Помощник нехотя повернул голову, остановился, посмотрел надменно.
– Чего тебе?
– Где Василий Михайлович?
– Там, – Кеша вдруг расплылся в злорадной, мерзкой ухмылке. Мотнул головой. – Сзади. Догоняет.
Что означает эта ухмылка, Герда не поняла.
– А где этот… – она на мгновение замялась. – Дьявол который?
– Кто? Дьявол?.. Лысый, что ли? Шеф его увел.
– Куда? Зачем?
Кеша оскалился.
– Я откуда знаю? Начальство приказало. Перевели этого урода из общей камеры к нам в шерифскую, там еще один бродяга сидел…
– Но шериф должен их вывести! Если веганцы…
– Откуда я знаю?! – закричал вдруг Кеша. – Это вообще не мое дело! Не стой на дороге! – он отпихнул ее сторону, грубо. – Не до тебя. Вперед, вперед!
Герда отступила в сторону. Вот мелкий засранец. Ладно, потом.
Василий Михайлович отстал от своих помощников метров на пятьдесят. Он шел неторопливо, словно никуда не торопился. И шел один. Значит, заключенные… и дьявол тоже, остались на Владимирской…
Герда встала перед шерифом. Тот нехотя остановился, поднял голову. Лицо его было помятым, бесформенным.
– Василий Михайлович! Василий… – Герда замолчала. – Где этот… Дьявол? Индеец?
Шериф посмотрел на нее взглядом с хитрецой, улыбнулся. Герда внезапно поняла, что от него бьет перегаром. Словно дубиной, наотмашь.
– Василий Михайлович, вы опять?!
Шериф пьяно мотнул головой.
– Н-не твое… д-дело.
– Где он?!
Глаза шерифа были пустые. Мутные. Мертвые.
– Василий Михайлович!
– Т-тебе какое дело? Что ты вечно… л-лезешь? Ничего с ним не будет. О себе… п-подумай. Б-будешь?
Шериф достал металлическую фляжку с гербом, протянул девушке.
– Т-ты только попробуй, сразу п-полегчает… Я…
Герда не дослушала. Развернулась, обогнула шерифа и побежала вперед, на Владимирскую.
– Вот же д-дура, – сказал шериф. Покачнулся, не удержал равновесие и сел задницей между рельсами. Прямо в лужу.
Шериф поднес фляжку к губам, запрокинул… потряс надо ртом. Пусто!
Он отбросил фляжку в сторону.
– И ты д-дура, – сказал он и вдруг заплакал. Мимо брели беженцы. – И я д-дурак.
* * *
Ему снился Васильевский остров, ночь, зима и снег, падающий крупными хлопьями. Ему снился черный человек, стоящий посреди улицы, снежинки опускались на его плечи и волосы – так, что они почти уже превратились в сугробы. Слева и дальше темнел покосившийся силуэт Лютеранской церкви. Кажется, на его крыше застыли крылатые тени.
Убер пошел вперед. Веки залепляло снегом, ноги проваливались в свежие сугробы.
Почему-то было важно дойти до этого человека. Убер не знал, почему, но это… это было нужно сделать.
Убер шел.
Уже было видно, что на человеке – разодранный во многих местах рабочий комбинезон «мазута». Человек стоял спиной к Уберу, глядя на темную громаду Лютеранской церкви.
В последний момент человек обернулся.
Убер сделал шаг назад. Замер. Даже во сне он чувствовал, как холод пробежал по выбритому затылку.
– Мандела… – он запнулся, потом заговорил снова. – Юра, ты?
– Привет, – сказал Мандела холодноватым, потусторонним голосом. – А ты кого ждал… брат?
Лицо его было изуродовано. Половины лица не было, через дыру в щеке виднелись остатки зубов. Убер почувствовал дурноту.
«Твари выкопали тело и объели, – подумал он. – Они разрыли камни и сожрали его лицо». Прости, Юра. Прости, брат.
– Кого ты ждал? – повторил Мандела.
На самом деле я ждал Ивана, подумал Убер. Почему-то ему внезапно показалось, что его друг давно мертв. Погребен глубоко в тоннеле, и черви объели его лицо.
Черт. Только этого не хватало.
Мандела склонил изуродованную голову на плечо и сказал:
– На твоем месте, Убер, я бы открыл глаза. Прямо сейчас.
* * *
Стены дрогнули. Посыпалась пыль. В первый момент Убер даже подумал, что пошел снег. Прямо как в его сне…
«Черт возьми, как оказывается, давно я не видел снега!»
Бетонной крошкой попало в лицо, Убер заморгал, начал тереть глаза. БУМММ.
Далекий гул разрыва. Да что тут такое происходит?! Поспать не дают.
Он сбросил ноги с койки, сел.
– Эй, есть кто-нибудь? – позвал он, не особо надеясь на ответ.
Тишина.
Убер осторожно, стараясь не делать резких движений, чтобы не потревожить больную голову, огляделся. Бетонная конура, забранная решеткой. Судя по остаткам креплений на стене, здесь когда-то были измерительные приборы метро. Сейчас от них ничего не осталось. С другой стороны от решетки была комната местного шерифа.
Решетки заржавленные, словно навсегда забытые.
И никого.
Факт оставался фактом: местные ушли, оставив заключенных на волю веганцев. Хочешь, не хочешь – сиди.
Через решетку Убер видел заваленный хламом стол шерифа, смятую постель, на которой тот оставил рубашку. Убегая (или уползая?) шериф оставил даже горящую карбидку, желтый свет которой заливал комнату. Ну, спасибо и на этом. Дожидаться прихода веганцев в кромешной тьме было бы уже слишком.
Убер облизал пересохшие, растрескавшиеся губы. Пить-то как хочется… сушняк, брат.
На столе шерифа, словно в насмешку, стояла банка, наполовину заполненная водой. На пыльном стекле отчетливо выделялись следы пальцев.
– Что… что случилось? – сосед по камере поднял взъерошенную темную голову. Убер обернулся – и поморщился.
Таджик. Еще не хватало!
Везет, так везет. Мало того, что теперь они закрыты в местной тюрьме, так их еще и оставили на произвол наступающих веганцев. К тому же сосед – явно из теплой Азии. Мощный кисловатый запах пота распространялся по камере. Убер и сам благоухал далеко не розами, но тут уж было… хмм, чересчур.
– Ты кто? – Убер почесал нос. Таджик открыл рот… Убер продолжил: – Хотя черт с тобой, не рассказывай. Я же вижу, ты из молчаливых. Люблю таких.
Таджик закрыл рот.
– Почему я вас всегда путаю? – спросил Убер, пытаясь одновременно просунуть руку сквозь решетку как можно дальше. На стене на шурупе, вогнанном в бетон, висели ключи. Если дотянуться до ключей… черт. Далеко. Плечо уперлось в прутья, дальнейшая попытка чревата вывихом сустава. – Но ведь на одно же лицо! – продолжал рассуждать скинхед. – Что азеры, что армяне, что турки. Что, блин, итальянцы. Только Челентано уважаю. Укрощение строптивой, все дела. Сетте джорни портофино!
Провозившись, Убер так и не смог дотронуться до ключей. Черт, может, хоть проволокой какой зацепить?
– Вот сволочи, оставили все-таки нас. Забыли. Придется ждать веганцев.
Мда. Убер почесал затылок. О-очень не хотелось бы снова повстречаться с веганцами.
– Я бы определил ситуацию немного другими словами, – сказал вдруг кто-то за спиной. Голос был негромкий, прекрасно поставленный, с легкими бархатными интонациями. Убер от неожиданности даже забыл, что делает. Выругался. Повернулся. Да нет, никакого третьего. Только сидящий на кровати Таджик. Убер с подозрением оглядел соседа. Неужели это он заговорил?
– Нас оставили в живых. А могли и расстрелять, – сказал голос.
Убер присвистнул, почесал затылок. Интеллигентный дикторский голос принадлежал Таджику. Что бы это не значило.
– Слушай, Таджик, а ты откуда здесь такой умный?
Секунду или две Уберу казалось, что сейчас тот ответит «я не таджик», но тот лишь дернул щекой. Снова лег на койку, отвернулся к стене.
– Здесь есть кто-нибудь? – раздался женский голос. Знакомый. В дверь осторожно заглянула девушка с медицинской сумкой. В руке у нее был тусклый светодиодный фонарик.
Убер мгновенно оживился.
– А, сестричка!
– Вообще-то, я врач, – сухо поправила Герда.
Убер улыбнулся. Герда почувствовала приступ ненависти к этой наглой бритоголовой морде.
– И ничего смешного!
Убер продолжал улыбаться. Герда неожиданно для себя решила, что улыбка его не лишена обаяния. Она помотала головой, отгоняя непрошеные мысли. Сказала:
– Мне вас, что – кипятком ошпарить, чтобы вы в себя пришли?
Убер проигнорировал. Вместо этого выпрямился и спросил:
– Вы зачем вернулись?
Герде вдруг показалось, что он совсем близко. Проклятые ярко-голубые глаза…
– Я не могла оставить вас… здесь. Я…
Убер поднял брови.
Неожиданно заговорил Таджик:
– Извините, что вмешиваюсь в ваш полный аллюзий и игры слов высокоинтеллектуальный разговор, но не пора ли нам – как это сказать помягче? – свалить отсюда на хрен?
Убер с Гердой переглянулись. Губы девушки вытянулись в вопросительное «о».
– Чувак просто золото, – сказал Убер. – Не правда ли? – и добавил с гордостью: – Моя школа.
Глава 6
В логове
Вентшахта 523, перегон Достоевская – Лиговский проспект,
час X + 2 часа
Вдалеке капала вода. Кап, кап. Кап, кап.
Эхо от падающих капель гулко разносило эхо.
Затем появились звуки. Комар поморщился, не открывая глаз. Звуки были неприятно мягкие, рыхлые, точно угодил рукой в огромный гниющий гриб, пальцы погружаются, влага течет, вонь…
Вууух. Буль. Тыыых. Дуууу. Булх.
Пауза. Кап, кап. И снова:
Вууух. Буль. Тыыых.
Но проснуться Комар не мог. Он плыл в полной темноте, проваливался сквозь пространство и время. Огромная мягкая тьма была ему словно подушка, словно лучший друг с заботливыми объятиями…
Белесое мелькнуло перед глазами.
Комар открыл глаза и ничего не увидел. Сполохи. Цветные пятна. Сквозь багровую мглу медленно проступало окружающее пространство. Это было большое помещение. Тут и там развешаны большие черные мешки в рост человека. Комару показалось сначала, что стены медленно пульсируют, точно больной зуб. Он закрыл глаза, пережидая головокружение, снова открыл. Где я? Что случилось?
Внезапно он ясно вспомнил свой сон: блокпост, тушенка, белесые куски жира, выстрелы «Печенега», вспышки огня на медленно летящих гильзах. Раскатистый, дробный стук гильз по бетону… И Сашка Фролов… И что-то в темноте, надвигающееся на блокпост… Белесое щупальце…
Девочка…
(мертвая корова)
…с куклой. Комар вздрогнул. Холодом окатило с головы до ног.
Надо выбираться отсюда.
Он зашевелился. Перед лицом Комара была что-то похожее на прозрачную полиэтиленовую пленку. Резкий кисловатый запах…
Комар поднял руку – пленка упруго натянулась. Комар повертел головой. От долгой неподвижности все тело занемело, но главное он понял. Он висел, подвешенный к потолку в прозрачном мешке, вроде резинового. Словно гриб, выращенный на продажу.
(Мертвая корова пасется на мертвом лугу. Пам-пам.)
Выбраться из мешка! Бежать! Бежать немедленно! Приступ паники был неожиданно сильным и резким, словно удар под дых.
Он забился в мешке, закрутился на месте. Подожди, так все испортишь!
Комар заставил себя остановиться и подумать. Вращение медленно остановилось.
Голоса.
Комар замер. Медленно повернул голову, прислушался. Слух у него с детства был удивительный, друзья завидовали. Это где-то там, справа. Значит, рядом люди.
– …Исаакий.
Рокот. Чей-то мужской голос, низкий и повелительный. И при этом поразительно мягкий, словно обращался этот «кто-то» к ребенку:
– Ты пойдешь туда.
В ответ – Комар покрылся мурашками, стиснул зубы, чтобы не выдать себя – в ответ тонко заговорил плаксивый голос. Словно ребенок, отвечающий строгому взрослому:
– Леди пойдет. Честно-честно.
– Хорошо. А теперь, пожалуйста, объясни мне, что произошло.
Кап, кап. Кап, кап. И опять детский голос:
– Я не котела.
– Чего же ты не хотела?
– Не котела есть зеёный. Но я котела кушать. Леди кушала.
Спина Комара покрылась слоем льда. В этом полудетском-полубезумном голосе ему почудилось что-то знакомое.
(поиглаем?)
– Что я тебе говорил? – продолжал мужской голос. – Каких человечков нельзя кушать?
– Не помню.
– Леди!
Хнык. Хнык.
– Подумай еще раз. Каких человечков нельзя кушать?
– Лазных.
– Правильно, разных. Но каких нельзя? Ну, же!
– Зе… зеёных.
– Умница девочка. Нельзя кушать зеленых человечков. Зелёных – нельзя. Что Леди сделала? Леди кушала зелёных. А это значит, что Леди плохо себя вела. Не слушалась.
Мужской бархатный голос. Низкий, очень спокойный. И такой… заботливый.
Комар представил, кто может заботиться об этой твари, и ему поплохело.
Кап. Кап. Тыыых. Дуу. И опять кто-то дышит в темноте.
– Леди плохая, – детский голос.
– Нет-нет. Леди – хорошая девочка. Леди умница. Леди просто больше не будет кушать зелёных человечков. Договорились?
– Папа любит? – в детском голосе прорезалась надежда. Комару вдруг стало душно, тошнота подкатила к горлу, уперлась в кадык.
– Папа любит Леди. Папа очень любит Леди. А теперь… иди покушай.
Поку… что?! Комар сглотнул. Правильно он услышал? Покушай?!
Больше всего пугало даже не слово «покушай». Больше всего пугала нежность низкого голоса к жуткой твари по имени Леди. К твари, что убивала и ела защитников Владимирской. И, похоже, хранила их в заброшенном служебном помещении, как живые консервы.
Или остальные вокруг мертвы, и только ему повезло? Везение, на фиг!
Усилием воли Комар выбросил эту мысль из головы.
Так, надо успокоиться. Прийти в себя. И действовать.
Для начала вылезти из мешка. Комар уперся ладонями в прозрачную стену перед собой. Поднатужился до звона в ушах. Пленка тянулась, но не рвалась. Комар сложил пальцы острием, нажал. Еще, еще! Наконец, пленка не выдержала. С треском лопнула. Комар вывалился из мешка лицом вперед, плашмя, едва успев выставить перед собой руку, чтобы не врезаться носом.
От удара об пол в глазах потемнело. Твою мать.
Боль белой молнией прострелила через всё тело и – вылетела из плеча куда-то вправо и вверх, в темноту.
Черт. Тише!
Комар встал, прошел несколько шагов на занемевших, заплетающихся ногах и, наконец, побежал. Вслепую. Прочь от голосов.
Врезался во что-то твердое, отлетел назад. Дыхание перехватило. От ужаса задеревенело все тело. Показалось вдруг, что это всё, финал, чертова тварь добралась до него… Комар лежал в темноте, скрючившись, подтянув колени к груди… Сейчас меня будут «кушать»! Но ничего не происходило. Желтые сполохи прыгали перед глазами.
Кажется, он врезался в… точно! Это был человек в военной форме.
Веганец! Черт!
Комар перевернулся на живот и пополз, пальцы скребли по бетону. Если тут еще и веганцы…
Некуда бежать.
Сердце разогналось на триста оборотов, в голове стучало. В следующий момент его рука наткнулась на что-то металлическое, рефлекторно отдернулась…
Комар застыл, пережидая. Видимо, сбитая с накатанной колеи неожиданным препятствием, паника отступила. Теперь нужно глубоко вдохнуть и досчитать до десяти.
Раз, два, начал он считать. Три, четыре… Пять, шесть.
Сердце стучало. Семь, восемь. Девять. И десять.
Комар протянул руку к темному пятну впереди. Аккуратно сжал пальцы. В ладони оказалось нечто металлическое, с острыми краями. Угловатый корпус, рыжачок. Это же… Комар не поверил сам себе. Это фонарь! Простейший динамо-фонарик. Комар взял его правильно и несколько раз сжал рычаг. На короткое мгновение вспыхнула маленькая лампочка, тут же погасла. Исправен, только давно не заряжался.
Вот это да. У кого-то из висящих в мешках при жизни был динамо-фонарик. Который не требует батареек, только знай, работай пальцами.
Комар почти успокоился.
Потом начал вставать. Встал, отряхнулся. Глаза уже привыкли к темноте, он различал смутные очертания предметов вокруг.
Комар повернулся.
Перед ним был человек в полной веганской форме. Голова его была откинута на плечо, глаза широко открыты. Словно веганец задумчиво разглядывал Федора Комарова и даже собирался сказать что-то остроумное. Комар медленно подошел, поднес фонарик ближе… Нажал старт. На мгновение зажегся свет. Комар отшатнулся. Глаза веганца были белые и мутные.
Мертвые.
«Леди очень плохо себя вела», вспомнились слова, сказанные низким мужским голосом. Вот что голос имел в виду.
Остроумно, блин.
К сожалению, для веганца время остроумных шуток осталось далеко позади.
Видимо, кроме владимирцев, проклятая тварь угробила и нескольких веганцев-солдат. И развесила сушиться про запас, здесь, в логове…
«…исакий. Пойдешь туда». Временном логове?
Шуууух, ш-шууух. Комар застыл. Шорох бетонной крошки. Сюда кто-то двигался.
Кто-кто… Комар медленно опустил фонарь и поежился. Кто-то очень большой.
И голодный.
– Кто там? – детский голосок. Комар вздрогнул всем телом.
Да, для веганца время остроумных шуток закончилось. Зато для Комара – только началось.
Он поднял руку и коснулся лба. Холодная испарина.
(поиглаем?)
– Кто там? – снова спросил детский голос. От звука этого голоса зашевелились волосы на затылке. Комар отступил от веганца… замер…
Куда спрятаться?! Куда бежать?!
Шорох все приближался. Что-то огромное, тяжелое, мягко двигалось в темноте к нему, к Комару.
– Где ты? Человечек! Давай поиглаем. Ну, пожа-а-ауста!
Комар представил, как там, на одном из щупалец огромной твари, свисает хрупкое тело девочки лет пяти… Глаза как кровь…
Представил – и побежал.
Глава 7
Бегство из рая-2
Станция Площадь Восстания, час X + 2 часа
– Рассудок, плачь, ты – колокольчика рыданье. Ведь караван моих надежд…
Ахмет дрогнул лицом, уперся ладонью в холодную бетонную стену.
– …уходит в дальнее скитанье…
Желудок мучительно сжался, Ахмет напряг мышцы, чтобы не обделаться – позорно, недостойно мужчины и правителя.
Царь. Я царь.
Тогда и веди себя, как царь.
Он снова почувствовал, как стены сжимаются вокруг него, словно в спазме. Словно взбунтовалась не только его прямая кишка, а этот тоннель – длинный, ледяной, темный, – изгибается и сжимается вокруг него, Ахмета, как податливая, упругая резиновая кишка.
«Я внутри червя, – подумал он внезапно. – Мы все живем внутри гигантского червяка».
Который прогоняет через себя землю и грязь, кубометрами и кубометрами – чтобы в итоге переварить кого-то вроде него, маленького мальчика Ахмета, который называет себя царем Площади Восстания.
«Когда я наконец вырасту и начну ощущать себя взрослым?»
– Мой господин, – старик Мустафа неслышно материализовался рядом, протянул полотенце. Ахмет вздрогнул, с усилием оттолкнулся от стены. Хватит, хватит, приди в себя. Взял полотенце и вытер холодное, лишенное чувствительности, словно бы пластиковое лицо.
Касание шершавой жесткой ткани полотенца привело его в чувство.
Давай, Ахмет. Давай, царь. Ты взрослый. Действуй.
Он в последний раз провел полотенцем по лицу, затем бросил его Мустафе. Лови, старик.
Тот неловко, узловатыми старческими пальцами, поймал. И тут же выронил. Наклонился поднять. Ахмета на мгновение охватил гнев. Чертов старый болван! Толку от него…
Ахмет замер.
Мустафа смотрел на него в упор. Когда понял, что замечен, отвел взгляд. Обычной покорности в этом взгляде не было. Ни на грош. Куда подевалось извечное: «Да, господин. Как прикажете, господин»?
– Молодой господин, – Мустафа снова посмотрел на него. В этот раз обычным, вопрошающим взглядом старого слуги. – Нам лучше не задерживаться.
Ахмет помедлил и кивнул.
…уходит в дальнее скитанье.
Он заставил себя встряхнуться.
– Быстрее. Рустем!
Прежде чем покинуть станцию, нужно было пройти блокпост приморцев. Они ждут нападения из тоннеля, а не со стороны станции, но – все равно. Задача непростая. Тем более сейчас, после объявления военной тревоги…
– Быстрее! – он шагал по платформе.
Позади хрипло, с присвистом дышал Мустафа.
Голова болела. Ахмет потер висок, там билась набухшая вена. Отец под конец жизни мучился давлением, слабел на глазах. А ведь когда-то лично выходил на поверхность вместе с диггерами. И даже однажды взял с собой маленького сына, его, Ахмета Второго. Отец был сильный. Маленький Ахмет считал тогда, что его отец – круче всех на свете. Даже круче мифического Блокадника. Или того чудовища…
Ахмет сглотнул. Он вдруг снова, до мурашек в затылке, вспомнил тот выход с отцом на поверхность. Целая бригада диггеров охраняла их тогда. Отца, грузного, тяжелого, с оружием. И его – десятилетнего мальчишку в противогазе. И как они встретили… это. И как бежали в ужасе.
Зловещая, огромная темная фигура, шагающая по забитой ржавыми машинами улице.
По Невскому проспекту.
Скрежет раздавленных машин.
Треск и звон лопающегося стекла. И запах метана – сильный, раздражающий (откуда он в противогазе?). Жуткая, химическая вонь, словно выжигающая слизистую носа. Скорее всего, это просто иллюзия. И никакого запаха на самом деле нет…
Но фигура идет. Шагает. Две ноги. Словно человек на ходулях.
Только это был не человек.
Ахмет моргнул. Открыл глаза. Черт, почти задремал. Нервы.
Похожа на человека. Две руки, две ноги… Только намного больше человека. Где-то вровень с памятником толстому хмурому мужику на толстом хмуром коне. Тому, что высится перед Исаакиевским собором. Александр Третий, кажется? Или Второй?
Царь. Коллега, блин.
Выстрелы, смолкнувшие было, зазвучали с новой силой. Потом опять что-то взорвалось. Пол дрогнул под ногами. Бетонная крошка посыпалась сверху. Интересно, сколько продержатся позиции приморцев? Ахмет желчно усмехнулся. Чтобы выйти к блокпосту в сторону Гостинки, нужно пересечь платформу. В другое время это было бы самоубийством. Ахмета сразу бы вычислили. Взяли бы под арест, а там обнаружилось бы, что комендант убит, а рядом труп, очень похожий на труп царя Восстания… То, что должно было спасти Ахмета в будущем, сейчас могло обернуться для него доказательством вины.
Но начавшаяся стрельба все изменила.
Сейчас вся станция гудела в панике. Толпы желающих покинуть Площадь Восстания. Вот уж не думал, усмехнулся Ахмет, что буду радоваться тому, что с моей станции бегут.
Но тут, в общей неразберихе, когда толпа беженцев пытается пробиться в тоннели, ведущие к Гостинке, Владимирской и Чернышевской… Все складывалось как нельзя лучше. Ахмет кивнул Рустему и Мустафе. Телохранитель тащил тяжеленную сумку с добром, что выгребли у мертвого коменданта приморцев. Медикаменты, патроны для «калаша» и пистолетов. Мустафа нес баул с вещами. Вперед. Вперед!
Блокпост они проскочили без проблем. Забинтованное, измазанное кровью лицо Ахмета никого не заинтересовало. У солдат хватало своих забот. Один из них толкнул женщину, та отлетела к стене, упала на колени. Закричала скорее от испуга, чем от боли. Солдат равнодушно посмотрел на нее, пожал плечами и вернулся на пост. Беженцы шли мимо, опускали головы, словно ничего не замечая.
Несколько приморцев в сером камуфляже пробежали против потока, распихивая толпу плечами. Командир кричал что-то злое и непонятное, грозил расстрелом. Ахмет краем глаза отметил нашивку с серым кулаком, отвернулся. Не хватало еще, чтобы его узнали. И так забот хватает… Беженцы продолжали движение, опустив головы. Как стадо баранов из детской книжки, подумал Ахмет. Прав отец. Люди хотят, чтобы ими управляли. Чтобы их вели. Труднее всего решать что-то самостоятельно.
Благословен тот, в чьей руке власть. Ахмет кивнул. Верно. Ему подвластна всякая вещь. Очень правильная сура шестьдесят семь. Аль-Мульк.
Тоннель втянул их в темное свое нутро, спрятал в темноту. Беженцы брели медленно, молча. Эхо шагов повторялось, возвращалось, нашептывало что-то мрачное и темное. Надежды нет. Надежды… Мы все умрем. Позади все так же звучали выстрелы. Каждый такой щелчок заставлял сердце екнуть, отзывался болью. Ахмет потер грудь.
Им преградили дорогу. Бродяга встал на пути, на ржавых рельсах, широко расставив ноги и засунув руки в карманы драной армейской куртки. Лицо в язвах, неровная рыжая борода. И ухмылка. Увидев эту ухмылку, Ахмет внутренне нагрягся.
– С дороги, – сказал Рустем хрипло.
Всего лишь бродяга. Не гнильщик, но – почти. Ахмет поморщился. Даже отсюда он чувствовал вонь немытого тела. Этого только не хватало.
Только вот почему в голосе Рустема нет привычной уверенности? Почему он дрожит?! Ахмет уже начал злиться, сделал шаг вперед…
И тут бродяга вынул из кармана пистолет. Нукер замер, держа саквояж на весу. Выражение его лица напоминало выражение… да, именно. Лицо проигравшего. Телохранитель выглядел жалко.
Ахмет поразился перемене, что произошла с верным телохранителем. Раньше, до сегодняшнего утра, Рустема бы не остановил какой-то бродяга с каким-то там пистолетом. Прежний Рустем был наглым и жестоким. И храбрым. Нынешний – выглядел неуверенным. Сдавшимся.
– Руки, – сказал человек.
– Че? – тупо повторил нукер. Рустем до сих пор словно не оправился от шока – после смерти друга детства и товарища. Похоже, я не того пустил в расход, зло подумал Ахмет. Юра бы не стал мычать, словно корова, а стал бы злиться и драться.
– Руки подними, дубина, – повторил человек. Рядом с ним оказался еще один бродяга, заросший бородой так, что лица не видно. Откуда они все берутся?!
Засада! Ахмет перетянул автомат из-за спины, мягко отступил на шаг. Ствольная коробка синевато светилась в полутьме. Взгляд Ахмета привычно зацепился за арабскую вязь надписи, вытравленной на металле «калаша». Так, еще шаг, сейчас, пока они заняты его людьми…
В следующее мгновение он спиной уперся в твердый холодный ствол. Больно.
Вздрогнув так, что зубы лязгнули, Ахмет замер. Чтоб тебя! «Благославен тот, в чьей руке власть…» Слова суры вдруг показалась ему насмешкой. Над ним, над Ахметом Вторым…
Власть уплывала в темноту, испарялась, словно дым.
– Вот так и стой, красавчик, – сказал женский голос. – И опусти оружие.
Ахмет вздрогнул. «Не может быть!» Мучительно и сладко знакомый голос. Низкие нотки отдались дрожью в груди.
Чертова сука. Чертова красивая сука.
«Илюза?» Он начал поворачиваться…
И тут его ударили. Вспышка света. Падение. Боль…
Ударили так, что наступила долгая-долгая ночь.
Полная темнота. Никаких звезд.
Глава 8
Ученик воина
Ему снился океан, полный гигантских извивающихся угрей. Темные гибкие тела скользили в мутной воде, как в садке на Новой Венеции – рассеянный свет пронизывал толщу воды. Одно из мускулистых тел задело его – Артем вздрогнул от омерзения, внутри все занемело. Угорь был гигантский – во много-много метров, может быть, даже в километр длиной. И толщиной с тоннель метро.
Когда угри двигались, Артема толкала неумолимая стена воды.
Артем медленно повернулся, медленно поднял руки – и выдохнул.
Выдох уплыл вверх с гулким «буллб».
Артема окатило волной озноба и ужаса. Он был совершенно один – в этом гигантском садке, полном электрических великанов. Даже в мутной воде с плавающим в ней мусором Артем видел, как ослепительные вспышки электрических разрядов освещают темноту. Вода вокруг была насыщена электричеством – словно загустевший прозрачный сироп в лейденской банке.
Угри были голодны и смертельно опасны.
Они были бы опасны, даже будь нормального размера. Эти твари жрали все – окажись в воде человеческое тело, его раздели бы до костей в считаные мгновения.
Этим же гигантам Артем был на один укус.
В груди сперло, загорелось, словно там, в глубине грудной клетки, вспыхнул огонь. Это выгорали остатки кислорода.