Настройки шрифта

| |

Фон

| | | |

 

Дашко Дмитрий, Перунов Антон. Исправленному - верить

Глава 1. Точка бифуркации

Маленький русский городок, год 1909-й.

Грузовичок, фыркая и чихая, как простуженный, подъехал к высоким деревянным воротам. Шофёр в кожаной куртке, крагах и фуражке с защитными очками, несколько раз надавил на клаксон. Сидевший сбоку молоденький пехотный поручик с холёным аристократическим лицом, украшенным тонкими усиками, достал из серебряного портсигара дорогую папиросу и закурил, с наслаждением выпуская колечки дыма. Шофёр втянул ноздрями тонкий аромат, покосился на попутчика, но ничего не сказал.

Ворота распахнулись, дворник-татарин подал знак, и грузовичок въехал в широкий двор, примыкающий к одноэтажному флигелю.

Поручик спрыгнул первым, молодцевато подошёл к встречавшему господину в чёрном строгом костюме, опиравшемуся двумя руками на тросточку.

Господин этот внешностью весьма походил на университетского профессора, собственно которым и являлся на самом деле. Звали его Аристарх Петрович Дементьев. Происходил он из старинной семьи, немало послужившей отечеству как в армии, так и во флоте. Дементьевы в рядах ополчения выбивали поляков и литовцев из захваченной Москвы, храбро сражались со шведами при Полтаве, вместе с Ушаковым брали на абордаж турецкие корабли, водили в атаку гусар в Бородинском сражении. Однако, в отличие от подавляющего большинства предков, Аристарх Петрович выбрал не военное поприще. Наука, только наука манила его пытливый ум. И как часто бывает с людьми такого склада, он всецело отдался одной слепой страсти.

В жизни Аристарха Петровича не нашлось места для верных друзей, любимых женщин, услады на старости - детей или внуков. Достигнув пятидесятилетнего возраста, учёный даже не помышлял о создании семьи, не задумывался о наследнике. Много ездил по заграницам, с удовольствием внимал чужому опыту и с охотой делился своим, слушал лекции в иностранных университетах и сам читал, благо владел дюжиной языков, среди которых насчитывались не только мёртвая латынь или древнегреческий.

Ставил многочисленные опыты, публиковал книги, напичканные формулами и остроумными рассуждениями. Его труды не то чтобы шли нарасхват, однако в Европе имя Дементьева весьма котировалось среди учёных мужей. Аристарха Петровича зазывали к себе Германия и Франция, англичане заманивали к себе лакомыми кусочками, североамериканцы забрасывали завлекательными предложениями, но профессор оставался верен двум вещам - науке и родине, и, если с первой у него всё было в порядке, то вторая иной раз относилась к Дементьеву словно к нерадивому пасынку.

Хвала всевышнему, Аристарх Петрович относился к этой невзаимности довольно спокойно. Он просто работал, трудился во благо России и науки, остальное его не волновало.

Последним проектом профессора заинтересовалось военное ведомство. Дементьеву выделили приличную сумму на эксперименты, передали под лабораторию бывший купеческий особняк в маленьком российском городке и терпеливо переносили первые неудачные результаты.

- Аристарх Петрович, - поручик козырнул, - принимайте груз. Привезли всё согласно описи.

- Благодарю вас, Андрей Евгеньевич, - улыбнулся профессор, - если б вы знали, батенька, как я заждался. Ночей не спал!

- Будете удовлетворять любопытство?

- Всенепременно буду. Только бы ничего не разбилось!

- О, не извольте сомневаться. Хоть наши российские дороги пребывают в первобытно-диком состоянии, ваш груз мы доставили можно сказать на руках. Головой ручаюсь, Аристарх Петрович, ни одна скляночка не кокнулась, - поручик рассмеялся, хотя большой уверенности в сказанном у него не было.

Дороги действительно оставляли желать лучшего. Груз, как правильно он отметил, приходилось переносить на руках, когда выяснялось, что иного способа доставки по назначению не существует.

Солдаты, прибывшие с поручиком, опустили борта, приподняли тент.

- Взгляните хозяйским взором, Аристарх Петрович, - предложил офицер.

Профессор подошёл к машине, тщательно осмотрел груз и остался доволён. Поручик привёз всё из весьма обширного списка. Многое пришлось заказать за рубежом, по возможности не привлекая внимания. Дементьев не хотел, чтобы проектом заинтересовалась иностранная разведка.

Солдаты бережно вносили вещи, складывая под строгим присмотром ассистента Аристарха Петровича - молодого годами, но подающего большие надежды Аркадия Телятникова. Профессор души не чаял в Аркаше и доверял ему во всём, что было не совсем благоразумным.

Юноша увлекался марксизмом, посещал тщательно законспирированный кружок, и подумывал о том, как обратить эксперименты Дементьева в случае их удачи, для справедливого дела борьбы мирового пролетариата. Однако назвать его подонком и нечистоплотным человеком было нельзя, Аркадий считал, что с моральной стороны поступает правильно и искренне верил, что только революция очистит общество и сделает его по-настоящему гуманным.

Закончив разгружать машину, солдаты удалились, а Дементьев вместе с помощником приступил к монтажу установки, на которую оба возлагали массу надежд. Прошло не менее трех часов, прежде чем они завершили кропотливую работу.

На противоположных концах большущей залы встали два огромных дубовых шкафа, опутанных проводами. В центре появился пульт с массивными рубильниками и переключателями, подключённый толстым кабелем к динамо-машине. Кроме того, комната была буквально напичкана непонятным оборудованием - какие-то колбы с бурлящей жидкостью, дымящиеся реторты, аппарат, похожий на телеграфный, и много других предметов, о назначении которых знали только двое - профессор и его ассистент.

- Когда испробуем, Аристарх Петрович? - спросил Аркадий, заканчивая возиться с непослушным пучком проводов.

Профессор вынул из кармашка жилетки часы, откинул крышку и, полюбовавшись на циферблат, изрёк:

- А вот сегодня вечерком и испробуем, Аркаша. Как только энергии в накопителе набёрется достаточно...

Дементьев улыбнулся блаженной улыбкой усталого, но вполне довольного человека.

Маленький русский городок, год 2009-й.

Я держал в руках судебное постановление и грустно смотрел на ровные строчки жалящих прямо в сердце фраз. Банкрот! Есть что-то противное в этом слове, особенно для сорокалетнего мужика, привыкшего полагаться только на себя и удачу. Будто расписался в полной несостоятельности и никчемности.

А как всё хорошо начиналось! Я открыл маленькую строительную фирмочку, практически с нуля, с активом в виде полученного с прошлой работы расчёта и моих мозгов. Как человек современный начал с того, что купил подходящий домен, лично сделал простенький, но информативный сайт, нашёл толковых работяг, которые мало пили и много вкалывали. Первый заказ был на скромную сумму, но мы выполнили качественно и в срок, подрядчику это понравилось, он стал потихоньку подкидывать другие работы. Потом методом случайного тыка, благодаря сайту, на нас вышли более крупные заказчики. С тех пор дела завертелись. Нет, не скажу, что всё было благополучно, фирму кидали и не раз, однако мы развивались и мало-помалу богатели. С одинаковым усердием я строил торговые центры и ангары цехов. Казалось вот оно, счастье, но... Наступил високосный 2008 год, начался он вполне нормально, темпы росли, договоры заключались, правда, ещё летом почувствовалось некоторая нервозность, зато потом наступил настоящий швах.

Сперва полетели конторы, занимавшиеся металлом, потом пришёл и наш черёд. Стройка умерла. Я из кожи вон лез, чтобы остаться на плаву, хватался за любую соломинку, но в итоге всё больше и больше залезал в долги. И теперь, сидя на кухни квартиры, оставленной под залог банку, который и сам-то дышал на ладан, долго курил, глядя мутным взором на открытую бутылку дорогого португальского вина. Хмель не шёл, отказывался приходить, а с ним не приходило и такое нужное забытьё.

Бросить всё и уехать в деревню? Засадить поле картошкой, огород - морковкой и луком, гнать самогонку и глушить её долгими вечерами... Заманчиво, но и там найдут.

Зазвонил мобильник, я специально покупал дешёвенькие, без наворотов, зная, что чем дороже телефон и чем больше в него понапихано, тем сложнее ожидать главного - нормальной связи. На экране высветился незнакомый номер - пустые абстрактные цифры, скрывающие в себе всё что угодно, но только не добрые вести. Я налил в бокал вина и отпил, не чувствуя букет. Старая \'симка\' давно выброшена за ненадобностью, надоели звонки из банков и от кредиторов, новый номер сообщил узкому, очень узкому кругу друзей и вот - звонок от таинственного кого-то. Значит, нашли, вычислили, гады. Или заложил кто-то из своих, не выдержал, сдался, продал... Я допил вино, вытер мокрые губы и побрёл в ванную, сопровождаемый долгими настойчивыми трелями.

Пошли все! Не буду брать! Ни за что не буду!

Вино закончилось, а я оставался трезв как стёклышко. В пустом портмоне только визитки тех, чьи услуги мне никогда уже не понадобятся, в кармане мелочь. Я высыпал на ладонь несколько пятаков и юбилейную десятку. Полученной суммы хватит на три поездки в автобусе или бутылку дрянного пива. Что мне сейчас важней? Пожалуй, пиво.

Я направился к выходу, но в дверь зазвонили. Понятно, увидели свет в окне и явились. Шакалы! И ведь знают, что взять с меня нечего, разве что не первой свежести джинсы, трусы, пропахшие носки и турецкую футболку с незашитой дыркой, может, что-то ещё. И большой старинный шкаф, купленный лет пять назад. С детства люблю антикварные вещи, правда, денег на стоящие покупки никогда не хватало. А тут заскочил как-то в лавчонку, сбывающую недорогую мебель, увидел творение чьих-то рук и просто влюбился. Даже не знаю, что на меня нашло, но я с лёгкостью простился с запрошенными деньгами. Жена, конечно, ругалась, ей шкаф не нравился, не вписывался в светлую и воздушную обстановку семейного гнёздышка.

Жена... всё, что от неё осталось - запах духов в некогда общей спальне. И понимание, что не мне её винить. Я изображал мужа, вечно занятого работой, она с показным радушием выполняла обязанности хранительницы очага. Походы по гостям и ресторанам в редкие выходные, поездка в обязательные Египет и Турцию и всё... Нормальных человеческих отношений так и не сложилось. Мы были чужими под одной крышей, ненужными друг другу. Даже детьми обзавестись не успели. Впрочем, оно и к лучшему.

Как только финансовое положение дало течь, она ушла к маме. Я краем уха слышал, что вроде нашла себе кого-то. Ладно, надеюсь, ей повезло больше, чем мне.

В дверь заколотили, дубасили руками и ногами. Ещё немного и она полетит с петель. Я так и не удосужился поставить попрочней, понадеялся на сидящего внизу консьержа, выполнявшего заодно и роль присмотрщика за квартирами. В этом доме не воровали.

Кто-то стал выкрикивать угрозы и проклятия в мой адрес. Понятно, я даже знаю кто это. Увы, им от меня нужно немногое из того, что осталось.

На Руси испокон веков принято встречать смерть в чистой рубахе. Кажется, в шкафу одна завалялась. Я берёг её будто специально для такого случая. Она одиноко висела на вешалке, ждала звёздного часа. Ну вот, он наступил.

Я снял футболку, бросил её на кровать, подошёл к шкафу и распахнул дверцу.

Маленький русский городок, год 1909-й.

- Запускайте, Аркаша, - профессор тряхнул головой и прядь длинных, без единой седины, волос упала ему на глаза.

- Поехали, Аристарх Петрович, - помощник потянул за рукоятку рубильника.

Она с щелчком встала в верхнее положение.

Послышался монотонный гул, пол заходил ходуном, оба чёрных шкафа завибрировали в такт утробной \'музыки\'.

- Я всё же не могу понять, Аристарх Петрович, что в итоге будет? - с любопытством и некоторой опаской спросил поручик, допущенный в святая святых.

Он сидел на стуле, широко расставив ноги в начищенных до блеска сапогах, упираясь грудью в прямую, обитую бархатом, спинку.

- Если всё пойдёт правильно, то положенный в закрытый шкап, который мы для простоты назовём \'первым\', предмет, а именно бутылка \'мадам Клико\' урожая 1893-го года, переместится в шкап номер два, причём без всякой посторонней помощи, - охотно пояснил профессор.

- Это что же - сама по себе прыгнет? - удивился поручик.

- Ну не сама по себе, это точно, - засмеялся Дементьев. - Мы создадим энергетическое поле, которое сначала разберёт предмет на мельчайшие корпускулы, а потом посредством того же энергетического поля частицы прибудут в приёмник, в качестве которого служит второй шкап. Тут действует поле иной, как бы сказать, - профессор помялся, - полярности. Под воздействием этой противоположной силы корпускулы примут первозданный облик. Во всяком случае, я так надеюсь.

- Значит, если эксперимент пройдёт как по маслу, мы сможем перебрасывать всё что угодно на любые расстояния? Скажем, войска, пушки, корабли?

- Пока нет, - добродушно улыбнулся профессор. - Хотя, кто его знает? Возможно, нам удастся сделать принципиально иные приёмники и увеличить дистанцию переброса, но, скорее всего, это будет задачей науки недалёкого будущего. Я же буду считать свой долг выполненным, если увижу бутылку шампанского во втором шкапу. Аркаша, как думаете - пора?

- Пожалуй, можно проверить, - помощник кивнул. - По моим расчётам времени было предостаточно, чтобы объект переместился в приёмник.

- Отключайте установку. Жаль, не хватает барабанной дроби. Она была бы весьма уместной! У меня даже замерло сердце, - признался Дементьев.

Гудение прекратилось.

Профессор медленно подошёл к шкафу, суетливо перекрестился и распахнул дверцу. В лицо дыхнуло дымом, впрочем, не едким и неопасным. Раньше такого не происходило, но не это удивило профессора, приготовившегося к любым неожиданностям, благо сюрпризов установка подкидывала немало. Определённо, что-то в эксперименте пошло не так, и профессор понял это, когда к его ногам выпал наполовину раздетый мужчина, которого Дементьев видел впервые. Более того, Аристарх Петрович мог поклясться чем угодно, что раньше его тут точно не было, да и быть не могло. Учёный сам проверял приёмник, перед тем, как Аркадий запустил установку.

К счастью, профессор отличался хладнокровностью. Он не отпрыгнул, не завопил, даже не испугался появлению незапланированного незнакомца. До него вдруг дошло, что экспериментальная установка оказалась большим, чем ожидалось. Намного большим! Профессор осознал перспективы, и тогда ему по-настоящему стало страшно!

- Господа, а где шампанское? Где \'мадам Клико\'? - с энтузиазмом вопросил поручик, который так ничего и не понял.

Понадобилось немало времени, чтобы я осознал простую как три рубля истину - благодаря стараниям чудаковатого профессора с бородкой клинышком и пенсне меня занесло в прошлое, ровно на сто лет назад. Открытие не стало шоком. Удивить человека двадцать первого века непросто, почти нереально. Если бы Березовский приехал в Россию и передал все активы государству, а Ходорковский сказал, что хочет до конца жизни шить рукавички, чтобы искупить все грехи свои тяжкие, тогда бы я удивился. А тут - нет. Принял к сведению, записал в кору головного мозга и всё. Ну, попал и попал, бывают истории куда хуже.

Взаимопонимание с профессором мы нашли быстро. Невольный изобретатель машины времени не стал впадать в ступор. Разве что помощничек его, юноша бледный со взором горячим, относился ко мне то ли с некоторой ревностью, то ли с подозрением. Третий человек из этого времени - офицер так не похожий на наших вояк, похоже долго не мог въехать в тему: кто я такой и откуда свалился на их голову, и несколько раз спрашивал о каком-то шампанском.

В доме нашлась одежда подходящего размера, и я облачился в некое подобие сюртука, жмущего в плечах, и клетчатые брюки-дудочки. Мои дранные джинсы большого интереса у учёных не вызвали, думаю, американские ковбои уже щеголяли в штанишках куда более лучшего качества. А больше со мной ничего не было. Голым пришёл в свой мир, голым, по сути, из него вышел.

Прислуга накрыла стол в гостиной. Не скажу, чтобы его ломило от яств, но еда пахла по-настоящему, как должна пахнуть натуральная пища, не снабжённая непонятными примесями с таинственными маркировками, от которых в лучшем случае не будет вреда. Меня учили пользоваться ножом и вилкой, хотя в обычной обстановке я напрочь забывал об этикете и ел как было удобней - руками, с книгой или газетой. Однако не хотелось ударить в грязь лицом, поэтому приходилось следить за собой и, заодно, присматриваться, как ведут себя собеседники.

- Говорите, вы из двадцать первого века? - оторвавшись от тарелки, спросил помощник.

Я знал, что его зовут Аркадием. Первым делом мы были представлены друг другу, таковы традиции, и я находил их весьма симпатичными.

- Совершенно верно. Меня выдернуло из две тысячи девятого года.

- Ну и как там, как живёт Россия, кто на престоле? - включился в беседу офицер.

Я вздохнул, отставил прибор, вытерся салфеткой и откинулся на спинку стула. Разговор предстоял нелёгкий, хуже того - тяжёлый. Если кого-то и ждало нынче потрясение, так это их. Мне вдруг сделалось жаль столь милых людей, не представляющих, через какие муки пройдёт родина. Более того, не знающих, как жестоко с ними поступят спустя всего-то восемь лет, когда раздутый всякой сволочью пожар революции сожрёт немало достойных детей России.

- Что я могу сказать? Россия живёт как всегда - думая, что хуже других. А престол, его не будет. Вернее будет, но не такой. Просрали вы вашу Россию, господа, просрали, - с неожиданным гневом прокричал я.

Их было трое - профессор, его ассистент и поручик Одинцов. Они дождались, когда пришелец из будущего уляжется в спальне, и сидели теперь перед горящим камином, глядя на весело прыгающие красные огоньки.

- Может, это всё ложь? - с надеждой спросил поручик.

- Не думаю, - устало произнёс Дементьев. - Зачем ему врать? Более того, я заметил, как ему было больно, когда он рассказывал нам обо всех этих ужасах. О таких вещах не лгут. Вынужден признать, господа, мы накануне грандиозного перелома, и я боюсь, что ничего хорошего нас не ждёт.

- Он мог приукрасить, сместить акценты, - осторожно сказал Аркадий, которому не хотелось верить в то, что его товарищи по партии могут сотворить с Россией. Разве ради такого исхода он собирался бороться с постылой монархией?

- Всё может быть, господа, но если свершится хотя бы десятая часть из того, о чём он поведал, мне страшно за Россию. И не только за неё. Я боюсь за вас, Аркадий, за вас Андрей Евгеньевич...

- А за себя, Аристарх Петрович? - вскинулся помощник.

Вашингтон Ирвинг.

- За себя - нет, - отрезал профессор. - В конце концов, я достаточно пожил на этом свете. Мне бояться нечего. А вот вам, молодёжь... - он не договорил.

Дьявол и Том Уокер

- Предлагаю донести куда следует, на самый верх, поставить всех на уши, - кипя, как паровой котёл, вскочил офицер.

- Боюсь, нам не поверят. У меня нет доказательств, кроме слов нашего гостя из будущего.

- А если мы предъявим его властям, покажем им машину времени?

В Массачусетсе, недалеко от Бостона, есть небольшая но глубокая бухта, которая, начинаясь у Чарльс-Бей, вдается, делая петли, на несколько миль в материк и упирается в конце концов в заросшее густым лесом болото, или, вернее, топь. По одну сторону этой бухточки тянется прелестная тенистая роща, тогда как на противоположном ее берегу, у самой воды, круто вздымается довольно значительная возвышенность, на которой растет несколько одиноких старых, могучих дубов. Под одним из этих гигантских деревьев, как повествует предание, были зарыты сокровища Кидда. Наличие бухты позволило ему без особых хлопот, глухой ночью и сохраняя полнейшую тайну, перевезти в лодке свою казну к самой подошве возвышенности; высота места облегчила возможность удостовериться в том, что поблизости нет посторонних свидетелей, и, наконец, деревья, приметные издали, служили отличными вехами, с помощью которых впоследствии можно было бы без труда разыскать спрятанный клад. Предание добавляет также, будто руководство во всем этом деле принадлежало не кому иному, как самому дьяволу, который и взял под свою охрану сокровища Кидда; известно, впрочем, что совершенно так же он поступает со всеми припрятанными богатствами, в особенности если они добыты нечистым путем. Как бы там ни было, но Кидду так и не удалось возвратиться назад и воспользоваться своими деньгами; вскоре он был арестован в Бостоне, отвезен в Англию, осужден как пират и повешен.

- Бросьте, Андрей Евгеньевич. Ничего не выйдет. Я не уверен, что смогу повторить трюк с перемещением во времени. Произошло что-то непонятное, установка сработала не так. А почему - загадка, не поддающаяся объяснению.

- Почему вы столь пессимистичны? Неужели думаете, что там, - поручик вздёрнул подбородок кверху, - сидят одни дураки, которые неспособны разобраться что тут - правда, а что - нет?

В 1727 году, то есть в том самом году, когда Новую Англию постигли страшные землетрясения, побудившие многих закоренелых грешников преклонить в молитве колени, близ этого места проживал тощий скаредный малый по имени Том Уокер. Жена его отличалась такой же скаредностью; они были настолько скаредны, что постоянно норовили как-нибудь обмануть друг друга. Все, до чего добиралась рука этой женщины, тотчас же попадало в ее тайники; не успеет, бывало, закудахтать во дворе курица, как она Тут как тут, чтобы завладеть свежеснесенным яйцом. Ее муж постоянно рыскал по дому в поисках ее тайных запасов, и немало жарких споров происходило у них из-за того, что обычно считается общею собственностью. Они обитали в ветхом, одиноко стоявшем, с виду даже вовсе необитаемом доме, который всем своим обликом напоминал голодающего. Вокруг него росло несколько красных кедров, которые, как известно, являются эмблемой бесплодия; над его трубою никогда не вился дымок, ни один путник не останавливался у его двери. Жалкая тощая лошадь – ее ребра можно было пересчитать с такою же легкостью, как прутья рашпера [*], – уныло бродила на небольшом поле у дома, и тонкий слой мха, едва прикрывающий находящийся под ним щебень, терзал и обманывал ее голод. Выглядывая порой поверх изгороди, она жалобно смотрела в глаза прохожему и молила, казалось, о том, чтобы ее взяли с собою из этой страны вечного голода.

- Я не знаю, что могу им сказать, не знаю, - развёл руками Дементьев. - У меня есть интуиция, есть опыт, они подсказывают, что никто нам не поверит. Я не хочу прослыть сумасшедшим.

И дом и его обитатели пользовались дурной славою. Жена Тома была на редкость сварлива, обладала вздорным нравом, неутомимым языком и тяжелой рукой. Нередко можно было услышать ее пронзительный голос во время словесных перепалок с супругом, и его лицо время от времени явственно свидетельствовало о том, что эти сражения не всегда оставались чисто словесными. По этой причине никто не отваживался вмешиваться в их ссоры. Одинокий путник, заслышав внутри дома крики и брань, норовил прошмыгнуть где-нибудь стороной, бросал косые взгляды на это царство раздора и радовался – если был холост, – что не познал прелестей брака.

- А если обратиться к царю? Он слушает Распутина, возможно, послушает нас!

- Николай слаб, а вокруг него мало сильных и надёжных людей. Я бы не стал рассчитывать на самодержца.

Уйдя однажды на порядочное расстояние от дома, Том Уокер решил возвратиться кратчайшим путем – так по крайней мере ему казалось – через болото. Как большинство кратчайших путей вообще, это была неудачно выбранная дорога. Болото заросло большими мрачными соснами и хемлоками [*], иные из них достигали девяноста футов высоты; поэтому даже в полдень в этих зарослях царил полумрак, что делало их убежищем для сов всей округи. Тут было множество ям и топей, лишь слегка прикрытых травою и мхом; их зелень нередко обманывала неосторожного путника, и он попадал в трясину, где его засасывала черная, вязкая грязь; тут были также темные замшелые лужи, приют головастиков, исполинских лягушек и водяных змей, и лежавшие в этих лужах наполовину затонувшие стволы гниющих сосен и хемлоков были похожи на зарывшихся в грязь дремлющих аллигаторов.

- Тогда зачем нам на троне слабовольная кукла? Может, пусть всё идёт своим чередом, - предложил Аркадий.

- Вы хотите залить страну кровью?

Том долго и осторожно пробирался через этот предательский лес. Он переступал с кочки на кочку, но это были не слишком надежные точки опоры среди глубокой трясины, или ловко, как кошка, тщательно рассчитывая шаги, подвигался вперед по стволам поваленных бурей деревьев, останавливаясь время от времени при неожиданном вскрике выпи или кряканье дикой утки, поднявшейся с какого-нибудь уединенного озерца. Наконец он достиг участка твердой земли, которая, наподобие полуострова, была окружена с трех сторон болотною топью. Это место было оплотом индейцев во время их войн с первыми колонистами. Здесь они воздвигли нечто вроде редута, на который смотрели как на почти неприступное укрепление и которым пользовались в качестве убежища для своих жен и детей. От старого укрепления, впрочем, не осталось почти ничего; разве только невысокая насыпь, которая, разрушаясь, почти сровнялась с землей и успела порасти дубами и другими деревьями, листва которых составляла резкий контраст темным соснам и хемлокам, что высились на болоте.

- Нет, - смутился Аркаша.

Когда Том Уокер добрался до старого укрепления, было уже не рано, близились сумерки. Он остановился, чтобы немного передохнуть. Всякий другой постарался бы не задерживаться в этом глухом, навевающем тоску месте, ибо в народе ходили о нем скверные слухи, порожденные рассказами времен ожесточенной борьбы с индейцами; утверждали, будто именно здесь происходили их колдовские шабаши и жертвоприношения в честь злого духа.

- Тогда не стоит рушить миропорядок. К тому же и без вас будет полно желающих. Хотите к ним присоединиться?

Подобные страхи, однако, были Тому Уокеру нипочем. Он отдыхал на стволе сломанного хемлока, прислушивался к зловещему кваканью древесной лягушки и расковыривал палкой кучку черной земли рядом с собой. Продолжая бессознательно раскапывать землю, он почувствовал, что его палка наткнулась на что-то твердое. Он выгреб из образовавшейся ямки слежавшийся в ней перегной, и перед ним оказался расколотый череп с глубоко вонзившимся в него томагавком. Ржавчина на его лезвии указывала на время, протекшее с той поры, как был нанесен этот смертельный удар. Это было мрачное напоминание о кровавой борьбе, происходившей в этой последней твердыне индейских воинов.

- Я знаю, что Россия несовершенна, но менять её ценой бесчисленных человеческих жизней не для меня. Я не достоевец, господа, я знаю цену детской слезинке и знаю цену жизни, так что мой ответ отрицательный.

– Гм, – буркнул Том Уокер, ударив череп ногою, чтобы стряхнуть с него налипшую грязь.

- Я рад, Аркаша, ты сделал правильный выбор. Я горжусь тобой, мой милый мальчик.

- И что остаётся делать?

– Оставь этот череп в покое, – произнес чей-то грубый и хриплый голос. Том поднял глаза и увидел перед собою широкоплечего черного человека, сидевшего прямо против него на пне. Его поразило, что он не слыхал и не видел, как подошел его собеседник, и он пришел в еще большее изумление, когда, насколько позволила сгустившаяся мгла сумерек, рассмотрел незнакомца и обнаружил, что тот – не негр и не индеец. Хотя он и был одет в грубую, наполовину индейскую одежду и обмотал вокруг своего тела красный пояс, или, вернее, шарф, но его лицо не было ни черным, ни медно-красным, а скорее смуглым, закопченным и измазанным сажей, точно он постоянно работал у горна. Его голову венчала копна черных, торчавших во все стороны жестких волос; на плече он держал топор.

- Будем думать, господа, будем думать. И вариант с эмиграцией из России я считаю для нас самым позорным, - подвёл черту Дементьев. - Мы ведь русские люди, да?

Несколько мгновений он внимательно рассматривал Тома, устремив на него взгляд больших красных глаз.

Когда мне предложили присоединиться к этому сговору или заговору, я даже не нашёлся, что и ответить.

– Что тебе надо в моих владениях? – спросил черный человек грубым и злобным голосом.

- Вы серьёзно верите, что будущее можно исправить?

– В твоих владениях? – ответил Том, усмехаясь. – Не больше твоих, чем моих: они принадлежат дьякону Пибоди.

В линзах пенсне отразился солнечный лучик. Профессор, не отводя взгляд в сторону, произнёс:

– Будь он проклят, твой дьякон Пибоди! – сказал незнакомец. – Я надеюсь, что так и случится, если он не подумает о своих собственных прегрешениях и не оставит в покое грехи своих ближних. Взгляни-ка туда, и ты увидишь, как обстоят дела дьякона Пибоди.

- Не важно во что я верю, важно, что я намереваюсь сделать. Мне нужна помощь от человека, владеющего информацией. Кроме вас, у меня никого больше нет.

- Вам больше бы пригодился учебник истории, но, произошла непростительная оплошность... у меня при себе его не было, когда вы врубили эту машинку. И насчёт информации... Я помню только азы, некоторые основные вехи, путаюсь в датах и деталях. Вам точно нужен компаньон вроде меня?

Том посмотрел в указанном ему направлении и увидел большое дерево, сильное и красивое с виду, но насквозь гнилое; оно было подрублено с одной стороны. Он понял, что час этого дерева пробил и первым же ветром оно будет свалено на землю. На коре дерева было вырезано имя дьякона Пибоди, человека в этих местах значительного, нажившегося на обмане индейцев. Он убедился также, что множество крупных деревьев помечено именем богатых людей колонии и что все хоть сколько-нибудь подрублены топором. То, на которое он присел и которое было, по-видимому, только что свалено, носило на себе имя Кроуниншильда, и он припомнил этого богача, который кичился своим богатством, приобретенным, как передавали на ухо, при помощи морского разбоя.

- Почему нет?

– С этим уже покончено – пойдет на дрова! – сказал черный человек со злой радостью в голосе. – Люблю, понимаешь, запастись на зиму топливом.

- Вы прямо как представитель известной нации - отвечаете вопросом на вопрос. Пожалуй, я приму предложение и запишусь в добровольцы. Терять мне нечего, в будущее возвращаться не хочется, оно у меня какое-то безрадостное получилось. Как распределим роли, уважаемый профессор?

– Но какое ты имел право, – спросил Том, – валить лес дьякона Пибоди?

- Для начала создадим тайное общество.

– Право первенства, – ответил его собеседник. – Эти леса принадлежали мне с незапамятных пор, я владел ими задолго до того времени, как люди вашей бледнолицей породы ступили на эту землю.

Я усмехнулся.

- Вам что-то не нравится? - спросил профессор.

- Да как сказать. Не люблю все эти масонские игры с системой тайных знаков, иерархией, идиотскими ритуалами. Давайте ещё язык особый разработаем! Как там у Смешариков - будем говорить слова наоборот, вместо \'привет\' - \'тевирп\' и так далее.

– Но скажите, пожалуйста, осмелюсь задать вопрос, кто вы такой? – сказал Том.

Кто такие \'Смешарики\' я объяснять не стал, а профессор не настаивал.

– О, у меня много имен! В одних странах меня зовут диким охотником, черным рудокопом – в других. В этих местах я известен под именем черного дровосека. Я тот, кому краснокожие посвятили это местечко; воздавая мне почести, они время от времени поджаривали на костре белого, ведь жертвоприношение этого рода распространяет чудеснейший аромат. Ну а после того, как вами, белыми дикарями, истреблены краснокожие, я развлекаюсь тем, что руковожу преследованием квакеров и анабаптистов; кроме того, я – покровитель и защитник работорговцев и великий мастер салемских колдуний [*].

- Не понимаю причин вашего, простите за выражение, зубоскальства. Никто не даст нам возможность официально бороться с теми, кто хочет развалить страну. Придётся вооружиться иными методами. Я беру на себя роль мозгового центра, и возраст, и мои умственные способности, позволяют мне выбрать эту должность. Вы станете моей правой рукой, советчиком и исполнителем некоторых операций. Поручик Одинцов попытается проникнуть в Жандармский корпус. Думаю, у него получится. А мой помощник постарается войти в авторитет у \'товарищей\'. Кажется, так они себя называют. Вот уж не знал, что он среди них вращается, - сокрушённо покачал головой профессор. - Потихоньку начнём привлекать на свою сторону надёжных людей, способных помочь нашему делу.

– В итоге, если не ошибаюсь, – бесстрашно заметил Том, – вы тот, кого в просторечии зовут Старым Чертякой.

- Боюсь, вы упрощаете. Не спорю, большевики натворили много гадостей, но в семнадцатом они просто подняли с дороги то, что плохо лежало, а это была Россия. Целая страна, империя, если вы ещё ничего не поняли. И вина в том лежит на многих, включая царя и его окружение. Они проморгали войну, две революции. Это была большая ошибка, а история ничего не прощает. Она смела Николая с престола как ненужную вещь.

– Он самый, к вашим услугам! – ответил черный человек, почти учтиво кивнув головою.

- Ненужную? Вы уверены в своих словах?

Так, согласно преданию, началась их беседа; впрочем, она кажется мне чересчур фамильярной, и я сомневаюсь в правдивости приведенного мною рассказа. Иной мог бы подумать, что встреча со столь необыкновенною личностью, и притом в таком диком и глухом месте, должна была бы по меньшей мере ошеломить всякого, кем бы он ни был; но следует помнить, что Том был парнем отважным, нелегко поддавался страху и к тому же столь долго жил со сварливой женой, что ему и дьявол был нипочем.

- Ни в чём я не уверен. Просто царь не имел права на ошибку, за что и поплатился.

- Значит, мы сделаем так, чтобы государь не ошибся. Или, чтобы ему не дали ошибиться, - многозначительно добавил профессор.

- Смело, - присвистнул я. - Не буду пока вдаваться в тонкости, кроме шкурных: каким образом вы собираетесь меня легализовать? Здесь я никто, даже не родился на свет.

Передают, что после вышеприведенного начала они долго и серьезно беседовали и что Том не скоро еще воротился домой. Черный человек рассказал ему о несметных сокровищах, погребенных пиратом Киддом под дубами, что растут на возвышенности, недалеко от болота. Все эти богатства находятся в его власти, пребывают под его защитой и покровительством, и разыщет их только тот, кто отмечен его благосклонностью. Он предлагал предоставить клад Кидда в распоряжение Тома, ибо испытывает к нему исключительную симпатию, но, разумеется, готов это сделать лишь на известных условиях. В чем эти условия состояли, догадаться, конечно, нетрудно, хотя Том и не предал их гласности. Надо полагать, однако, что они были весьма тяжелы, ибо Том попросил времени на размышление, а он был не такой человек, чтобы мешкать по пустякам, когда дело идет о деньгах. Они подошли к краю болота; незнакомец остановился.

- Документы я вам выправлю, никому и в голову не придёт придраться. Придумаем вам биографию. Хотите, усыновлю вас?

- Мне сорок, вам пятьдесят. Вас не смущает разница в возрасте между отцом и сыном?

– Чем могли бы вы доказать, что все это правда? – спросил его Том.

- Вы выглядите намного моложе, я бы не дал вам больше тридцати. Будете моим сыном, рождённым вне брака. Конечно, для кого-то это станет сюрпризом, но таких на самом деле немного. Я оберегаю личную жизнь от посторонних.

– Вот тебе моя подпись, – сказал черный человек, приложив ко лбу Тома указательный палец. Произнеся эти слова, он свернул в заросли на болоте и, согласно свидетельству Тома, стал постепенно погружаться в трясину; голова и плечи были видны еще несколько времени; потом он вовсе исчез.

- Это похвально. Хорошо, \'папа\', готовьте документы, а я пока накидаю на бумаге всё, что отложилось в башке. Эх, говорили мне: \'учись - пригодится\'.

Воротившись домой. Том обнаружил у себя на лбу черный, точно выжженный огнем, отпечаток пальца, и его никакими силами невозможно было стереть.

Я уложился в два листа хорошей веленевой бумаги. Вспомнил смерть Столыпина, первую мировую войну, в которую Россия ввязалась по какой-то дурости, предательство Рененкампфа, самоубийство Самсонова, устранение Распутина, февральскую революцию, Керенского, октябрьский переворот, Ленина, Троцкого, Дзержинского и прочих \'камрадов\': большевиков, меньшевиков, эсеров, позорный Брестский мир, гражданскую войну, интервенцию и вероломство союзничков, НЭП, ГОЭЛРО, коллективизацию, раскулачивание. Хотел было приступить к второй мировой, но потом передумал - и так, много всего накопилось. С этим бы разобраться.

Первое, что сообщила ему жена, было известие о внезапной кончине Абсалома Кроуниншильда, богача-буканьера. Газеты с обычным в таких случаях пафосом доводили до всеобщего сведения, что \"пал средь Израиля муж велий\".



Тому вспомнилось дерево, которое срубил и собирался сжечь его черный приятель. \"Ну и пусть! Пусть себе жарится этот корсар! Какое кому до этого дело!\" И он убедился, что все виденное и слышанное им в течение дня – сущая правда, а не игра его воображения.

Поручик Одинцов

Одинцов-старший всю жизнь протрудился в маленькой скрипучей конторке, так и не прыгнув выше коллежского регистратора. Чин был низким и что самое скверное - малооплачиваемым. С детства Андрей помнил, как, вернувшись домой, отец облачался в шёлковый китайский халат с широкими рукавами, падал на продавленный диван, наливал из хрустального графинчика стопочку водки, опрокидывал одним махом - не закусывая и не морщась, выпив, вытирал усы и довольно крякал:

Вообще говоря. Том не очень-то откровенничал со своею женой, но на этот раз его тайна была не из таких, которые легко держать про себя, и он волей-неволей поделился ею с супругой. Но едва поведал он о золоте Кидда, как в ней тотчас же проснулась вся ее жадность, и она принялась настаивать, чтобы Том согласился на условия черного человека и не упускал возможности обеспечить себя на всю жизнь. Хотя Том и сам был бы не прочь продать душу дьяволу, он решил все же не делать этого, чтобы не уступить, упаси Боже, настояниям жены, и из духа противоречия наотрез отказался от этого плана. Его отказ вызвал немало жарких схваток меж ними, но чем больше она настаивала, тем непреклоннее делался Том, отнюдь не желавший брать на себя проклятие в угоду жене.

- Вот, мерзавка! Хорошо пошла!

В конце концов она решила действовать на свой риск и страх и, если бы ее попытка увенчалась успехом, единолично завладеть всеми богатствами. Будучи столь же бесстрашна, как и ее достойный супруг, она направилась как-то под вечер к старому индейскому укреплению. Протекло немало часов, прежде чем она воротилась. Она была молчалива и избегала отвечать на вопросы. Правда, она упомянула о черном человеке, на которого наткнулась уже в сумерки и который рубил высокое старое дерево. Он был, однако, угрюм и не пожелал вступать с нею в переговоры; ей придется пойти туда еще раз с подношением, чтобы умилостивить его, – с каким именно, она сообщить воздержалась.

Затем раскуривал глиняную трубку и, пуская к пожелтевшему потолку клубы сладковатого дыма, предавался расстройству в чувствах. У Евгения Ивановича помимо сына-балбеса стремительно вырастали три дочери - не умницы, не красавицы и, увы - без приданного. Чиновник скучнел, допивал графинчик до дна, лицо его тут же приобретало густой свекольный цвет, кулаки сжимались, в глазах начинали сверкать недобрые огоньки.

На следующий день, и опять на закате, она снова пошла к болоту; в своем переднике она несла что-то тяжелое. Том нетерпеливо поджидал ее возвращения, но его ожидания оказались напрасными; наступила полночь – ее не было, миновали утро, полдень, и опять пришла ночь – жены по-прежнему не было. Тут Том стал беспокоиться, и его беспокойство возросло еще больше, лишь только он обнаружил, что она унесла в переднике серебряный чайник и ложки, вообще все ценное, что только могла взять с собой. Прошла еще одна ночь, миновало еще одно утро – жена так и не возвратилась. Короче говоря, с той поры о ней не было больше ни слуху ни духу.

Атмосфера в доме мгновенно накалялась. Домочадцы ходили на цыпочках, опасаясь потревожить главу семьи. Одинцов-старший, в служебном присутствии смиренный агнец, дома превращался в рыкающего льва, и горе тому, кто подвернется под горячую руку.

Что приключилось с нею в действительности, этого не знает никто, несмотря на то, а может быть, и вследствие того, что слишком многие старались это узнать. Эта история принадлежит к числу тех, которые стали темными и запутанными из-за чрезмерно большого количества занимавшихся ею историков. Некоторые из них уверяли, будто, заблудившись среди лабиринта тропинок, она угодила в яму или в трясину; другие – менее снисходительные – склонялись к тому, что, скрывшись со всеми домашними ценностями, она перебралась затем в другую провинцию, тогда как третьи высказывали предположение, что соблазнитель рода людского завлек ее куда-нибудь в непроходимую топь, поверх которой и была найдена ее шляпка. Говорили – и это также служит доказательством истинности последнего предположения, – что в тот самый день, когда она ушла из дому, якобы видели поздно вечером какого-то дюжего черного человека с топором на плече, который шел со стороны топи и с торжествующим видом, нес в руках узел, увязанный в передник из клетчатой ткани.

Евгений Иванович до последней буквы придерживался принципа \'бей своих, чтобы чужие боялись\' и лупцевал детей с садистским удовольствием, вымещая обиду за несложившуюся жизнь. Мать их, больная и слабая женщина, боялась мужа, и перечить не смела. А уж тот навострился, умел стукнуть так, что несчастный ребёнок плакал от боли и обиды одновременно. После \'воспитания\' приходил черёд унижений иного рода: коллежский регистратор подзывал наказанного и заставлял благодарить \'за науку\'. Полагалось говорить: \'Простите, папочка\', стоя на коленях и целуя руку.

Наиболее распространенная и в то же время самая достоверная версия настаивает на том, что Том Уокер, обеспокоенный судьбой жены и имущества, пустился в конце концов на поиски их обоих и отправился с этой целью к индейскому укреплению. В продолжение долгого летнего дня бродил он в этих мрачных местах, но так и не нашел ни малейших следов жены. Он неоднократно звал ее по имени, но никто не откликнулся на его зов. Только выпь, пролетая мимо, отвечала ему, или в ближней луже меланхолически квакала большая лягушка, называемая быком. Наконец, как рассказывают, уже во мгле сумерек, в тот час, когда начинают завывать совы и носиться взад и вперед неугомонные летучие мыши, его внимание было привлечено карканьем кружившейся у кипариса стаи ворон. Он поднял глаза и увидел висевший на ветвях дерева узел, завязанный в клетчатый передник, и рядом – огромного коршуна, который, примостившись тут же, нес, казалось, его охрану. Том запрыгал от радости, ибо узнал передник жены и решил, что в нем он вновь обретет домашние ценности.

Андрей устал плакать в уголке, вытирать кровь с разбитых губ и копить злость. \'Рано или поздно вырасту и отомщу за всё\', - думал он.

\"Итак, вернем себе вещи, – подумал он с облегчением, – и обойдемся как-нибудь без жены\".

Всё это могло закончиться плачевно как для Одинцова-старшего, так и его сына, но тут приехал из Нижнего Новгорода брат Евгения Ивановича - отставной полковник от инфантерии, ветеран русско-турецкой войны, человек строгий, но справедливый. Он стал свидетелем безобразной сцены: коллежский регистратор отчаянно лупил маленького Андрюшку по щекам из-за пустяковой провинности, сердце старого офицера не выдержало, промеж братьев случился серьёзный разговор, после которого полковник забрал племянника и помог ему перевестись в кадетский корпус, основанный ещё графом Аракчеевым. Так началась военная карьера Андрея Одинцова.

Том влез на дерево; коршун, расправив могучие крылья, поднялся с места и с клекотом улетел во тьму вечернего леса. Том схватил клетчатый узел, и – о ужас! – в нем не было ничего – ничего, кроме человеческого сердца и печени.

- Кадет, на палочку надет! - неслись за спиной выкрики городских сорванцов.

Вот и все, что, согласно наиболее достоверной версии, осталось от жены Тома. Быть может, она попыталась вести себя с черным человеком так же, как привыкла вести себя с мужем, но, хотя на сварливую женщину смотрят обычно как на достойную пару для дьявола, тем не менее на этот раз ей пришлось, видимо, солоно. Она пала, впрочем, смертью храбрых, ибо, как рассказывают, Том обнаружил у подножия дерева глубоко врезавшиеся в землю отпечатки копыт, а также клок волос, вырванных, надо полагать, из жесткой шевелюры широкоплечего дровосека. Том знал по опыту, что представляла собою отвага его жены. Осмотрев следы отчаянной схватки, он только пожал плечами. \"Вот это да! – сказал он, обращаясь к себе самому. – Туговато пришлось, однако, этому черту!\"

Отпущенный в краткосрочное увольнение Андрей, шагал по городу улыбаясь. Ему нравилась красивая форма, зависть в глазах встречных пацанов и многообещающие взгляды гимназисток.

Мать через год слегла от чахотки и так и не встала. После её смерти все сношения с отцом прекратились, каникулы юноша проводил у дяди, редкие письма адресовались только сёстрам, которые постепенно нашли своё женское счастье.

Потеряв имущество. Том нашел для себя утешение в потере жены: ведь он был человеком мужественным и стойким. Больше того, он испытывал даже нечто похожее на благодарность к черному дровосеку, так как считал, что тот оказал ему значительную услугу. По этой причине он порешил поддерживать и в дальнейшем это знакомство, но все попытки его встретиться с ним некоторое время не имели успеха; старый плут вел осторожную и осмотрительную игру, ибо, хотя и принято думать, что он является по первому зову, на самом деле ему отлично известно, когда выгоднее всего \"показать козырь\", и он выпускает его только тогда, когда убежден в верном выигрыше.

Учился он неплохо, лучше всего удавалась гимнастика, ей в корпусе уделялось много внимания. Андрей освоил все имевшиеся снаряды, с удовольствием тягал тяжёлые гири и стал чемпионом курса по подтягиванию на турнике. По другим дисциплинам успехи не были столь выдающимися, однако преподаватели выделяли его как серьёзного и вдумчивого ученика, способного брать приступом любую науку. И всё бы ничего, но однажды Андрей влюбился. Ему исполнилось всего семнадцать лет, и предметом его любви стала ветреная модистка, известная всем кадетам как \'мадемуазель Обожэ\'. Сколько воспитанников корпуса прошло через её будуар, знала только она, но в том, что число их исчислялось десятками, не сомневался никто, в том числе кадет Одинцов. Но вот... втрескался по самые уши и ничего не мог с собой поделать. Мадемуазель Обоже, давно переступившей черту бальзаковского возраста, льстило столь горячее внимание со стороны романтичного юноши, она благосклонно принимала знаки его внимания и... продолжала порхать как мотылёк, кружа головы неизбалованным женской лаской воспитанникам корпуса. Другими словами, кадет Одинцов не был первым, не стал и последним.

Переодевшись в штатское, он сбегал после занятий и мчался как угорелый к светящимся в темноте, будто кошачьи глаза окнам пассии. На последние деньги покупал дорогие подарки, забросил учёбу (Какая физика! Какая геометрия! До них ли мне, братцы!), стал дерзким и непослушным. Как итог - едва не вылетел из корпуса. И снова вмешался дядя. Узнав, что племяннику грозит отчисление, он бросил все дела и сумел выцарапать для Андрея недельный отпуск.

Наконец, гласит предание, когда Том окончательно потерял терпение и решил пойти на любые условия, лишь бы не упустить вожделенных сокровищ, он повстречал однажды вечером черного человека, который, как всегда, в одежде дровосека, с топором на плече, медленно прогуливался по краю болота и напевал какую-то песенку. Сделав вид, что ему в высокой степени безразличны и Том и его попытки к сближению, он продолжал идти своею дорогой, бросая короткие, отрывистые ответы и по-прежнему мурлыча себе под нос.

Кадет вышел через главный выход, где стояли четыре пушки с медными стволами на зелёных деревянных лафетах. Дядя поджидал в нанятой коляске, выходить из экипажа не стал, жестом пригласил племянника сесть рядом.

- Говоришь любовь у тебя, амуры всякие, - процедил сквозь зубы отставной вояка. - От болезни этой только одно лекарство. Уж я тебе покажу Амуров с Купидонами!

Тому удалось, однако, постепенно перейти к разговору о деле, и они принялись торговаться об условиях, на которых черный человек соглашался передать ему богатства пирата. Среди прочих условий не было забыто и то, о котором нет надобности распространяться, ибо оно неизменно подразумевается во всех тех случаях, когда дьявол дарит свою благосклонность. Но и между менее существенными условиями были такие, от которых он ни за что не хотел отступиться; от требовал также, чтобы деньги, которыми Том завладеет при его помощи, были использованы в его видах. Он предлагал, например, чтобы Том вложил их в работорговлю, а именно снарядил корабль для перевозки черных невольников. От этого, однако. Том решительно отказался: он и без того достаточно обременял свою совесть, и сам дьявол не мог соблазнить его сделаться работорговцем.

Извозчик доставил Одинцовых к ступенькам \'Парадиза\', увеселительного заведения в котором звучал рояль и танцевали молоденькие барышни. Полковник позвал хозяйку, отсчитал ей пухлую стопку ассигнаций и велел не выпускать племянника, пока тот как следует не перебесится.

Встретив со стороны Тома столь большую щепетильность в этом вопросе, он не стал настаивать на своем предложении и высказал пожелание, чтобы Том сделался ростовщиком: дьяволу не терпелось увеличить количество ростовщиков, ибо он смотрел на них как на исключительно полезный для его целей народ.

Из дверей \'Парадиза\' кадет вышел полностью излечённым от любовного недуга и, по счастью, не подхватившим иные болезни деликатного свойства. Благополучное выздоровление дядя с племянником отметили в дорогом ресторане, и после этого жизнь Андрея вошла в привычное русло.

Возражений на этот раз не последовало, ибо ростовщичество отвечало самым сокровенным вкусам и пожеланиям Тома.

Он вернулся к учёбе с прежним напором, за усердие получил погоны вице-фельдфебеля, напрочь изгнав из головы некогда столь милый образ мадемуазель Обожэ.

– В следующем месяце ты откроешь в Бостоне меняльную лавку, – сказал черный человек.

Закончив корпус, поступил в пехотное училище. Два года, проведённых в стенах старейшего военного учреждения, не пропали даром. Из юнкера Одинцова получился хороший офицер: смелый, начитанный, расторопный, не испорченный политикой и не развращённый доступными женщинами.

– Если угодно, я сделаю это хоть завтра, – ответил Том Уокер.

Рано или поздно учёба заканчивается. Пробил час распределения по войскам. О том, чтобы попасть в гвардию не стоило и мечтать: нужны были хорошие связи и большие деньги. Гвардейцы жили на широкую ногу, посещали светские салоны, танцевали на балах, пили дорогое шампанское, говорили на французском, кутили в строго оговоренных и безумно дорогих ресторанах. В общем, небогатому Одинцову в гвардии делать было нечего, разве что следовать примеру некоторых знакомых: чтобы поддерживать реноме они фактически находились на содержании у своих обеспеченных жён.

– Ты будешь ссужать деньги из двух процентов помесячно.

Андрею выпала вакансия в резервный пехотный полк, расположенный неподалёку от Ярославля. К назначению он отнёсся спокойно, сожалел лишь, что не сумел попасть на театр русско-японских военных действий. Казалось, именно там он мог проявить себя полностью. Но не сложилось, так не сложилось. В конце концов, войн на его век хватит.

– Клянусь Богом, я согласен драть все четыре! – воскликнул Том Уокер.

Знакомство с Аристархом Петровичем состоялось в прошлом году: поручика внезапно вызвали в штаб округа. Пожилой генерал, отрастивший роскошные баки и старообрядческую бородку, объявил, что Андрей направляется в бессрочную командировку, велел отобрать надёжных солдат.

– Ты будешь требовать уплаты по векселям, отказывать в продлении закладных, доводить купцов до банкротства.

- Ваше назначение будет секретным, постарайтесь никому о нём не говорить, - предупредил генерал. - Даже командиру полка. Вы поступаете в полное распоряжение профессора Дементьева. Его воля для вас приказ.

– Я буду доводить их до самого дьявола! – вскричал Том Уокер.

Поручик ответил \'есть\' и щёлкнул каблуками.

– Вот это ростовщик по мне! – сказал черный плут с удовольствием. – Когда бы ты хотел получить монету?

Профессор принял его радушно, если и загружал поручениями, то строго по делу. Одинцову нравился чудаковатый учёный: Дементьев умел \'зажигать\' людей, не зря студенты его обожали и были готовы идти за ним в огонь и воду.

– Этой же ночью.

Андрей не был посвящён в тайны исследований, но понимал, что сталкивается с чем-то неординарным, способным навсегда изменить судьбу родины.

– Стало быть, все, – сказал дьявол.

И вот теперь встреча с человеком, перевернувшим все представления о будущем. Оно выглядело теперь слишком страшным, и в первую очередь для него, потомственного дворянина. У кого-то возникло желание взять всё и поделить, но что можно взять с армейского поручика, не имеющего ни капиталов, ни имений, а ведь таких большинство.

– Стало быть, все, – повторил Том Уокер. И они ударили по рукам и на этом закончили сделку.

Андрей загрустил. Никто не спорит, бардака в матушке Рассее хватало испокон веков, но зачем ломать хребет стране? Кому после такого станет жить лучше? Униженных и оскорблённых, много, слишком много, с этим действительно надо что-то делать. Но что именно? Неужели нет иных способов, кроме революций, беспорядков, убийств, резни стенка на стенку, когда брат идёт на брата? И уж совсем непонятно - зачем убивать всю царскую семью, вместе с детьми. Чем провинился больной царевич Алексей, его сёстры-княжны? И чем плох Николай?

Императора Одинцову доводилось видеть всего однажды и то издали. Николай Второй приезжал на смотр дивизии, он гарцевал на коне перед строем и хвалил солдат за выправку. Поручик кричал \'ура\' вместе со всеми и тщился разглядеть мельчайшие детали. Чёрного демонизма в царе не было, он не походил на пиявку, сосущую кровь из народа. Человек как человек - добрый, весёлый, умный и... несчастный. Кто мог взять грех на душу и выпустить в него пулю? Жаль, пришелец так и не вспомнил имя цареубийцы.

Через несколько дней Том Уокер восседал уже за конторкою меняльной лавки в Бостоне. Слава о нем как о человеке денежном, к тому же готовом в любое время предложить ссуду под солидное обеспечение, быстро распространилась по городу и за его чертою. Всем памятны, конечно, времена губернатора Бельчера, когда наличных денег было особенно мало. Это было время кредита. Страна была наводнена государственными бумагами; был учрежден знаменитый Земельный банк; всех обуяла страсть к спекуляциям; народ прямо рехнулся, носясь с проектами заселения отдаленных областей и постройки новых городов в медвежьих углах страны; земельные маклеры возились с чертежами участков, планами населенных пунктов и бесчисленных эльдорадо, находящихся неведомо где, на которые, однако, было довольно охотников. Короче говоря, спекулятивная горячка, которая время от времени охватывает нашу страну, приняла опасные формы, и решительно все мечтали составить себе несметное состояние из ничего. Как всегда, горячка в конце концов миновала; мечты пошли прахом, и вместе с ними исчезли, как дым, воображаемые богатства; люди, только что перенесшие приступ этой болезни, очутились в бедственном положении, и вся страна огласилась стенаниями о том, что наступили \"тяжелые времена\".

Одинцов давно подумывал о дальнейшем продвижении. Далеко идущих перспектив в полку нет и не предвидится, кругом сплошная армейская рутина, засасывающая как болото. Максимум на что он мог рассчитывать - дослужиться до командира роты. Поступление в академию, прежде всего - Генерального штаба -маловероятный, но всё же шанс, однако попасть в неё непросто, большинство срезалось на вступительных экзаменах. На редких как снег летом счастливчиков в полку посматривали косо, провожали с ненавистью, за глаза обзывали \'моментами\' и... отчаянно завидовали.

Но профессор предложил попытать счастья в жандармском корпусе. Отбор осуществлялся строгий, брали далеко не всех, только потомственных дворян, закончивших военное училище по первому разряду, шесть лет прослуживших в армии, не католического вероисповедания. И, разумеется, не имевших долгов.

Всем этим требованиям Одинцов удовлетворял, главным было пройти сквозь мелкое сито отбора. Поручик подал докладную записку с просьбой зачислить его в кандидатский список при корпусе жандармов и стал дожидаться вызова.

В это столь благоприятное для него время общественных бедствий Том Уокер открыл в Бостоне меняльную лавку. Его контора вскоре наполнилась жаждущими кредита. Сюда валом валили и впавший в нужду, и прожженный авантюрист, и зарвавшийся спекулянт, и строящий воздушные замки земельный маклер, и расточитель-ремесленник, и купец, кредит которого пошатнулся, – короче говоря, всякий, кто любою ценой и любыми средствами старался раздобыть денег.

В Петербурге он оказался через два месяца, предстояло выдержать предварительные экзамены в штабе корпуса. Желающих набралось с полсотни, это были офицеры всех родов войск, в основном из заштатных гарнизонов. Одинцов, прибывший задолго до начала испытаний, ощутил в себе мелкую нервную дрожь, он жутко волновался, понимая, что другой попытки может и не быть. Чтобы немного успокоиться подошёл к другим офицерам, представился, завёл беседу ни о чём.

Том таким образом сделался другом всех нуждающихся, и он вел себя так, как подобает истинному \"другу в нужде\", то есть, говоря по-иному, требовал хороших комиссионных и достаточного обеспечения. Чем бедственнее было положение просителя, тем жестче были его условия. Он скупал их долговые письма и закладные и, постепенно высасывая своих должников, в конце концов выставлял их сухими, как губка, которую тщательно выжали, за двери конторы.

Все ждали начала первого экзамена. Он был устным и затрагивал широкий круг предметов.

Двери, за которыми заседала приёмная комиссия, приоткрылись. Щеголеватый жандармский ротмистр с порога огласил первые пять фамилий экзаменующихся.

Он пригоршнями загребал деньги, сделался богатым и влиятельным человеком, задавал тон на бирже и все выше и выше задирал свою голову в треуголке. Побуждаемый тщеславием, он выстроил для себя, как полагается, большой каменный дом, но, будучи скаредом, значительную часть его оставил недоделанной и необставленной. Кичась своим богатством, он обзавелся также каретой, но предназначенных для нее лошадей держал на голодном пайке, и когда ее немазаные колеса визжали и стонали на деревянных осях, вам могло показаться, будто вы слышите души его обездоленных должников, которых он пустил по миру.

Капитан-артиллерист Авалов перекрестился:

- Ну, с Богом, братцы, - и неуверенной походкой зашагал к дверному проёму.

С годами, однако, Том начал задумываться над своим будущим. Обеспечив себе блага этого мира, он стал беспокоиться о благах мира грядущего. С сожалением вспоминал он о сделке, которую некогда заключил со своим черным приятелем, и измышлял всевозможные ухищрения, чтобы как-нибудь увильнуть от своих обязательств. Неожиданно для всех он принялся усердно посещать церковь. Он молился громко и истово, точно благоволение Неба может быть завоевано с помощью сильных легких. И по степени его воскресного пыла всякий имел возможность судить о тяжести прегрешений, совершенных им за неделю. Скромные христиане, которые медленно и упорно подымались вверх по стезе, ведущей в горний Сион, увидев, что этот новообращенный обогнал их в пути, осыпали себя горестными упреками. В делах религии Том проявлял такую же непреклонность, как и в делах денежных; он сурово судил своих ближних и был столь же суровым блюстителем нравов; он считал, казалось, что любой грех, записанный на их счет, попадает в столбик кредита на странице его собственной жизни. Он толковал даже о том, что нужно возобновить гонения на квакеров и анабаптистов. Короче говоря, религиозный пыл и рвение Тома вскоре приобрели столь же значительную известность, как и его богатства.

Вслед полетели пожелания удачи.

Одинцов оказался в середине списка. Прозвучала его фамилия, сердце учащённо забилось. Он вошёл в комнату, доложился по форме, получил билет и сел готовиться. Мысли разбегались. Тема была и простой и в то же время сложной, с массой подводных камней. Вопросы касались создания Государственной Думы первого и второго созывов и краткой характеристики представленных в ней партий.

Впрочем, несмотря на строгое соблюдение всех внешних форм и обрядов религии, в глубине души Тома одолевал и преследовал мучительный страх, что дьявол все-таки потребует от него уплаты по долгу. Чтобы не попасться врасплох, он не расставался, как говорят, с маленькой библией, которую постоянно носил в кармане своего сюртука. У него была, кроме того, еще одна Библия – целый фолиант, – которую он держал у себя на конторке и за чтением которой нередко заставали его посетители. В этих случаях он выкладывал зелеными очками страницу и поворачивался к клиенту, чтобы заключить какую-нибудь кабальную сделку.

Через пятнадцать минут его вызвали отвечать.

Некоторые передают, что на старости лет он слегка спятил и, вообразив, будто конец его близок, велел перековать своего коня наново, а также оседлать, взнуздать и закопать его вверх ногами, ибо он вбил себе в голову, что в день светопреставления мир, конечно, перевернется, и в этом случае конь будет у него наготове; надо сказать, что он решил на худой конец улизнуть от своего давнего друга. Возможно, впрочем, что это не больше, чем старушечьи россказни.

Одинцов чётко отбарабанил официальную версию, не прибавляя от себя ничего лишнего. Экзаменаторы - в их число входили старшие адъютанты штаба корпуса и представитель полицейского департамента - откровенно скучали. Внезапно председатель комиссии, брыластый полковник Смирнитский, остановил его:

Если он и впрямь принял подобные меры предосторожности, то они нисколько не оправдали себя – так утверждает, по крайней мере, наиболее достоверная версия этой старинной легенды, которая следующим образом досказывает историю Тома.

- Достаточно, господин поручик. Скажите, любите ли вы поэзию?

- Не очень, - удивлённо произнёс Одинцов, не понимая, каким боком это относится к экзаменам.

Однажды в знойное утро – то было в самый разгар лета, надвигалась страшная грозовая туча – Том сидел у себя в конторе; на нем был белый льняной колпак и утренний халат из индийского шелка. В руках он держал закладную, срок которой истек и которую он собирался предъявить ко взысканию, что повлекло бы за собой окончательное разорение одного земельного спекулянта, связанного с ним, как считали, теснейшею дружбой.

- Жаль, - полковник поморщился. - Но в любом случае эти строки должны быть вам хорошо известны.

Бедняга-маклер просил об отсрочке платежа на несколько месяцев. Том был неумолим, раздражителен и наотрез отказал в продлении закладной даже на день.

Смирнитский продекламировал:

– Но моя семья пойдет по миру; ей придется обратиться к благотворительности прихода, – взмолился должник.

- Прощай, немытая Россия,

– Милосердие начинается дома, – ответил Том, – я должен прежде всего заботиться о себе – тяжелые времена, ничего не попишешь.

Страна рабов, страна господ,

– Но вы столько нажили на моих делах, – попробовал заикнуться маклер.

И вы, мундиры голубые,

Том потерял терпение и забыл о своем благочестии.

И ты, им преданный народ.

– Черт меня побери, если я заработал на вас хоть фартинг! [*]

- Что скажете насчёт этих стихов, поручик?

Не успел он вымолвить эти слова, как раздался громкий троекратный стук в дверь. Том поднялся с места, чтобы, узнать, кто стучит. Черный человек держал на поводу вороного коня, который от нетерпения ржал и бил копытом о землю.

Одинцов спокойно ответил:

– Том! За мною! – грубо сказал его черный знакомец. Том отпрянул назад, но уже было поздно; он оставил свою маленькую Библию в сюртуке; его большая Библия лежала под просроченной закладной на конторке: никогда еще ни один грешник не был застигнут настолько врасплох, как это произошло с Томом Уокером.

- Вы правы, господин полковник, Лермонтова не узнать сложно. Если не ошибаюсь, эти строки он написал в апреле 1841 года, когда служил на Кавказе.

Черный человек вскинул его, точно ребенка, в седло, хлестнул коня, и конь помчался среди грозы и ненастья, унося на своей спине Тома. Его клерки, заложив за ухо перья, пялили на него глаза из окон: Том несся по улицам прочь из города, его колпак болтался из стороны в сторону, халат развевался по ветру, конь при каждом ударе копыта высекал искры из мостовой. Когда клерки обернулись, чтобы взглянуть на черного человека, его уже не было; он бесследно исчез.

- Всё верно, строки действительно принадлежат Михаилу Юрьевичу Лермонтову, - одобрительно кивнул жандарм. - И дату вы точно определили. Но всё же хотелось бы узнать ваше отношение к этим стихам?

Тому Уокеру так и не удалось предъявить ко взысканию свою закладную: он не вернулся. Некий фермер, проживавший у края болота, рассказывал, что в самый разгар грозы, услышав на дороге бешеный топот, ржанье и крики, он подбежал к окну: перед ним мелькнул всадник совершенно такого же вида, как я описывал выше; конь, несясь точно безумный по полям и холмам, устремился в поросшую хемлоками черную топь и махнул в сторону старого индейского укрепления, и вскоре после этого в том же направлении низверглась ужасная молния, и сразу запылал лес.

- Боюсь, Михаил Юрьевич находился не в лучшем расположении духа. Трудно сказать, что двигало в тот момент поэтом, всё же творческие люди не совсем от мира сего. Может, обида, душевное расстройство, что-то ещё... Возможно, Лермонтов не догадывался, что даже после того, как навлёк на себя справедливый гнев государя-императора и получил направление к местам новой службы, он не был брошен на произвол судьбы. Государь велел присматривать за строптивым чадом с той целью, чтобы с головы поэта даже волосок не упал, а ведь русская армия в то время вела кровопролитную войну с горцами, многие достойные офицеры погибли в бою или умерли от ран. А господина Лермонтова берегли как зеницу ока.

Славный бостонский народ лишь пожимал плечами да покачивал головой; но еще со времен первых переселенцев он настолько привык ко всевозможным призракам, колдунам и выходкам дьявола во всех его обличьях и видах, что описанное происшествие произвело на него гораздо менее жуткое впечатление, чем можно было бы ожидать. Для учета оставшегося после Тома имущества назначили душеприказчиков, но оказалось, что учитывать, собственно говоря, нечего. Вскрыв его сундуки, обнаружили, что все принадлежавшие ему векселя, закладные и другие бумаги превратились в горсточку пепла. Его железная шкатулка, в которой предполагали найти золото и серебро, заключала в себе в действительности лишь щепки да стружки. В конюшне вместо двух его тощих коней нашли два истлевших скелета, и на следующий день после исчезновения Тома загорелся его большой каменный дом и сгорел дотла.

Теперь по поводу голубых мундиров. Даже поэту не стоит забывать, что голубой цвет - цвет православный, цвет святой верности родине и престолу. Отсюда и голубые мундиры жандармов, рисковавших собой, чтобы Лермонтова случайно не подстрелили в бою или не зарезали из-за угла. Лучше бы он вспомнил напутственные слова Николая Первого графу Бенкендорфу, когда тот стал начальником Третьего отделения: \'Утирай слезы несчастным\'. Думаю, в этом и жандармы, и поэты должны действовать солидарно.

Таков был конец Тома Уокера и его нечистым путем нажитого богатства. Пусть поэтому все прижимистые ростовщики и менялы примут эту историю к сведению. Правдивость ее не вызывает ни малейших сомнений. Посудите-ка сами: яма под дубом, из которой Том извлек сокровища Кидда, существуя и ныне, вполне доступна для обозрения, и, кроме того, на близлежащем болоте и около индейского укрепления ненастной порою нередко можно увидеть всадника в халате и белом льняном колпаке; этот всадник, вне всяких сомнений, не кто иной, как беспокойный дух злосчастного ростовщика. И еще последнее слово: эта история стала притчею во языцех, и от нее повела начало столь распространенная в Новой Англии поговорка: \"Дьявол и Том Уокер\".

Ответ Одинцова экзаменаторам понравился, Смирнитский объявил, что поручик допущен ко второй стадии - письменному экзамену, на который надлежало явиться завтра.

Таково приблизительно, сколько мне помнится, содержание повести, которую рассказал китолов с мыса Код. Она заключала в себе еще кое-какие довольно многочисленные подробности, которые я опустил, хотя, благодаря их обилию, мы приятно и незаметно провели утро. Между тем начался прилив; удобное для уженья время было упущено, и кто-то из нашей компании предложил высадиться на берег и расположиться в тени деревьев, пока не спадет полуденный зной.

И это испытание Андрей выдержал с честью. Его включили в список кандидатов и велели возвращаться к месту службы.

Это предложение было всеми с готовностью принято. Мы оказались на острове Манхеттен, в тенистом, укрытом от лучей солнца изумительном уголке, который некогда находился во владении древнего рода Гарденбруков. Я отлично знал эти места, так как еще в детстве, во время моих бесконечных плаваний по реке, побывал тут не раз. Поблизости, на обрыве, над самой рекой, находился старинный, полуразвалившийся склеп одной почтенной голландской семьи. Он внушал страх и мне и коим школьным товарищам и постоянно служил темою наших бесед. Во время одного из наших путешествий вдоль берегов острова мы побывали внутри этого склепа, и нас смертельно испугал вид прогнивших, заросших плесенью гробов и готовых рассыпаться при малейшем прикосновении истлевших костей. Он казался нам особенно привлекательным и вместе с тем жутким и страшным главным образом из-за того, что рассказы и предания связывали его с историей погибшего пиратского корабля, который мирно догнивал на рифах Врат Дьявола. С ним были связаны также некоторые истории о бесстрашных и дерзких контрабандистах, что неизменно относилось ко времени, когда это глухое место принадлежало весьма известному бюргеру, носившему прозвище \"Профос – береги денежки\", человеку, о котором шептались, будто он вел какие-то весьма оживленные и таинственные дела с заморскими странами. Все это, впрочем, смешалось в наших мозгах в какую-то кашу из лиц и событий, как это бывает обычно в детстве с рассказами подобного рода.

Пока я думал обо всем этом, мои спутники, опорожнив нашу обильно снабженную провиантом корзину, успели приготовить основательный завтрак. Мы расположились под огромным каштаном, на мягком зеленом дерне, который расстилался ковром до самой реки. Здесь, овеваемые прохладой, мы предавались в знойный полуденный час безмятежной, ленивой неге. Растянувшись на траве и погрузившись в столь любимое мною мечтательное раздумье, я попытался собрать туманные воспоминания моего детства, имевшие отношение к этому месту, и потом расплывчато и нечетко, точно обрывки сновидений, пересказал их своим приятелям. Я окончил. Воцарилось молчание. Первым нарушил его один достойнейший пожилой бюргер по имени Джон Джоссе Вандермоер, тот самый, который поведал мне в свое время о приключениях Дольфа Хейлигера. Он сказал, что припомнил старинную историю об одном кладоискателе – речь идет об истинном происшествии, случившемся в этих местах, – которая, быть может, некоторым образом сможет восполнить предания, слышанные мною в дни детства. Вандермоер пользовался в наших местах славою одного из самых солидных рассказчиков, и мы попросили его не бояться подробностей. И пока, посасывая длинные чубуки, мы наслаждались самым лучшим табаком Блеза Мура, солидный, внушающий доверие Джон Джоссе Вандермоер рассказал нам следующую историю.

- Мы вызовем вас сразу, как только наведём необходимые справки, - заверил Смирнитский.

Ободрённый словами полковника Одинцов поехал к профессору и его недавно обретённому \'сыну\'.



Глава 2. Большой совет

Маленький русский городок, год 1909-й

Я спустился к завтраку последним. Вся неделя ушла на активнейший сбор информации, чтение газет, журналов, книг. Сам еще ясно не сознавая зачем, начал собирать вырезки из прессы, на которых по каким-то причинам останавливался взгляд. Еще позавчера, вспоминая актуальные темы из истории и дополняя список \'важного\' додумался до Курской магнитной аномалии, о чем решил, тут же рассказать \'папе\' профессору. Аристарх Петрович медлить не стал и сразу же начал наводить справки, впрочем, пока безрезультатно. Первоначально небольшой список, и так казалось, исчерпывающий, на деле очень мало, что мог дать. После короткого обсуждения мы решили систематизировать его, разбив по датам и по направлениям.

Выяснилось, что если хорошо покопаться, то можно много чего вспомнить. Я сам себе удивлялся: концентрация и отсутствие отвлекающих аспектов (фактически я находился в полной изоляции от мира, что вполне соответствовало моему еще не вполне пришедшему в норму состоянию духа) творят с памятью чудеса.

Сегодня должны были приехать соратники по заговору и сообщить о первых результатах. Мы с нетерпением ожидали их прибытия.

- Олег, будете завтракать? - чуть недовольный моим минутным опозданием к столу осведомился профессор.

Необыкновенная пунктуальность, как я выяснил очень быстро, была одним из фундаментальных качеств Аристарха Петровича, поневоле и мне пришлось становиться точным во всем.

- Простите, я задержался, просто задумался о наших планах.

- На первый раз извиняю, но впредь извольте не опаздывать, - проворчал Аристарх Петрович.

Меню завтрака в доме профессора было неизменно - можно сказать, в английском стиле, овсянка, только не по-английски жидкая, да еще и на молоке, со сливочным маслом и даже джемом, горячая французская булка, вареные \'в мешочек\' яйца, обязательная слабосоленая семга и великолепный черный кофе. Из всего этого списка я в прежней жизни употреблял разве что яйца, но вот феномен - попав в новую, кем-то уже организованную и такую эстетически выверенную реальность, просто принял ее как данность и всего за неделю именно такой рацион стал привычным и даже родным.

Закончив с едой, начали разговор.

- Вы, Олег, ведь не ученый?

- Я закончил университет...

- Если не секрет, какой? - живо заинтересовался профессор.

- А, - я махнул рукой. - Он не достоин быть даже половичком в Московском, Питерском или Казанском университете вашего времени. У нас в конце девяностых все как с цепи сорвались, любой дядя с тремя классами образования мог открыть шарашкину контору с гордым именем - университет или академия. Вот и я такую закончил.