– Погодите немного, Квоут. Заварите мне чаю, прежде чем вы уйдете.

Стейпс колокольчиком вызвал слуг. Прибирая со стола, они с любопытством поглядывали на меня. Мало того что я сижу в присутствии маэра, я еще и ужинал вместе с ним, в его личных покоях! Не пройдет и десяти минут, как эта новость разлетится по всему дворцу.

Когда слуги удалились, я заварил маэру еще чайник чаю. Я уже собирался уйти, когда он заговорил, не отрываясь от чашки, так тихо, чтобы стражник ничего не слышал:

– Квоут, вы доказали свою безупречную преданность, и я сожалею о сомнениях, которые некоторое время питал относительно вас.

Он отхлебнул чаю, проглотил его и продолжал:

– К несчастью, я не могу допустить, чтобы по дворцу разнеслись слухи о том, что меня отравили. Особенно вкупе с тем, что отравитель бежал.

Он бросил на меня многозначительный взгляд.

– Это помешало бы тому делу, которое мы с вами обсуждали прежде.

Я кивнул. Если всем станет известно, что его едва не погубил собственный арканист, это вряд ли поможет Алверону добиться руки женщины, на которой он надеется жениться.

Он продолжал:

– К несчастью, эта нужда в сохранении тайны также не позволяет мне дать вам награду, которой вы более чем заслуживаете. В других обстоятельствах я бы, разумеется, счел, что пожаловать вам земли будет всего лишь скромным знаком признательности. Я даровал бы вам и титул. Моя семья по-прежнему имеет право наделять людей титулами независимо от короля.

Голова у меня пошла кругом, когда я осознал, о чем ведет речь маэр, а он тем временем продолжал:

– Однако, если я собираюсь это сделать, потребуются какие-то объяснения. А объяснений я предоставить не могу.

Алверон протянул руку. Я не сразу понял, что он хочет, чтобы я ее пожал. Нечасто, знаете ли, доводится пожимать руку таким людям, как маэр Алверон. Я немедленно пожалел, что единственный, кто это видел, был стражник, и понадеялся, что он достаточно болтлив.

Я торжественно пожал Алверону руку, и он продолжал:

– Я многим вам обязан. Если вам когда-нибудь что-то понадобится, вы можете рассчитывать на любую помощь, какую только может оказать благодарный владыка.

Я вежливо кивнул, стараясь сохранять невозмутимый вид, невзирая на владевшее мною возбуждение. Это было именно то, на что я надеялся! С помощью маэра я смогу наконец начать последовательные поиски амир. Он поможет мне получить доступ к церковным архивам, частным библиотекам, местам, где важные документы не были подчищены и прорежены, как в университете.

Но я понимал, что сейчас не самое подходящее время для просьб. Алверон обещал мне свою помощь. Нужно просто выждать время и заодно определить, какая помощь мне нужнее всего.

Когда я вышел из покоев маэра, Стейпс изрядно меня удивил тем, что без слов внезапно заключил меня в объятия. Благодарность на его лице не могла бы быть более искренней, если бы я спас его семью из горящего дома.

– Ах, сударь, вы, должно быть, даже не осознаете, как я вам обязан! Если вам вдруг что понадобится, вы только дайте мне знать.

Он стиснул мою руку и энергично ее потряс. Одновременно с этим я почувствовал, как он вложил что-то мне в ладонь.

Очутившись в коридоре, я раскрыл руку и увидел изящное серебряное колечко с выгравированным на нем именем Стейпса. И рядом с ним – второе кольцо, но не из металла. Оно было гладким и белым, и на нем тоже было корявыми буквами нацарапано имя дворецкого. Я понятия не имел, что может означать такое кольцо.

Я вернулся в свои комнаты, не помня себя от внезапно привалившего счастья.

Глава 65

Блестящая игра

На следующий день мои скудные пожитки перекочевали в апартаменты, которые маэр счел более подходящими для своего фаворита. Там было пять комнат, и три из них выходили окнами в сад.

Это было весьма любезно с его стороны, но я невольно подумал о том, что эти комнаты еще дальше от кухни, чем мое прежнее жилье, и что к тому времени, как до меня донесут еду, она сделается холодной как камень…

Не успел я провести там и часа, как прибежал посыльный с серебряным кольцом Бредона и карточкой, на которой было написано: «В ваших новых великолепных апартаментах. Когда?»

Я перевернул карточку, написал: «Когда вам будет угодно!» – и отослал мальчишку обратно.

Серебряное кольцо я положил на подносик в своей гостиной. В вазочке рядом с подносиком теперь среди железных колец красовалось целых два серебряных.

Дернув подбородком, он указывает на убогий подъезд гостиницы «Мирабо», приютившейся между двух магазинов с опущенными шторами, на коих написано, что здесь предлагают свой товар мастер париков и торговец жареным мясом. Буонапарте задумывается, но лишь на краткий миг, затем спрашивает:

Отворив дверь, я увидел, как темные глаза Бредона по-совиному пялятся на меня в ореоле белой бороды и волос. Он улыбнулся и отвесил мне поклон. Из-под мышки у него торчала трость. Я предложил ему кресло, потом вежливо извинился и ненадолго оставил его в гостиной одного, в соответствии с этикетом.

— Ты мог бы пробраться на ту сторону улицы Сент-Оноре так, чтобы тебя не заметили?

Не успел я выйти за дверь, как из гостиной донесся его сочный хохот.

— Позади гостиницы есть проходы, я бы мог сделать крюк метров на сто, повернуть и выйти вон там, видишь, за рестораном Венюа, в двух шагах от церковного крыльца.

– Хо-хо! – воскликнул он. – Вот это да!

Когда я вернулся, Бредон сидел за столиком для игры в тэк, держа в руках оба кольца, которые я только вчера получил от Стейпса.

— А подняться на верхний этаж и открыть окно ты бы взялся?

– Вот это номер, прямо как в романе! – сказал он. – Похоже, я неправильно понял ситуацию вчера, когда моего посыльного отослал прочь от ваших дверей весьма угрюмый стражник.

— Дело возможное. А что потом?

Я ухмыльнулся в ответ.

— Потом ты выстрелишь в нашу сторону.

– Последние два дня выдались весьма бурными, – сказал я.

— В кого? В вас?

Бредон огладил бороду и хмыкнул. Он был еще больше обычного похож на сову.

— Ни в кого определенно. Просто выстрели.

– Я думаю! – сказал он, вертя в пальцах серебряное кольцо. – Это само по себе говорит о многом. Но это!

Он указал тростью на белое кольцо.

— Из чего?

– Это же совсем другое дело…

Я уселся напротив него.

— Возьми этот пистолет. Он заряжен.

– Скажу вам прямо, – ответил я, – я могу лишь догадываться, из чего оно сделано, не говоря уж о том, что оно означает.



Бредон приподнял бровь:

В гостиной кафе Венюа, на втором этаже, группа мюскаденов, пытаясь развеять скуку и обмануть вечернюю прохладу, тянула посредственное винцо, впрочем разбавленное водой. Решающее сражение заставляло себя ждать. На сей счет у каждого имелись свои предположения:

– Вы необычайно откровенны!

Я пожал плечами.

— Якобинцы из комитетов хотят измотать нас этим ожиданием, чтобы мы утратили свой пыл и разошлись ни с чем.

– На данный момент я куда больше уверен в своем положении, – признался я. – Достаточно уверен, чтобы позволить себе быть несколько откровеннее прежнего с теми, кто был ко мне добр.

— Сент-Обен, друг мой, вы впадаете в заблуждение.

Он снова хмыкнул и положил серебряное кольцо на стол.

— Какое же, Давенн?

– Уверены в своем положении? Ну еще бы!

— Все наоборот: они хотят вывести нас из терпения, заставить первыми начать стрельбу, чтобы потом возложить на нас ответственность за пролитую кровь.

Он взял в руки белое кольцо.

— Возможно, однако, еще час и стемнеет. Большинство буржуа из секций отправится спать. Скажите, сколько их уже покинули нас?

– К тому же нет ничего удивительного, что вы не знаете, что оно означает.

— Трое лавочников, один ученик повара…

– Я думал, что кольца бывают всего трех видов, – сказал я.

— Надо их спровоцировать, этих приспешников Конвента, пусть начнут в нас стрелять первыми, мы тогда сможем кричать, что они зачинщики.

– В основном так оно и есть, – сказал Бредон. – Однако обычай дарить кольца восходит к глубокой древности. Простолюдины делали это задолго до того, как это стало забавой знати. И хотя Стейпс дышит разреженным воздухом вершин, как и все мы, происхождения он, несомненно, самого простого.

Бредон положил белое кольцо обратно на стол и скрестил руки поверх него.

Едва Сент-Обен успел закончить фразу, как они услышали громкий треск. Бросились к окнам. Выстрел раздался из их лагеря, в этом не было сомнения, более того — стреляли из дома, где они обычно отдыхали, сменившись с караула. Отпор республиканцев был стремительным. Стрелки старика Беррюйе, засевшие у начала Дофинова тупика, который хорошо просматривался из окон Венюа, дали залп по церкви и окружающим ее домам, одна пуля угодила прямиком в голую спину Афродиты, изображенной на пастели, украшавшей гостиную. А затем начался основательный обстрел, трещало со всех сторон, картины раскачивались на крюках, осколки битого стекла сыпались из окон и на ковры, и на улицу. В ответ на солдат обрушился град пуль с крыш, где секционеры терпеливо ждали в засаде, прячась за трубами, с крыльца церкви Святого Роха и из узких проулков, обрамляющих храм. Солдаты не оставались в долгу. От порохового дыма першило в горле, он ел глаза, стрельба пошла вслепую, но людей задевало. Мюскадены из гостиной бросились к своим ружьям, которые они свалили грудой возле двери, прислонив к канапе, полосатому согласно последней моде. Они второпях сбежали вниз, в большую залу, где другие мюскадены, нахлобучивая свои экстравагантные шляпы и стряхивая пыль с нарядов, вертелись перед уцелевшими зеркалами, а потом в свой черед хватались за оружие, прислоненное к столикам и банкеткам. Никакой надобности комментировать происходящее больше не возникало. Было ясно: началось. Они все одновременно вышли под своды старинного особняка герцогов де Ноайль, где Венюа держал свое кафе. Двое из них, ушедшие ранее в тупик Святого Роха, чтобы встать там на часах, сообщили, что смогли проникнуть внутрь храма через боковой портал.

– Такие кольца делаются из того, что нетрудно добыть простому человеку. Юный влюбленный может подарить девушке, за которой ухаживает, колечко, сплетенное из молодой травки. Кожаное кольцо означает обещание услуги. И так далее.

Оказавшись во дворе, Дюссо настороженно оглянулся и заметил человека в кургузой куртке, с виду рабочего, который сломя голову несся по лестнице.

– А роговое?

— Эта каналья что-то слишком поспешает!

– Роговое кольцо означает вражду, – объяснил Бредон. – Сильную, непреходящую вражду.

– А-а… – сказал я, несколько застигнутый врасплох. – Понятно…

Сент-Обен и еще несколько человек из секции Лепелетье обернулись на его возглас. У бегущего были крутые плечи, густые усы и пистолет в руках. Сент-Обен узнал революционера с террасы Фельянов, чей угрожающий взгляд напомнил ему слесаря Дюпертуа.

Бредон улыбнулся и поднял белое кольцо повыше.

– Однако это не рог, – сказал он. – Структура не та, и к тому же Стейпс никогда бы не вручил вам роговое кольцо вместе с серебряным.

— Осторожно! Скотина сейчас выстрелит!

Он покачал головой:

– Нет. Если не ошибаюсь, это кольцо костяное.

И он протянул его мне.

Неизвестный втянул голову в плечи, согнулся, перехватил пистолет так, чтобы орудовать им, как дубинкой, но, прыгнув вперед, напоролся на целый пучок штыков: мюскадены держали свои ружья обеими руками, как вилы. Со вспоротым животом, обливаясь кровью из десяти ран, буян зашатался, но рухнул лишь тогда, когда его убийцы выпустили свое оружие из рук. Падая, он еще глубже вонзил железные клинки себе в брюхо, шею и грудь. Мюскадены подобрали свои ружья, обтерли штыки о спину трупа, между тем как Сент-Обен поднял с земли его пистолет: он был, словно близнец, похож на его собственный. Тот же перламутровый узор, та же выгравированная надпись. Он не сказал ни слова, хотя тотчас понял, что сам генерал Буонапарте вооружил негодяя, чтобы тот спровоцировал бой. Пистолет, эту улику, Сент-Обен засунул за пояс, потом, толкнув мертвого якобинца сапогом, повернул его лицом вверх, на краткий миг растерянно вгляделся — и побежал догонять товарищей.

– Замечательно, – угрюмо сказал я, вертя его в руках. – А что означает костяное кольцо? Что он пырнет меня ножом в печень и спихнет труп в пересохший колодец?

Бредон улыбнулся своей широкой, теплой улыбкой.

– Костяное кольцо означает, что он ваш большой и вечный должник.

В глубине церкви, под ее высокими сводами, было очень темно. Под ногами хрустели осколки разбитых витражей. Они шли по галерее, окружающей хоры, ориентируясь только на свет, что проникал сквозь дверь, распахнутую на улицу Сент-Оноре, которая тонула в густой дымной пелене. Там наступило затишье. Своего неразлучного соратника Дюссо Сент-Обен обнаружил за дощатым ограждением, сколоченным над крыльцом, где мятежники прятались от пуль, когда перезаряжали свои ружья.

– Понятно… – я потер кольцо пальцем. – Должен сказать, что я бы предпочел обещание услуги.

– Это не просто услуга, – сказал Бредон. – По традиции, такое кольцо вырезается из кости усопшего члена семьи.

— Больше ни единого выстрела, бесценный друг. Уж не обратили ли мы этих адских республиканцев в беспорядочное бегство?

Он приподнял бровь.

– Сомневаюсь, что этот обычай сохранился до наших дней именно в таком виде, тем не менее это позволяет понять общую идею.

— Они получили трепку, — отозвался юноша в черном галстуке и с длинными болтающимися фалдами, — но их ждет другая, еще более суровая. При следующей атаке мы их сомнем, захватим проулок, снесем ограду — и вперед, на Тюильри?

Я поднял взгляд, все еще несколько ошеломленный всем происходящим.

– А именно?

— Вы видите то же, что я? — спросил Дюссо. — Мне это не мерещится?

– Что такими штуками просто так не разбрасываются. Это не те игры, в которые играют дворяне, и не то кольцо, которое стоит выкладывать напоказ.

Вслед за ним Сент-Обен вышел из их деревянного укрытия. Дым рассеялся. У начала Дофинова тупика он увидел три пушки, их дула были направлены на церковь, а на заднем плане вырисовывалась щуплая фигура генерала Буонапарте, застывшего на своем белом коне.

Он взглянул на меня.



– На вашем месте я бы спрятал его подальше и хранил получше.

Я бережно опустил кольцо в карман.

Как только от Барраса прибыли орудия, добровольцы 89-го тотчас потащили их к улице Сент-Оноре. Целый час, зажатые, как в капкане, возле своей несчастной единственной восьмифунтовой пушки, артиллеристы не могли толком целиться под пулями мюскаденов, рикошетом отскакивавшими от стен, под градом сыплющихся на них оттуда же кусков штукатурки, черепицы и даже целых оконных ставней. Три пушкаря уже валялись бездыханные на своих лафетах, барабанщик больше не бил в барабан, поднимая боевой дух товарищей, — пуля угодила ему прямо в лоб. Стиснув зубы, бледный, как полотно, Буонапарте поднял над головой свою саблю и резко опустил ее с криком:

– Я вам очень обязан, – сказал я. – Если бы я только мог отплатить…

Он вскинул руку, прервав меня на полуслове. А потом, медленно и торжественно, опустил один палец вниз, сжал кулак и постучал костяшкой по столику для тэка.

— Огонь!

Я улыбнулся и достал фишки.

* * *

Первая пушка хлестнула картечью по ступеням храмового крыльца, скосив тех мятежников, что оказались впереди. Уцелевшим не дали времени опомниться:

– Думаю, я наконец начинаю осваивать эту игру, – сказал я час спустя. Я снова проиграл, но на этот раз Бредон обошел меня совсем ненамного.

— Огонь!

Бредон отодвинулся от стола и глянул на меня со снисхождением опытного игрока.

– Отнюдь, – сказал он. – Как раз напротив. Вы овладели основами, но самую суть вы упускаете.

Вторая пушка разнесла в щепки пристроечку, где несколько мгновений назад прятались Сент-Обен и Дюссо.

Я принялся разбирать фишки.

— Огонь!

– Суть в том, что я наконец-то близок к тому, чтобы одолеть вас!

– Нет, – ответил Бредон. – Дело совсем не в этом. Тэк – игра тонкая. Потому-то мне так трудно отыскать людей, которые способны в него играть. Пока что вы прете напролом, как уличный громила. Можно сказать, вы играете даже хуже, чем пару дней назад.

Третья пушка раздробила правый портал и измолотила картечью полуколонны фасада. В облаках дыма Буонапарте различал силуэты мюскаденов, одни метались, крутились на месте и падали, другие, обезумев и оскальзываясь в кровавых лужах, зажимали ладонями раны.

– Нет, ну признайтесь же, – сказал я, – на этот раз я почти что вас одолел!

— Огонь!

Он только насупился и властно указал на столик.

Я охотно уселся, улыбаясь и мурлыча себе под нос, будучи уверен, что уж теперь-то я наконец его обыграю.

В краткие промежутки между залпами, пока пушкари перезаряжали и целились в переулочки, где самые упорные мятежники еще постреливали из засады, генерал слышал гром других орудий — тех, которые расставили на набережной, и различал залпы гаубиц Брюна, поливающих картечью улицу Сен-Никез. Он подозвал Беррюйе; лошадь под старым генералом подстрелили, и тот подошел, сильно хромая.

Ничего подобного. Бредон ходил решительно и безжалостно, не колеблясь ни секунды. Он разнес меня так непринужденно, как вы могли бы разорвать в клочки листок бумаги.

Партия завершилась столь стремительно, что у меня дух захватило.

— Прикажи половине своих людей занять окружающие нас дома, остальные пусть приготовятся очистить эту церковь холодным оружием.

– Еще раз! – сказал Бредон таким властным тоном, какого я у него еще никогда не слышал.

Я собрал все силы, но следующая партия была еще хуже прежней. Я чувствовал себя щенком, борющимся с волком. Нет, мышонком в когтях у совы. Я даже не пытался бороться. Все, что я мог, – это отступать.

Прячась под покровом густого порохового дыма, отряды крались вдоль стен домов и, ломая двери, врывались внутрь. Беррюйе перегруппировал своих волонтеров-якобинцев. Невзирая на боль в ноге, он пожелал сам вести их на штурм храма. Они ринулись туда, словно на абордаж, испуская дикие вопли, спотыкаясь о растерзанные трупы, неслись по ступеням вверх и топтали сапогами кокетливые треуголки, туфли из тонкой кожи с заостренными носами, очки, носовые платочки; кое-кто в качестве трофеев подбирал охотничьи ружья, редкое коллекционное оружие, брошенное бежавшими, лежали там и растоптанные золотые часы с цепочкой — остановившись, они показывая без четверти пять.

Но даже отступал я недостаточно проворно. Игра окончилась быстрее прежней.

— Огонь!

– Еще раз! – потребовал Бредон.

Чтобы нагнать страху, шарахнули картечью над мостовой улицы Сент-Оноре на уровне вторых этажей домов. Когда шум прекращался, не слышно было уже ничего, кроме стонов боли и криков ужаса; раненые пытались ползти куда-то; один мюскаден упал с крыши, другой выбросился из окна, уронив свое разряженное ружье. Якобинцы генерала Беррюйе снова появились на крыльце храма Святого Роха, на сей раз с пленными, но таковых было совсем мало — в основном калеки, которые не смогли убежать через распахнутую настежь дверь ризницы, да какой-то мальчик, сотрясаемый нервическим припадком.

И мы сыграли еще раз. На этот раз я вообще не чувствовал себя живым существом. Бредон был спокоен и бесстрастен, как мясник, орудующий разделочным ножом. И игра длилась примерно столько времени, сколько нужно, чтобы выпотрошить и разделать цыпленка.

Под конец партии Бредон нахмурился и отряхнул руки, словно только что помыл их и хотел стряхнуть с них капли.

Баррас между тем, выезжая на аванпосты, всюду успевал энергично подбадривать своих генералов. И вот он, окруженный кавалеристами, появился у Дофинова тупика, где его уже ожидал застывший в неподвижности Буонапарте.

– Ну хорошо, – сказал я, откидываясь на спинку стула. – Я все понял. Прежде вы просто играли со мной в поддавки.

— Несколько сотен мертвых, — сообщил ему Баррас. — Мы избежали худшего.

– Нет, – ответил Бредон с мрачным видом. – Я хотел вам показать совсем не это.

— А их вожаки?

– Тогда что же?

— Все в бегах, кроме Лафона: у него сквозная рана на бедре.

– Я пытаюсь заставить вас понять эту игру, – сказал он. – Всю игру в целом, не просто баловство с фишками. Суть не в том, чтобы играть лучше всех. Суть в том, чтобы быть отважным. Чтобы быть грозным. Чтобы быть изящным.

Он постучал по доске двумя пальцами.

— Должны быть еще забияки, — наседал Буонапарте.

– Любой, кто в своем уме, способен увидеть расставленную для него западню. Но отважно шагнуть в нее, заранее заготовив план, как ее разбить, – вот что воистину замечательно.

Он улыбнулся, хотя лицо его осталось все таким же серьезным.

— Да они все разбежались, кто куда. Это всего лишь вертопрахи, горячие головы.

– А приготовить западню, заранее зная, что тот, кто в нее попадет, будет настороже и заготовит свои собственные хитрости и уловки, и все-таки обыграть его – это замечательно вдвойне!

— Надо показать парижанам нашу силу.

Лицо Бредона смягчилось, и голос его стал почти вкрадчивым.

– Тэк отражает тонкое устройство мира. Он – зеркало жизни. В танце нельзя выиграть, юноша! Весь смысл танца – в движениях, которые совершает тело. А хорошая партия в тэк демонстрирует движения ума. И это прекрасно – для тех, кто имеет глаза, чтобы видеть.

— Разве ты со своими пушками продемонстрировал ее недостаточно?

Он указал на следы жестокого разгрома, лежащие между нами.

– Смотрите сами! Чего ради мне одерживать победу в такой игре?

— Что до пушек, их надо всю ночь возить по улицам города.

Я посмотрел на доску.

– Так смысл не в том, чтобы выиграть?

— Зачем эти ненужные провокации…

– Смысл в том, – величественно произнес Бредон, – чтобы сыграть в блестящую игру!

Он развел руками, пожал плечами, лицо его расплылось в блаженной улыбке.

— Достаточно будет просто показать их.

– Чего ради мне одерживать победу, если игра не будет блестящей?

— Поступай как знаешь, — отмахнулся Баррас, — так или иначе, Париж наш. Дювиньо со своим отрядом продвигается по бульварам, Брюн занял Пале-Рояль, Карто обратил в паническое бегство мятежников с правого берега, наши солдаты выкуривают их из последних нор: на острове Святого Людовика, во Французском театре, в Пантеоне…

Глава 66

Под рукой

Темнело. Добровольцы генерала Беррюйе зажгли факелы от еще не потушенных пушкарских фитилей и с ними выступили впереди Барраса и Буонапарте, которые верхом на лошадях, шагом, бок о бок направились в сторону улицы Вивьен. Их кортеж не встретил на пути никого, кроме солдат. Баррас поинтересовался у своего протеже:

В тот же вечер я сидел в одиночестве там, где, по идее, была моя гостиная. Или салон. По правде говоря, я так и не понял, в чем разница.

Я с изумлением обнаружил, что на новом месте мне изрядно нравится. Не потому, что тут просторнее. Не потому, что из окон открывался куда лучший вид на сад. Не потому, что мозаика на мраморном полу была приятнее для глаз. И даже не потому, что в этих апартаментах имелся свой собственный бар с приличным набором вин, хотя это, конечно, было приятно.

— Ты видел, откуда был сделан тот первый выстрел?

Нет. Новые апартаменты были лучше потому, что тут было несколько мягких стульев без подлокотников, идеально подходящих для игры на лютне. Подолгу играть в кресле с подлокотниками неудобно. В прежних своих комнатах я в конце концов усаживался на пол.

— Прекрасно видел, как в театре. Стреляли прямо напротив меня. Едва мы получили твои две пушки, какой-то мюскаден или агент Лондона, это мы выясним, наудачу пальнул в нас, никого не задев. Тогда мы дали отпор.

Я решил, что комната, где стоят удобные стулья, будет моим залом для репетиций. Или моей лютневой… Я пока не нашел достаточно подходящего названия.

— Согласно приказу.

Нет нужды говорить, что я был очень рад тому, как все обернулось. Чтобы отпраздновать новоселье, я откупорил бутылку хорошего темного фелорского вина, расслабился и достал свою лютню.

Я решил начать с чего-нибудь быстрого и проворного и сыграл «Тим-тиририм», чтобы размять пальцы. Потом заиграл что-то нежное и легкое, мало-помалу заново осваиваясь с лютней. К тому времени, как я уговорил примерно полбутылки, я сидел, задрав ноги на стол, и музыка, льющаяся с моих струн, звучала разнеженно, как кот, греющийся на солнышке.

— Твоему приказу.

И тут я услышал у себя за спиной какой-то шум. Я резко оборвал мелодию и вскочил, ожидая увидеть Кавдикуса, или стражу, или еще какую-нибудь смертельную опасность.

— Мне докладывали, что стреляли из окна кафе Венюа.

Но это был всего лишь маэр. Он смущенно улыбался, точно ребенок, только что разыгравший шутку.

— Нет. С четвертого этажа соседнего дома. Я видел вспышку.

– Я так понимаю, на новом месте вам нравится?

— Почему этот идиот развязал бойню?

Я взял себя в руки и отвесил небольшой поклон.

— Вероятно, ему надоело ждать, впрочем, так же, как и нам. Но он был не столь дисциплинирован.

– Для такого, как я, эти апартаменты, пожалуй, чересчур роскошны, ваша светлость.

— Хотел бы я знать его имя.

– Они довольно скромны, учитывая, чем я вам обязан, – возразил Алверон. Он уселся на ближайший диван и любезным жестом дал понять, что я тоже могу садиться. – Что это вы сейчас играли?

Я снова сел на стул.

Буонапарте промолчал. Приблизившись к улице Вивьен, они увидели обломки вчерашней баррикады, вдребезги разнесенной ядрами, рядом зиял портал монастыря Дочерей Святого Фомы. Якобинцы вошли туда с факелами и ружьями, держась настороже, но нет, нигде ни души, только две лошади, бродя по заросшему монастырскому саду, щипали в потемках бурьян, да покачивался на ветру фонарь перед часовней, где прошумело столько пламенных дискуссий.

– Да так, ничего, ваша светлость. Я просто развлекался.

Маэр приподнял бровь:



– Так вы это сами сочинили?

Я кивнул, и он махнул рукой:

По площади Карусели одна за другой катились повозки, груженные ранеными. Гренадеры и депутаты помогали перетаскивать их в залы Тюильри, приспособленные под лазарет. Вот и Делормель взбирается по ступеням, цепляясь за поручни, с гусаром на спине. Раненый поскрипывает зубами, его раздробленная нога безжизненно болтается. Хирург помогает народному представителю избавиться от своей ноши; вдвоем они укладывают гусара на банкетку, обитую зеленым бархатом. Еще в самом разгаре мятежа посланцы Конвента отправились за врачами и фельдшерами в госпиталь Гро-Кайу; теперь все эти медики переходили от одного умирающего к другому, кому мягким привычным движением ладони закрывали глаза, кому обматывали бинтами из простынь искореженные руки и ноги, и на ткани тотчас проступали багровые пятна. Хирург с помощью пинцета извлек пулю, засевшую в бедре пациента, и опрыскал рану водкой. Со всех сторон слышны стоны, жалобы, но кто-то уже спрашивает, что слышно новенького. Пушкарь с раздробленной ключицей, которого усадили на трофейные вражеские знамена, устилающие пол длинной залы, рассказывал, что у восставших тоже имеются пушки, они у них в Бельвиле, а стало быть, уличные бои еще не закончены. Вдали то били барабаны, возвещая общий сбор, то кто-то затягивал «Марсельезу». Покидая залу заседаний, депутаты, обогащенные новыми сведениями, заглядывали сюда, и всякий раз подтверждали: вожаки мятежников унесли ноги; при таких известиях гренадер со вспоротым животом, распростертый на тюфяке, испустил дух с улыбкой на устах. Самое деятельное участие в происходящем принимали женщины, сновавшие туда-сюда, стараясь облегчит мучения раненых ласковым словом или делая перевязки. Но простыней уже не хватало, и вот один из депутатов жертвует носовой платок, а Розали, сбросив мужской редингот, разрывает рубашку, чтобы забинтовать открытую рану на лодыжке гримасничающего от боли великана-жандарма. Увидев супругу с голым бюстом среди всего этого хаоса, Делормель подошел к ней и прошептал на ухо:

– Простите, что прервал. Продолжайте, прошу вас.

– А что вам угодно послушать, ваша светлость?

— Ты с ума сошла, разве можно в таком непристойном виде ухаживать за этими бедолагами?

– Мне известно из надежных источников, что Мелуан Лэклесс обожает музыку и красивые слова, – сказал он. – Вот что-нибудь в этом духе.

– Красота бывает разной, ваша светлость, – сказал я. И заиграл вступление к «Верной Виолетте». Мелодия лилась легко, нежно и печально. Потом я перескочил на «Песнь о сэре Савиене». Мои пальцы ловко брали сложные аккорды, не скрывая, как это трудно.

— А, это ты… Может, ты считаешь пристойным состояние, в которое привели этих, как ты сказал, бедолаг?

Алверон кивал, отвечая собственным мыслям, выражение его лица с каждой нотой становилось все более довольным.

– А вы и сами сочинять можете?

Он наклонился, поднял с пола небрежно оброненный женой редингот, помог ей надеть его и самолично застегнул на все пуговицы до самого горла. Заметив на одежде Делормеля кровавое пятно, она тихонько вскрикнула:

Я уверенно кивнул:

– Могу, ваша светлость. Только, чтобы написать достойную вещь, требуется время.

— Тебя зацепило? Пулей?

– И много ли времени на это требуется?

— Нет.

Я пожал плечами:

– День, два, три. Смотря какую песню вы хотите. Письма-то писать проще.

— А это что у тебя на бедре?..

Маэр подался вперед.

– Я рад, что похвалы Трепе не были преувеличенными, – сказал он. – Должен признаться, что я переселил вас в эти комнаты не только из благодарности. Тут есть ход, ведущий в мои покои. Нам нужно будет часто видеться, чтобы обсуждать мое сватовство.

— Да кровь гусара, которого я тащил.

– Да, ваша светлость, это будет очень кстати, – сказал я, а потом добавил, тщательно выбирая слова: – Ваша светлость, я ознакомился с историей семьи невесты, но в таком деле, как ухаживание за дамой, от этого не так уж много проку…

Алверон хмыкнул.

– Вы, должно быть, принимаете меня за глупца, – беззлобно сказал он. – Я понимаю, что вам нужно встретиться с ней. Через два дня она будет здесь, она должна прибыть с визитом вместе со множеством других знатных господ. Я объявил месячные празднества в честь моего выздоровления от длительной болезни.

Но тут подвезли новую порцию, и Розали бросилась к раненым, которых уже распихивали с грехом пополам куда придется. Она металась от одного к другому. Сент-Обена среди них не было, но привезут ли его, даже если найдут? Она здесь не видела ни одного мюскадена. Похоже, их бросили подыхать на мостовой? Представив, как ее любовник со вспоротым животом валяется где-нибудь в переулке, она воспользовалась тем, что опустевшая повозка была готова отправиться за новым грузом раненых и убитых, и незаметно проскользнула в сопровождающую ее группу жандармов и фельдшеров; они несли носилки и факелы, двигались молча не позволяя себе ни единого слова. Повозки покатились по улице Карусели, потом по улице Эшель, свернули налево, на улицу Сент-Оноре. Перед церковью Святого Роха рядами лежали трупы, так их разложили волонтеры генерала Беррюйе. Откинув задние стенки повозок, люди с носилками спрыгивали на мостовую. Розали одолжила у якобинца во фригийском колпаке его фонарь и пошла вдоль рядов мертвых тел, склоняясь над каждым. Добравшись до третьего ряда, вдруг отшатнулась и уронила фонарь. Она узнала Дюссо, неразлучного друга Сент-Обена. Его сразила картечь, Сент-Обен наверняка был с ним, однако его тела здесь нет; выходит, он спасся? Или его уже затолкали в повозку с другими покойниками?

– Весьма умно придумано! – похвалил я его.

— Э, парень, — окликнул ее ветеран, — да ты, видать, раскис?

Он пожал плечами.

– Я постараюсь свести вас как можно быстрее. Вам что-нибудь требуется для упражнений в вашем искусстве?

— Мне показалось, что я вижу знакомого, — пролепетала Розали.

– Главное – побольше бумаги, ваша светлость. И еще перья и чернила.

– Как, и все? Мне рассказывали про то, что поэтам, чтобы слагать стихи, требуются всякие странные вещи.

— Ты что, водился с напудренными кривляками вроде этих?

Он сделал неопределенный жест.

– Какой-нибудь напиток особенный или обстановка… Я слышал о поэте, довольно знаменитом у себя в Ренере, который держит под рукой кадку с гнилыми яблоками. И когда его покидает вдохновение, он открывает эту кадку и вдыхает пары, которые исходят от яблок.

— А там, в церкви, больше никого нет?

Я расхохотался.

– Я ведь музыкант, ваша светлость! Предоставьте эти зубодробительные суеверия поэтам. Мне ничего не надо, кроме инструмента, пары проворных рук и знания темы.

— Вот уж чего не знаю, мой мальчик. Сходи да посмотри.

Это, похоже, смутило Алверона.

– И ничего, что помогало бы вам поддерживать вдохновение?

Розали стремглав взбежала на крыльцо со своей лампой. Вошла в искореженный портал. Она шла вдоль притворов с запертыми решетками, обшаривала темные углы, и осколки расстрелянных витражей громко хрустели у нее под ногами. Храм был пуст. Когда она вышла, повозок перед церковью уже не было. Исчезли и трупы. Зато в тупик Дофина входила новая процессия. Это были рабочие команды со своим инструментом — с корзинами, метлами, мешками штукатурки. Они без промедления принялись устранять ущерб. Им предстояло срочно заделать выбоины в колоннах, причиненные артиллерийским обстрелом, замазать следы пуль на стенах, подмести церковную паперть, соскрести пятна черной, уже запекшейся крови, убрать осколки витражей. Любопытные, что нахлынут сюда, едва рассветет, спеша поглазеть на место событий, не должны увидеть ничего этого. Только мирные улицы без всяких следов сражения.

– Ваша светлость, я хотел бы получить разрешение свободно бродить где вздумается, по всему дворцу и по Северену-Нижнему.

– Ну конечно!



Я беспечно пожал плечами:

– Ну, в таком случае у меня под рукой есть все, что требуется для вдохновения.

* * *

Когда началась пальба, Сент-Обену выпали разом и большая удача, и горестная утрата. Случилось так, что на церковном крыльце Дюссо оказался прямо перед ним. Первый же залп стал для юноши роковым. Сент-Обен, кашляя и задыхаясь от дыма, подхватил его на руки, кое-как дотащил до портала. Внутри церкви он прислонил своего друга к ограде придела и застыл в полной прострации, стоя на коленях на холодных плитах, безразличный к пушечным залпам, грохочущим снова и снова. Мюскадены метались взад-вперед, искали выход; маленький кюре, жирный, как раздувшийся паук, тряс Сент-Обена за плечо:

Едва успев ступить на улицу Жестянщиков, я увидел ее. После всех этих бесплодных поисков в течение предыдущих нескольких месяцев мне теперь казалось странным, что я так легко ее отыскал.

— Уходите отсюда, сударь! Бегите!

Денна двигалась сквозь толпу с медлительной грацией. Не с той напряженностью, что сходит за изящество при дворе, но с природной легкостью движений. Кошка не думает о том, как потянуться, она просто потягивается. Дерево же не делает и этого. Оно просто раскачивается, не тратя на это никаких усилий. Денна двигалась именно так.

— Это мой брат, — пробормотал Сент-Обен, все еще сжимая Дюссо в своих объятиях.

Я поспешно догнал ее, стараясь, однако, не привлекать ее внимания.

— Нет, сударь. Он был вашим братом.

– Простите, барышня!

Она обернулась. Когда она увидела меня, лицо ее просияло.

— Это мой брат…

– Да?

— Он не воскреснет, — суровым тоном проповедника сказал маленький кюре. — Поспешите! Они не прекратят стрельбу, а живые королю нужнее, чем мертвые.

— Нужнее? Зачем?

— Не делайте глупостей, сударь, уходите!

– Я бы нипочем не стал так запросто обращаться к женщине, но я невольно приметил, что у вас глаза совсем как у той дамы, которую я однажды безумно любил.

И Сент-Обен встал. Он был исцарапан осколками, что сыпались на пол окружающей хоры галереи. Несколько порезов. Сущие пустяки.

– Вы любили лишь однажды? Какая жалость! – сказала она, обнажая зубы в коварной ухмылке. – Я слышала, некоторым мужчинам это удается дважды, а то и больше!

— Выход здесь! Здесь!

Я не обратил внимания на эту шпильку.

Маленький кюре надсаживался, во все горло скликая уцелевших и подталкивая их к двустворчатым дверям ризницы.

– Я всего лишь один раз выставил себя глупцом. Я никогда не полюблю снова.