— Ты доволен, — немного удивилась она.

— Мне кажется, что у тебя гораздо больше воображения и инициативы, чем у Спэла, — ответил он и рассказал ей о выводах Спэла. — А ты? поинтересовался Марк. — Что ты смогла почерпнуть о философии и характерах Меда В\'Дан?

— Мне жаль, — ответила она, действительно сожалея о своем ответе. — Я была бы рада сообщить тебе, что у меня появилась весьма важная и прежде неизвестная информация о них, но… О, конечно же, я еще переговорю со своими помощниками, и мы проработаем мой доклад, который я сейчас подготавливаю, и посмотрим, нельзя ли выудить что-либо полезное в смысле психологии или социологии. Но что я действительно могу сказать о Меда В\'Дан, после того как воочию увидала их… они напугали меня до ужаса; и я не представляю, откуда в тебе такая уверенность, как ты смог, не моргнув глазом, так блефовать?

— Они тоже блефуют, — заметил Марк.

— Думаю, что да. — Она внимательно посмотрела на него, выражение ее крохотного лица было абсолютно серьезно. — Но честно говоря, у меня не создалось впечатления, что они блефуют насчет самих себя.

— Например?

— Что ж, ну, насчет того, что они являются старой расой, в то время как наша раса — молодая, — сказала она. — Насчет того, что они старше любой расы во вселенной и что они будут существовать и после того, как мы все умрем.

Он бросил быстрый взгляд на Лилли.

— Ты мне не сказала, что понимаешь язык Меда В\'Дан, — заметил Марк.

— Если бы ты задал мне этот вопрос еще на корабле, когда мы летели к Меда В\'Дан, я бы тебе сообщила об этом, — ответила Лилли. — Я тогда не думала об этом как о чем-то ценном. Я вообще не думала об этом, пока ты не засадил меня разбирать все эти материалы по Меда В\'Дан. А затем я просто боялась сказать тебе об этом, потому что по правде, — она замешкалась, — в действительности, я не так уж хорошо и понимаю их язык. Просто так случилось, что я приобрела некоторые рабочие знания о нем, наряду с основами других языков, которые я изучала для того, чтобы читать и понимать философию людей, которые на них говорили. И это стало для меня чем-то вроде хобби.

Вашингтон Ирвинг.

Дом с привидениями

— Понятно. Что ж, хорошо, — сказал он. — Итак, самое важное, что ты поверила насчет утверждения Меда В\'Дан, что они — раса, живущая вечно?

Из бумаг покойного Дитриха Никкербоккера

Потому что у них есть какой-то секрет, так? — Она кивнула. — Но почему?

Что заставило тебя поверить им? Так любая раса, наверное, могла бы хвастать о себе.

Прежде почти в каждом населенном пункте существовал такой дом. Если дом был расположен в унылой местности или выстроен в старинном романтическом стиле, если в его стенах случилось какое-нибудь необычайное происшествие или убийство, внезапная смерть или что-либо в этом роде, можете не сомневаться, что такой дом становился \"особым\" домом и впоследствии приобретал славу обиталища призраков. Борн \"Древности\"
— Трудно объяснить… Утверждение это показалось совершенно оправданным и обоснованным. Подозреваю, что это была моя подсознательная реакция на совпадение со всем увиденным там. Намеки на секрет и вечную жизнь каким-то образом, похоже, показались связанными с тем, как они вели себя, с тем, как они живут. Это было просто ощущение, но оно четко проявилось во мне.

В окрестностях старинного городка Манхеттена еще не так давно существовало ветхое здание, которое в дни моего детства называли \"Дом с привидениями\" Это здание было одним из немногих памятников архитектуры первых голландских поселенцев и в свое время, надо думать, представляло собою весьма порядочный дом. Оно состояло из центральной части и двух боковых крыльев, фронтоны которых ступеньками подымались вверх. Построен был этот дом частью из дерева, частью из мелких Голландских кирпичей, вывозимых зажиточными колонистами из Голландии, пока, наконец, их не осенила Догадка, что кирпичи в сущности можно выделывать где угодно. \"Дом с привидениями\" стоял вдалеке от дороги, среди обширного поля; к нему вела аллея акаций, из Которых иные были расщеплены молнией, а две-три повалены бурей. В разных концах поля росло несколько яблонь; тут же можно было обнаружить и следы огорода; но изгородь развалилась, культурные растения или одичали настолько, что немногим отличались от сорняков, и между ними кое-где виднелся заросший, взлохмаченный куст розы или высокий стебель подсолнечника, поднимавшийся над колючим терновником и понуро опускавший голову, точно он оплакивал окружающее его запустение. Часть крыши старого здания провалилась, окна были выбиты, филенки дверей проломаны и заколочены досками; на обоих концах дома два ржавых флюгерных петушка немилосердно визжали и скрежетали, поворачиваясь на спицах, и тем не менее всегда неверно указывали направление ветра. Если даже при солнце это место поражало заброшенностью и запустением, то нет ничего удивительного, что завывания ветра вокруг ветхого, наполовину развалившегося дома, скрежет и визг флюгерных петушков, хлопанье и грохот сорванных с петель ставней, когда разыгрывалось ненастье, нагоняли такую жуть и тоску, что всем окрестным жителям дом и прилегавший к нему участок земли внушали неодолимый ужас. Носилась молва, будто именно здесь происходят шабаши призраков. Я и сейчас еще отчетливо помню облик старого здания. Сколько раз слонялся я возле него с моими приятелями, отпетыми сорванцами и лоботрясами, когда по воскресеньям и в праздники мы пускались после обеда в пиратские набеги на пригородные сады! У самого дома росло великолепное дерево: ветви его гнулись под тяжестью чудесных, полных соблазна плодов, но оно было на заклятой земле; это место, как повествовали бесчисленные рассказы, пребывало во власти колдовских сил – и мы не решались к нему подступиться. Иногда мы все же набирались отваги и скопом, все вместе, косясь на старое здание и со страхом поглядывая на его зияющие окна, приближались к этому дереву Гесперид [*], но когда мы уже готовились наброситься на добычу, кто-нибудь из нашей ватаги вдруг неожиданно вскрикивал или нас приводил в смятение какой-нибудь случайно возникший шум, и, охваченные паническим страхом, мы пускались во все лопатки и неслись, сломя голову и не останавливаясь, пока не выбирались, наконец, на дорогу. И каких страстей не рассказывали мы о загадочных криках и стонах, раздающихся внутри дома, об отталкивающем, страшном лице, которое, согласно поверьям, иногда показывается в одном из окон! Мало-помалу мы потеряли охоту посещать это пустынное место; мы предпочитали стоять где-нибудь поодаль и забрасывать дом градом камней; звук, который они издавали, ударяясь о крышу, или порою звон выбитого, случайно уцелевшего обломка стекла доставляли нам жуткое, смешанное с ужасом наслаждение.

Марк пристально посмотрел на Лилли.

— Что ж, придерживайся его, — сказал он. — Посоображай еще на этот счет и посмотришь, не придет ли тебе на ум какое-либо четкое объяснение.

Когда и кем был выстроен этот дом, покрыто мраком, окутывающим зарю истории нашей провинции, иначе говоря, тот период, когда она находилась под властью \"их светлостей Генеральных Штатов Голландии\". Некоторые считают, что в былое время он служил сельскою резиденцией Вильгельма Кифта, по прозванью Упрямец, одного из голландских губернаторов Нового Амстердама. Другие, однако, настаивают на том, что его построил один морской офицер, служивший под начальством ван Тромпа [*]; будучи обойден производством в чинах, он счел себя обиженным, покинул службу, сделался с досады философом и, дабы иметь возможность жить по своему вкусу и усмотрению и презирать всех и все, перебрался со всеми своими пожитками в эти края. Вопрос о том, что именно явилось причиною заброшенности дома и примыкающего к нему участка земли, тоже порождал жаркие споры; одни уверяли, будто из-за этой мызы в свое время возникла тяжба, судебные издержки которой превысили стоимость самой мызы, между тем как наиболее распространенная и, бесспорно, достоверная версия утверждала, будто в доме завелась нечистая сила и от нее никому не стало покоя. И в самом деле, последнее обстоятельство почти несомненно явилось истинною причиною запустения и разрушения дома: недаром же столько историй в один голос повторяют одно и то же, недаром любая старуха в округе может выложить во всякое время не менее двух десятков подобных рассказов.

Невдалеке от мызы жил одинокий негр – старый, седой скаред, у которого была в запасе целая куча таких историй; многое из того, что он рассказывал, произошло лично с ним. Я и мои школьные товарищи не раз забегали к нему на участок, чтобы послушать его болтовню. Старик обитал в жалкой лачуге, стоявшей среди крошечного клочка земли, засаженного картофелем и кукурузой и подаренного ему вместе с волею его бывшим хозяином Он подходил, бывало, к нам с мотыгой в руке, мы усаживались, словно стая ласточек, примостившись на жердях изгороди, и в летние сумерки, когда все окутывают мягкие тени, затаив дыхание, слушали его страшные рассказы, а он при этом так жутко вращал белками, нас охватывал такой ужас, что, возвращаясь в темноте по домам, мы пугались нередко своих же шагов.

Одно из правил, которому я научился у Уилкеса Даниэльсона — он был моим наставником в Земля-сити, — гласило, что впечатления образованного наблюдателя, как правило, гораздо ближе к правде, чем предположения какого-либо неуча. Опытный наблюдатель накапливает всякого рода незаметные сигналы из наблюдаемой им ситуации, даже не замечая этого сознательно, говорил Уилкес. Я постоянно убеждаюсь, что он прав.

Бедный старый Помпей! Прошли годы и годы с тех пор, как он умер, спеша составить компанию тем самым духам, о которых так любил поболтать. Его схоронили на картофельном поле, по его могиле вскоре прошелся плуг, сровнявший ее с землей, и никто на всем свете не вспоминал больше о седом старом негре.

Марк поднялся на ноги.

Спустя несколько лет, сделавшись тем, что называют обычно \"молодым человеком\", я случайно попал снова в эти места и, бродя по окрестностям, наткнулся на кучу зевак, глазевших на череп, только что выброшенный из земли лемехом плуга. Они, конечно, тут же решили, что перед ними – кости \"убитого человека\", и принялись ворошить груду обычных историй о \"Доме с привидениями\". Я сразу понял однако, что это останки бедняги Помпея, но прикусил язык, ибо, уважая чужое удовольствие, не люблю портить рассказ о духах или убийстве. Впрочем, я принял меры, чтобы кости моего давнего приятеля были вторично преданы земле и чтобы на этот раз ничто больше не нарушило их покоя.

— Ты не мог бы чуть задержаться? — спросила она.

Пока я сидел на траве и наблюдал за их погребением, между мною и одним пожилым джентльменом завязалась весьма занимательная и продолжительная беседа. Джентльмен этот, проживавший в здешних местах, носил имя Джон Джоссе Вандермоер и был любезным, обожающим поговорить человеком, вся жизнь которого прошла либо в выслушивании, либо в сообщении другим местных сплетен. Он вспомнил старого Помпея и его рассказы о \"Доме с привидениями\"; он заявил также, что может поведать еще более загадочную и таинственную историю, чем те, что рассказывал когда-то Помпеи, и когда я выразил желание прослушать ее, присел на траву рядом со мной и сообщил приводимую ниже повесть. Я постарался передать ее по возможности дословно, но с того времени протекли годы, я стал стар, и память моя теперь уж не та. Я не могу поэтому ручаться за слог, но в отношении фактов я неизменно проявлял исключительную точность и щепетильность.

— Слишком много еще надо сделать, — сказал он. — Нам нужно выполнить недельную работу за пару дней, и мне необходимо держать ситуацию под полным контролем, когда все будет выполнено.

Клайв Касслер

Сокровище

Он вышел.

ПОСВЯЩАЕТСЯ ПАМЯТИ РОБЕРТА ЭСБЕНСОНА. ДАЙ БОГ КАЖДОМУ ТАКОГО ДРУГА!