Великих географических открытий.
член (чётко). Всегда готов.
Я прервал Боба:
ладони (дирижируя). Вместе!
— Может, вас все-таки интересует, кто приходил?
все хором. Я люблю тебя. Я люблю тебя. (С расстановкой.) Я тебя люблю.
— Господин Фу, — сказал Боб и показал на визитную карточку, валявшуюся на столике. — А кто такой Фу? И зачем он приходил?
— Он хозяин парня, которого убили, — сказал я, — пришел узнать, успел ли покойный передать какие-либо записи или адреса...
девичий голос. Это ещё что? Пиончики … Мои любимые цветы. Васька! Что ты делаешь на моём балконе?!
— Ты сознался?
— Не возникло желания, — ответил я и налил рюмку коньяку. — С тобой трудно говорить... У нас разная амплитуда колебания мыслей.
Занавес
— Я чувствую, что мешаю, — заявила Клер, встала и, поцеловав меня в лоб, как ребенка, вышла из комнаты.
Боб моментально стал трезвым — это он умел. Точно у него был клапан, и, когда дело доходило до серьезного, он нажимал на клапан, пары алкоголя улетучивались, и его сознание становилось ясным.
Александр Архангельский
— У тебя есть фотоаппарат? — спросил я.
Крупный план
— Как всегда.
— Пошли. Займемся работой.
Ранним утром они прилетели в Архангельск – звонкий, холодный. Возле деревянного особняка Суркова записали дурацкий стендап. Смуглый ведущий с трёхдневной щетинкой, обмотанный ярко-оранжевым шарфом, долго ходил вдоль забора и зубрил невыносимый текст: мы находимся в том самом городе, который … гордится и помнит … и буквально за моей спиной … уберите этих чёртовых детей из кадра … мы находимся в том самом городе, который … Девушка-координатор, плотная, в розовой тесной футболке, подбежала с модным термосом, напоила ведущего чаем. Ведущий успокоился, размяк. И снова пошёл вдоль забора, уверенным прыгучим шагом:
Прежде чем подняться к себе, я зашел в прихожую, отодвинул ящик для обуви, вынул дневники Пройдохи, затем мы забаррикадировались на втором этаже, завесили окно и начали работать.
– Город, который помнит и гордится …
Миниатюрный фотоаппарат Боба щелкал беспрерывно. Мы его закрепили на перевернутой скамейке. Я листал страницы. Мы отсняли шесть кассет.
Крикнув “Было!”, Митя наспех прописал фоны́, крупным планом взял табличку музыкальной школы, честно отработал скучное задание. Технику сгрузили в праворульку, неизвестно как попавшую на севера́, и поехали “на историческую родину великого учёного, поэта, патриота Ломоносова, восторг внезапный ум пленил, ведёт на верх горы высокой”.
— Куда их спрячем? — спросил я.
Приличная дорога быстро кончилась. Подкидывало на ухабах; комары плотоядно зудели; девушка-координатор пшикала пульверизатором: машина пропахла лавандой и хвоей, дышать было нечем, но комары не собирались умирать. Крупный неухоженный видеоинженер, от которого разило перегаром (накануне он работал в подмосковной Жуковке, на презентации каких-то крымских коньяков), спрятался в похмельный сон; водитель слушал вечных “Тату”, нас не догонят, нас не догонят, нас не догоня-а-а-ат. А Митя мрачно смотрел на дорогу.
— Положу среди неиспользованных.
— Как потом найдешь?
Тут было нечего снимать! Кусты-недомерки, куцые берёзки, плоская усталая земля. Идеально для артхаусного фильма, никуда не годится для дока. Дёрнуло их заявиться в июне, когда всё бестелесное, неразличимое, как буддийское молитвенное пение … Знал бы, отказался наотрез. Он вообще попал сюда случайно: заскочил на студию за гонораром и в бухгалтерии наткнулся на Сладкова, у которого свалился с гриппом оператор.
— Найду... Если довезем до редакции.
– Митька! Ты мне должен за Колумбию с Венесуэлой! – завопил Сладков. – Мог отправить Иванову, а выбрал тебя.
— В редакцию мы повезем и дневники... — Я не договорил.
– И?
За дверью послышался чуть слышный шорох.
– Ты пока не семейный.
Я бросился к двери, повернул ключ. В конце коридора мелькнула тень.
– И?
— Кто там?
– Съёмок мы тебе не ставили, как знали.
– И?
Я, перепрыгивая через ступеньку, скатился вниз. В холле служанка обтирала пыль с полок щеткой из птичьих перьев.
– Завтра вылет в семь. В пять встречаетесь у входа в Шарик, не проспи.
— Кто здесь был?
Митя не стал отбиваться; его всегда охотней брали за границу, где он только ни был, от Австралии до Болливуда, а хотелось взглянуть на глубинку, за пределом больших городов. Тем более Сладков пообещал удвоить цену. И вот – низкорослая рябь, тусклое неразличимое пространство, что тут можно дать на крупняках?
Служанка улыбнулась и пожала плечами.
— Я убирала окурки и бутылки.
Как положено, на полпути их праворулька дёрнулась и замерла.
Я вернулся к себе.
Водитель, сладостно проматерившись, залёг под капот. Справился часа за полтора. Но местные предупреждали: после восьми приезжать бесполезно, все разъедутся по деревням, некому будет селить; не успеете – являйтесь с утра. Пришлось заселяться на трассе. В придорожном отеле обнаружился один свободный номер; девушке-координатору досталась старая пружинная кровать с полосатым матрацем тюремного вида, мужикам принесли раскладушки.
— Что случилось? — спросил Боб, рассовывая отснятые кассеты.
Водитель вытащил из чёрного клеёнчатого рюкзака просторный бутерброд, завёрнутый в отмокшую газетку, сел за широкий подоконник, поужинал, запил кипячёной водой из титана. После чего старомодным движением, поворачивая в воздухе будильник, завёл советский механизм. (Митя даже облизнулся, вот бы в кадр.) Натянул повязку на глаза и замотался в серую невысохшую простыню. Комары плотоядно зудели, только водитель не слышал. Он спал.
— Показалось, что кто-то подслушивал.
— Мания преследования, — ответил Боб. — Какие будут приказания?
Остальные спустились на первый этаж в кафе. Длинные сосновые столы, толстые расшатанные стулья, лакированная жёлтая вагонка; всё проморено густой олифой, из каждой свободной розетки торчит фумигатор. В простенках – застеклённые картинки из журналов, порнографическая радость дальнобойщика: силиконовые девушки на корточках, парни с перекрученными жилами. И советская латунная чеканка: по краям виноград, в центре витязь в тигровой шкуре, царица Тамара и горная речка.
— Требуется сжечь рукописи. Я без тебя не сориентировался. Сутки стучал на машинке, настучал три экземпляра. С ними как с гробом.
Они заказали шашлык и дешёвое пиво в двухлитровой пластмассовой бутылке, которую они именовали “сися”. Предпочли бы, конечно, вина, но ведущий повертел единственную здешнюю бутылку и сказал актёрским голосом:
— Ладно, — рассмеялся Боб. — Через пятнадцать минут действуй. Служанка будет в угловой комнате. Клер сказала, чтобы я располагался там. А хозяйку не подозреваешь?
– “По-ме-роль”. Хорошее вино, достойное. Второго года. Это славно. Сла-авно. Но ведь скисло всё давно уже, я прав?
— За Клер ручаюсь. Мы друзья.
– Вы лучше водочки возьмите, – предложила гладкая барменша, беззастенчиво глядя в глаза покупателю.
— Тебе лучше знать. Я пошел.
– Водочки. Но вот вопрос: а как тут с кладбищем? Недалеко? Приедут сразу?
– Ну, они же пьют. И живы.
2
За соседним столом отдыхали водилы: шашлык, промасленные чебуреки, двухлитровая коробка сока, украинская горилка на бруньках. Все рослые, светловолосые: порода. Пили мрачно, тяжело, не чокаясь, словно отрабатывали долг. Настроение за их столом царило мирное; они уже растратили запас веселья, но застряли в стадии последнего покоя, когда слова не складываются в предложения, а злоба ещё не пробилась.
Кухня характеризует женщину. Женщине свойственно окукливание — это запрограммировано в ее генах. Наряды, обстановка в комнатах — вкусы преходящие. Чтобы изучить нравы, семейный уклад, уровень развития промышленности хотя бы той же Германии конца прошлого столетия, нужно было бы заглянуть на кухню бюргера, где фаянс, огромные пивные кружки, прочие мелочи рассказали бы больше, чем все стихи поэтов «бури и натиска». Недаром археологи ищут костровища первобытных людей.
На кухне у Клер был коктейль из современных и старинных вещей. Плита на сжиженном газе — газ здесь стоит очень дорого, но тем не менее Клер обзавелась подобной плитой, хотя, как я понял, пища готовилась на обыкновенном бензине или электричестве. Всевозможные кофейники, благородные от времени... Весы-коромысла, супницы, поварешки с инкрустированными ручками. Полочки, коробочки, ящички. Точно в старинной аптеке, хотя, по сути дела, кухня когда-то и была местом хранения медикаментов — дед и отец Клер служили портовыми карантинными врачами. Высился камин. Почему именно камин был на кухне, оставалось для меня загадкой. Он-то мне и требовался. Широкий старинный камин, в который хотелось сунуть мачту старинного клипера.
Девушка-координатор почуяла неладное.
Жалко было сжигать рукописи. Вначале я рассчитывал, что есть шанс предложить их португальской полиции. Полиция обещала тысячи долларов за фотографию госпожи Вонг. Но визит господина Фу заставил изменить решение.
– Слушайте, – спросила она барменшу, – а в номере можно покушать?
– Принесём, – ответила понятливая девка. – Там у вас в углу табуретки. Ну, один посидит на кровати. Нормал?
В. начале 60-х годов, во время корейской войны, ходили слухи, что при таинственных обстоятельствах было открыто лицо «королевы пиратов». И сделал это некий Корнхайт, «австралийский турист». Его следы затерялись на Филиппинах на вилле полковника ВВС США Эдварда Лонсдейла. Был еще слух, что некий филиппинец выдал ее резиденцию здесь, в Макао, недалеко от дома Клер. Но арест подозрительной «одинокой женщины» не состоялся, помешали власти Гонконга, точнее, английская военная разведка. В печать просочились подробности загадочного происшествия. Я слишком хорошо помню участь незадачливых журналистов. Один исчез, двое улетели в метрополию и пребывают по сей день в провинциальных газетках. «Спящую собаку лучше не будить». В общем, сплошные «пчелки в чепчике».
– Будет готово – тащите!
Но раз уж я влез в эту историю и втянул в нее друзей, я доведу ее до конца. Боб поможет пристроить дневники. У него нюх как у сеттера. Иначе бы он не пошел за мной в страну Шан-Гри-Ла, конкретно, не зная зачем.
Невесело поужинав, легли. Ведущий подложил под щёку кулачок и с головой укрылся пледом; девушка-координатор растянулась на спине, расплескав по телу грудь. А Митя заснуть не сумел. Храп, зуд, сопение соседей, короткие сатиновые шторки. Он ворочался, приказывал себе уснуть – не получалось. Поискал на компе файлы с Янкой Дягилевой, закачанные перед отъездом. И как-то внезапно пробило: не слова, не музыка, даже не голос. А что-то такое, чего объяснить невозможно.
Грустно было сжигать листки. Это горела не бумага, а жизни миллионов Пройдох, Маленьких Малайцев, китайцев Мын, Толстых Хуанов. Остался последний тусклый экземпляр перевода. Я свернул его трубкой.
если мы успеем мы продолжим путь ползком по шпалам ты увидишь небо я увижу землю на твоих подошвах надо будет сжечь в печи одежду если мы вернёмся если нас не встретят на пороге синие фуражки
— Как дела? — донесся голос Боба. — Справился?
— Заканчиваю.
Без четверти час он накинул худлон, отмотал рукава, стал похож на подростка. И вышел на улицу.
— Правильно сделал. Чем меньше несешь, тем легче идти.
Собственно, идти здесь было некуда. Направо – федеральная трасса, налево – бетонка, между ними – карликовый лес, в который вреза́лась тропинка, прямая и тонкая, как стрелка на глаженых брюках. Мягкий мох светился изнутри зелёным светом. А неподвижные деревья напоминали аппликацию, наклеенную на целлулоид. В Питере белые ночи другие: дымчатый воздух, серые прямоугольники домов, жёлтые квадраты окон и стальная рябь Невы. Готовые продуманные декорации, сплошная рекламная пауза. Выставил свет – и снимай. А эта ночь была какой-то безысходной, словно природу пытали бессонницей, запрещали закрывать глаза.
— Надо убираться отсюда побыстрее.
Поначалу лес казался слишком редким, но вскоре путь загородил кустарник, за которым обнаружился военно-полевой сортир. Валялись обрывки газет, басом гудели навозные мухи. Митя ускорился, удерживая тошноту, но метров через двести упёрся в толстый ствол поваленной берёзы, потом нарисовался низкорослый ельник, а берёзы густо заплелись стволами у корней и стали похожи на сжатые пальцы. Чтобы продираться дальше, нужно было взгромоздиться на сплетение, ухватиться за толстые ветки – и спрыгнуть. Чтобы через несколько шагов опять уткнуться в перекрученные низкие стволы.
— Как ты это себе представляешь?
И комары атаковали. Как без них.
— Отсюда один выход, — сказал я. — Морем. Купим билеты на «трамвай» и утром будем в Гонконге. Там решим, что делать с материалом. Я надеюсь на тебя.
Пришлось возвращаться обратно. За это время он успел окончательно проснуться. И сообразить, что сам себе напоминает странного толстовского героя, который поехал служить на Кавказ и попал к казакам, но ни мыслей их не понимает, ни слов, затерянный мир.
— Найду применение, — пообещал Боб. — Но в порту нас перехватят. И в море могут перехватить. У тебя есть второй паспорт?
— Никогда не было. Я не аферист.
Когда он подходил к гостинице, водилы выбрались на улицу. Митя сначала решил, что отлить. Но ошибся. Они, как зомби, выстроились в идеально ровный круг, вытолкнули молодого парня в середину. И стали перекидывать его, как свёрнутый ковёр. Один пихнёт, другой подхватит, аккуратно даст под дых и перекинет следующему. Молча, безжалостно. Паренёк не сопротивлялся, не кричал, только ухал после каждого удара. Вмешаться было невозможно – кто он, один против них? Жалкий спортивный москвич, жертва столичного фитнеса.
Парень споткнулся, опустился на колени, его свалили на асфальт и по очереди стали бить ногами.
— Вместе нам не стоит ехать, — размышлял Боб. — С пленкой поеду я. И с первым же рейсом. На меня не объявлена свободная охота, я в стороне и проскочу. Потом поедешь ты...
Напряжённое кряхтение, глухие удары и тихий стон. Парень свернулся калачиком, прикрыл лицо и рёбра.
На мгновение они остановились, отдохнули и, всё так же соблюдая очередь, стали молча прыгать на него. Беззлобно и безлично выполняя неприятную работу. Когда паренёк перестал реагировать, его оставили валяться на асфальте и цепочкой поднялись по лестнице, в кафе. Мало было вам телесности, товарищ оператор? Получите, распишитесь.
— Фотокопиям без оригинала цена два пиастра, — возразил я. — Я их привезу с собой. Дневник я оставил целым.
Тут на крыльце появилась барменша. Вылила на лицо и руки избитого бутылку перекиси водорода, промокнула скомканной туалетной бумагой, отогнала облезлую дворнягу, несоразмерную, с коротким телом на высоких лапах:
— Это может стоить тебе очень дорого.
– Нах пошла, я кому, блядь, сказала, урою, будешь мне тут кровь лизать.
— Знаю. Визит господина Фу — предупреждение. Только странно, что он приходил сам.
Собака завернула длинный хвост между ног и бочком, бочком отбежала. Но остановилась метрах в десяти-пятнадцати.
Мы замолчали.