— У меня соберется несколько гостей.

— Нет, спасибо, — ответил ван Герден.

— Знаю, я не предупредила вас заранее, — сказала она своим бархатным голосом. В нем явно слышалось разочарование. — Но, если вы заняты, приходите попозже. — Кара-Ан продиктовала ему адрес. Она жила неподалеку от Столовой горы.

Чего ради?

Ван Герден снова сел на стул, положил босые ноги на журнальный столик, кружку с кофе поставил на грудь, закрыл глаза. В него медленно проникал холод.

Чего ради?

Он послушал музыку.

Может быть, надо ей позвонить.

Нет.



Хоуп Бенеке проснулась с мыслями о ван Гердене. Самая ее первая мысль была о ван Гердене.

Это ее удивило.

Она сбросила ноги с кровати. Ночная рубашка была теплой и мягкой, приятно льнула к телу. Она быстро направилась в ванную. У нее столько дел. Субботние дни… Их надо использовать с толком.



Он набрал номер.

— «Голос любви». Доброе утро.

— Здравствуйте, — сказал он.

— Здравствуй, зайчик. Я Моника. Чего ты хочешь? Хочешь наговорить мне непристойностей?

— Нет.

— Хочешь, чтобы я наговорила тебе непристойностей?

— Нет.

— А если я попрошу тебя кое-что сделать со мной?

— Нет.

— Тогда чего же ты хочешь, милый?

Молчание.

— Не тяни, зайчик, счетчик-то включен.

— Я хочу, чтобы ты сказала мне что-нибудь приятное.

— О господи, опять ты!

— Да.

— Давненько ты не объявлялся.

— Да.

— Милый, ничего «приятного» я не делаю. Я тебе уже говорила.

— Да.

— Тебе очень одиноко?

— Да.

— Бедняжечка.

— Мне пора.

— Тебе всегда пора, зайчик.

Он повесил трубку.

«Бедняжечка»!

16

Я потерял девственность в начале лета перед последним, выпускным классом. Не знаю, много ли смысла в моих воспоминаниях; возможно, вам удастся собрать воедино картину моей жизни. У меня не появилось непреодолимой тяги к женщинам постарше. Но зато первый роман заложил основы любви к Моцарту, кулинарии, поэзии — и, наверное, в общем я шагнул на следующую ступень после Луи Ламура. Это было началом.

В те годы я знал о поэзии только то, чему учат в школе. Наверное, нетрудно догадаться, что стихи Бетты Вандраг не были рекомендованы для чтения министерством образования. Из-за того, что многие друзья моей матери были известными людьми, я не отдавал себе отчета в ее славе. Во всяком случае, по-настоящему она прославилась только после того, как опубликовала третий сборник стихов «Язык тела». Но к тому времени я уже заканчивал учиться в полицейском колледже.

Во время Великого События ей было уже под сорок. Она была высокая; ее тело утратило девичью стройность, бедра расползлись, ноги были крепкие, грудь большая, длинные густые черные волосы, а глаза почти восточные, уголки чуть опущены книзу. Кожа смуглая. Безупречное сложение. Но ее облик вырисовался в моей голове не сразу; много лет подряд она была для меня всего лишь еще одной гостьей из Йоханнесбурга, еще одним членом кружка взрослых друзей.

Вечер пятницы в Стилфонтейне. Напряжение рабочей недели вдруг отпустило. Коллективный вздох облегчения десяти тысяч шахтеров был почти слышен. Он придавал городку особую атмосферу, чувство ожидания, полное радости. Теперь можно было переключиться на тяжкий труд увеселения.

Моя мать уехала в Кейптаун, а я сидел на темной задней веранде и грустил, потому что вечером в пятницу мне не с кем было пойти на свидание. Я просто сидел на веранде безо всякого дела, как иногда сидят подростки; я сидел в шезлонге и смотрел в темноту, смутно и без всякого интереса сознавая, что из кухни доносится какой-то шум. Там хлопотала Бетта Вандраг, гостья. Она была одной из тех маминых подруг, которые по выходным уравновешивали полное равнодушие матери к кулинарии. Не помню, сколько было времени. Однако было темно. Откуда-то доносились звуки «Дыма над водой» «Дип пепл»; в другом месте, также на полную громкость, включили «Радио Южной Африки». Явственнее всего слышались звуки машин и жужжание насекомых, радостные вопли малышей, которые играли в крикет на улице, где уже зажглись фонари. Вместо воротец у них был мусорный бак.

Я сидел на веранде.

Как вдруг услышал новый звук, тихий, почти неслышный. Сначала он был поразительно мягким и медленным.

— А-а-а… а-а-а… а-а-а… а-а-а… а-а-а…

Сначала я никак не мог определить, откуда он исходит, не был в состоянии отделить его от остальных составляющих вечерней симфонии: музыкальный вопросительный знак, такая звуковая загадка, которая не давала мне покоя и определенным образом стимулировала мой мозг. Постепенно звук становился громче.

— А-а-а… а-а-а… а-а-а… а-а-а… а-а-а…

Короткие, судорожные вскрики, нет, восклицания, ритмичные, чувственные и доставляющие глубокое наслаждение. Наконец я все понял, наконец звуки соединились с мысленным образом, и я чудесным образом прозрел. Баби Марневик. У себя на заднем дворе. Трахается. Под открытым небом.

Я прозревал постепенно. В голове роились самые разные предположения. Кто-то делает с предметом моих плотских фантазий то, о чем я так долго мечтал. Я испытывал ревность, зависть, ненависть. Она мне изменяла! Но, кроме того, я испытывал волшебный, завораживающий восторг полного блаженства и совершенной непринужденности по отношению к тому, чем она занималась. Темп и высота каждого «а-а-а» постепенно повышались, я слышал болеро любви, танец чистой, неприкрытой похоти. Ни разу не сбившись, соседка полностью погрузилась в океан наслаждения.

Не знаю, долго ли Бетта Вандраг стояла на пороге кухни. О ней я совершенно забыл. Я сидел запустив руку в шорты и бездумно, инстинктивно массировал себя, участвуя в сексуальной симфонии, прислушиваясь к звукам, повторявшимся снова и снова из-за деревянного забора: «А-а-а… а-а-а… а-а-а… а-а-а… а-а-а…» Потом я услышал последний вскрик — громкий, бесстыдный. В моей голове что-то щелкнуло, я поднялся на новую вершину возбуждения, на неизведанный пик желания. Закрыв глаза, я, не стесняясь, мастурбировал на веранде, унесенный прочь, потерянный, сосредоточенный.

Потом Бетта Вандраг рассказывала мне, что то была одна из самых эротичных сцен, которые ей доводилось видеть. Она добавила, что должна была бы попросить у меня прощения, поскольку не имела права вторгаться в мою личную жизнь, но она просто не сумела справиться с собой, услышав и увидев, что происходит. Она подошла к моему шезлонгу, как была — с деревянной ложкой в руке, в кухонном фартуке; опустилась на колени рядом с моим шезлонгом, нежно убрала мою руку, открыла рот…

Было бы преувеличением полагать, будто простыми словами можно описать удивление, шок и испытанное мною удовольствие. Нет необходимости заново, во всех подробностях, переживать случившееся тогда. Позвольте ограничиться лишь самыми яркими моментами в тот миг, определивший водораздел моей жизни.

В ту ночь (и всю субботу, и почти все воскресенье) Бетта Вандраг терпеливо и сочувственно вводила меня в мир чувственных наслаждений. Сначала был секс. Постепенно ей удалось направить мой юношеский пыл и неукротимую похоть в русло терпения и сдержанности. Она раскрыла передо мной тайны женского тела, словно Евангелие, она учила меня малым и большим женским радостям, мягко поправляла мои ошибки, щедро вознаграждала за успехи. Где-то посреди ночи, после долгого урока орального секса, она встала, принесла ручку и бумагу и, бесстыдно усевшись на кровати по-турецки, стала писать стихи. Я не отрываясь смотрел на нее, а она сочиняла стихотворение «З.», которое позже вошло в тот печально известный сборник:




Твои зубы и твой язык
Поспешны, мягки, свистящи,
Фрикативны.
Твое дыхание и твои губы.
Язык тела ошибается,
Трепещет,
Запинается —
Взрывной.



А между всем был Моцарт. В ту первую ночь мы слушали Второй концерт для скрипки; иногда, дрожа всем телом, ритмично двигая бедрами, она тихонько подпевала мелодии. Мы слушали и концерт для фагота, и один из концертов для трубы (насчет которой она сделала двусмысленное замечание, а потом хрипло, довольно хохотнула), Пятый скрипичный концерт и Двадцать седьмой концерт для фортепиано.

В те часы, когда мы отдыхали, готовясь к очередному соединению, она рассказывала мне о Вольфганге Амадее, о маленьком гении-сквернослове, который сочинял чудесную музыку, об истории создания каждого концерта, о том, насколько совершенны все его ноты. Благодаря Бетте Вандраг музыка Моцарта навсегда связана для меня с чувственным наслаждением и экстазом; для Бетты Моцарт являлся стремлением к высшему, к некоему идеалу, несмотря на то что для большинства из нас идеал и недостижим.

Кроме того, Бетта Вандраг любила готовить. При этом из одежды на ней был только фартук. Естественно, мы занимались на кухонном столе и кое-чем другим; однако кулинария вовсе не стала для меня явлением чисто эротическим. Между сеансами любви она говорила о кулинарии, о еде, о чувственности, об искусстве.

— Цивилизация возникла благодаря кулинарии. Наша культура началась с костров доисторических предков. В ту эпоху мы учились жить в коллективе и общаться. А когда костер прогорал до угольков, удовольствие от полного желудка побуждало наших предков ложиться и заниматься любовью среди смутных, мерцающих теней, — говорила Бетта, когда мы, голодные как волки, наслаждались ее кулинарными шедеврами при свечах.

Да, она была умна. В первом же стихотворении, с которым она меня познакомила, «Балладе о ночных часах» ван Вейка Лау, идет речь о нескольких часах безумной, пьяной страсти во всех подробностях — и эротичных, и печальных. А в конце наступает рассвет; герой встречает утро со стаканом в руке. Для него наступает «час темной жажды». После очередного соития я лежал на ней, усталый, опустошенный, а она шептала мне на ухо стихи — так тихо, что приходилось напрягать слух. А когда я наконец услышал, для меня открылся другой мир, слова приобрели смысл. Наверное, тогда я в первый раз понял, что такое настоящее искусство.

Бетта объяснила, что в сексе всегда так: посткоитальная депрессия — проклятие мужчин. Она привела в пример французов, которые называют оргазм «маленькой смертью», но пояснила, что секс с любимым человеком — всегда исключение из общего правила. Секс с любимым человеком сродни исцелению от всех недугов. Ее слова произвели на меня неизгладимое впечатление. Они служили мне путеводным огнем в поисках единственной великой любви, предзнаменованием и предвкушением которой были отношения моих родителей, а потом и рассуждения Бетты Вандраг. Мне казалось, что жизнь обязательно должна подарить мне такую любовь.

Тогда я не понимал, что «темная жажда» станет хрустальным шаром моей жизни. Я не знал, с какой силой и решительностью утро моей жизни швырнет меня на край пропасти со стаканом в руке, как и многих других несчастных.

Но все это было еще впереди.

А совсем скоро произошло событие, которое также оказало огромное влияние на всю мою последующую жизнь, хотя я и не был непосредственным его участником. Не прошло и недели после тех знаменательных выходных, когда весь город взбудоражило страшное, зверское убийство Баби Марневик.

17

Суперинтендент Леонард Вильюн по прозвищу Ступенька был живой легендой. Кроме того, самым фактом своего существования он восставал против утверждения многих медиков о том, что боксеры, мягко говоря, люди не слишком умные.

В его кабинете в здании Бюро по борьбе с наркотиками висело четыре фотографии. На первой был запечатлен сам Вильюн в боксерской стойке. Снимок был сделан много лет назад: молодой человек с едва заметными синяками под глазами и совсем небольшим искривлением носа. В глаза сразу бросались внушительные мускулы Вильюна, его тело, натренированное до высшей точки физического совершенства. На трех остальных фотографиях молодой, мускулистый Вильюн лежал на спине. Над ним стоял другой боксер, ликующе вскинув руки над головой. Трое победителей (слева направо) — тяжеловесы Калли Кнутзе, Гери Гутзе и Мике Схютте, которых в нашей стране называли «великими белыми надеждами».

Снимки назывались «Три десятки». Вильюн, который считался «слишком умным для боксера», играл словами, потому что все три боя были рассчитаны на десять раундов, но в каждом он слышал счет «Десять!» после нокаута, и ни в одном ему не удалось преодолеть десятиминутный рубеж.

Под фотографиями за письменным столом сидел человек, чье лицо походило на поле битвы. Но его тело в сорок четыре года было в наилучшей физической форме.

«Чтобы стать чемпионом в тяжелом весе, надо взобраться по лестнице до вершины. Мне повезло, что я оказался на этой лестнице на одной ступеньке со многими известными боксерами» — такими были слова, с которыми Вильюн высмеивал сам себя, выпивая после смены с коллегами в какой-нибудь пивной. Поэтому у него и появилось его легендарное прозвище.

— Я тебя знаю, — сразу же заявил Ступенька Вильюн, когда в субботу утром ван Герден заглянул к нему в кабинет.

Ван Герден протянул руку.

— Погоди, не говори, сам вспомню. — Вильюн накрыл иссеченное шрамами лицо огромной ладонью, как если бы хотел смести оттуда паутину.

Ван Герден ждал.

— Я должен только совместить лицо…

Ван Гердену не хотелось, чтобы его вспоминали.

— Ты боксом занимаешься?

— Нет, суперинтендент. — Ван Герден непроизвольно прикрыл лицо рукой.

— Зови меня Ступенькой. Ладно, сдаюсь. Кто ты такой?

— Ван Герден.

— Ты служил в отделе убийств и ограблений?

— Да, суперинтендент.

— Погоди-ка, погоди-ка… Силва, псих, который застрелил жену Яуберта… Мы с тобой вместе расследовали то дело?

— Совершенно верно.

— То-то я сразу понял, что физиономия знакомая. Чем могу тебе помочь, коллега?

— Сейчас я работаю на одну адвокатскую контору. — Ван Герден говорил уклончиво, стараясь избежать упоминания о том, что он частный детектив. — В деле нашей клиентки появился старый след. След уходит в прошлое, в начало восьмидесятых. Возможно, в деле замешаны наркотики. А ведь говорят: если хочешь что-то узнать о наркотиках, спроси Ступеньку Вильюна.

— Ха! — обрадовался Вильюн. — Лесть всегда помогает. Садись!

Ван Герден выдвинул старый казенный стул и сел на вытертое кожаное сиденье.

— По нашим предположениям, примерно году в восемьдесят втором — восемьдесят третьем некие лица заключили крупную сделку и расплачивались американскими долларами. Боюсь, суперинтендент…

— Ступенька.

Ван Герден кивнул.

— Боюсь, Ступенька, это все сведения, какими мы располагаем.

Вильюн нахмурился; на лбу четче обозначился старый шрам.

— Чего ты хочешь от меня?

— Мне нужны ваши соображения. Допустим, чисто теоретически, что в восемьдесят втором году некто продал крупную партию наркотиков. Скажем, за наркотики расплатились долларами. Кто в то время проворачивал такие сделки? Что тогда чаще всего нелегально ввозили в нашу страну? С чего мне начинать поиски?

— Черт, — сказал Ступенька Вильюн, закрывая лицо ладонью с разбитыми костяшками пальцев. — Говоришь, в восемьдесят втором?

— Примерно.

— Американские доллары?

— Да.

— Сами по себе доллары ничего не значат. Это международная валюта, ими можно расплачиваться в любой стране мира. Ты скажи, там не замешаны китайцы или тайваньцы?

— Не знаю.

— Но такое возможно?

— Единственный фигурант по делу — покойник: сорок два года, белый из Дурбанвиля, африканер по имени Йоханнес Якобус Смит. Скорее всего, это не настоящее имя. Возраст более или менее соответствует.

— Покойник? Как он стал покойником?

— Выстрел в затылок из американской штурмовой винтовки М-16.

— Когда?

— 30 сентября прошлого года.

— М-м-м-м…

Ван Герден ждал.

— М-16, говоришь?

— Да.

— Я такой не знаю.

— Нуга О\'Грейди говорит, это штурмовая винтовка, принятая на вооружение в армии США.

— Китайцы предпочитают штучки помельче. Но кто знает…

— Расскажите о китайских делах.

— В восьмидесятых существовало несколько направлений наркотрафика. Самое крупное — поставки из Таиланда, которыми как раз и занимались китайцы. Главным образом, они ввозили героин, но я сейчас говорю только о самых крупных сделках, при которых расплачивались долларами. Несколько курьеров — четыре или пять — доставляли наркотики в Европу через Индию, Пакистан, иногда Афганистан, а потом Ближний Восток. Направление номер два: Центральная Америка, которая тогда только входила на рынок. Обычно наркотики доставляли через Мексиканский залив в Техас и Флориду. Впрочем, в нашу страну героин доставляли и по другому маршруту: из «золотого треугольника» на Тайвань, а оттуда — на Дальний Восток. Тогда наш рынок медленно, но верно завоевывали тайваньские триады. Но Южная Африка никогда не являлась для них приоритетным рынком. Слишком мало у нас людей, которым хватает денег на наркотики. Так что, по-моему, сделка, которой ты интересуешься, была экспортной. Скорее всего, крупная партия марихуаны. Или привозного мандракса. Кстати, независимо от товара, цена партии вряд ли превышала миллион долларов.

— Почему?

— Ван Герден, ЮАР — очень маленькая рыбка в очень большом океане. Мы находимся на задворках мира, по мнению наркоторговцев, наша страна — настоящая пустыня. По сравнению с объемом продаж в США и Европе мы даже не бородавка на уродливом лице международного наркотрафика. В восьмидесятых же годах оборот был еще меньше.

— Наш фигурант построил у себя в доме сейф-кладовку — она мала для того, чтобы хранить там оружие, но велика для того, чтобы держать там банкноты на сумму сто тысяч долларов. Интересно, что он там прятал…

— В Дурбанвиле?

— В Дурбанвиле.

Ступенька почесал затылок:

— А может, алмазы?

— Я думал об этом. Он ввозил антикварную мебель из Намибии, так что по идее все сходится, но камешки уж больно малы.

— Зато они дорогие. За них можно выручить кучу долларов.

— Возможно.

— Дурбанвиль для меня как-то больше связан с драгоценными камешками. И потом, буры не занимаются наркотиками. Но покажите белому африканеру алмаз… Это у нас в крови.

Хороший довод. Трудно было не согласиться. Но ван Гердену не хотелось переключаться; недосып мешал ему начать мыслительный процесс заново. Он уже привык думать о наркотиках, пакетиках белого порошка, которые лежали на полках сейфа аккуратными стопками. Они так соответствовали созданному в его воображении образу Яна Смита!

— Но допустим… Только допустим, что это все-таки были наркотики. Кто в те годы заправлял на нашем внутреннем рынке?

— Черт тебя побери, ван Герден! — Ладонь снова накрыла лицо; жест был бессознательным. — Сэм Лин. Братья Фу. Силва. Восьмидесятые… Давненько это было!

— Где мне найти Сэма Лина?

Вильюн злорадно рассмеялся:

— Обстоятельства жизни этих типов не такие, чтобы за ними гонялись агенты по страхованию жизни! Говорят, Лина скормили рыбам в заливе. Братьев Фу застрелили в восемьдесят седьмом, во время бандитской разборки. А что случилось с Силвой, ты и сам знаешь. Ты охотишься за призраками. Все изменилось. С тех пор прошло почти двадцать лет.

— А если он занимался камешками? С кем мне поговорить?

Вильюн расплылся в улыбке:

— Попробуй побеседовать с детективами из отдела по борьбе с незаконным оборотом золота и алмазов. Но, будь я на твоем месте, я бы нанес визит Коню — если, конечно, тебе удастся пройти за ворота.

— Коню?

— Не говори, будто ты никогда не слыхал о Роналде ван дер Мерве!

— В последние годы я… слегка выбился из колеи.

— Должно быть, потому, что к югу от Оранжевой реки нет ни одного полицейского, который не слыхал бы о Ронни. Нашелся бы такой, можно было бы сказать, что он врет, как полицейский.

Ван Герден быстро кивнул.

Вильюн медленно провел по лицу ладонью — сверху вниз, от лба до подбородка. Ван Герден невольно подумал, уж не надеется ли он таким образом исцелить свои шрамы.

— Ронни. Цветной. Здоровый парень. Сто лет работает в отделе золота и алмазов. Всех называет «конями». Всегда здоровается так: «Привет, старый конь!» Обожает большие американские спортивные машины. Когда еще был сержантом, водил «понтиак-транс-ам», и все гадали, как он смог позволить себе такую дорогую игрушку. О нем всегда ходило много слухов, зато он всегда выполнял план по арестам. И перевыполнял. Потом его сделали капитаном. А года два назад Ронни подал в отставку. Поговаривают, он купил дом в Сансет-Бич, настоящий замок с тремя гаражами, за высоченным забором и с электронными воротами, которые открываются с пульта дистанционного управления. Но сейчас он ни с кем из бывших коллег и знаться не желает.

Ван Герден молчал.

— Говорят, его корабль приплыл. Из самого Валвис-Бэй, если ты понимаешь, о чем я.


ТЕБЕ ОДИНОКО?
Красавица Наташа
Охотно тебя выслушает
Звони прямо сейчас по тел. 386 555 555


Ван Герден выехал из Кейптауна по шоссе № 1, потом свернул на север, на № 7. Сквозь облака пробивалось солнце, освещая мокрую зеленую листву. Голова кружилась от бессонницы, мысли путались. Он никак не мог сосредоточиться ни на чем. День обещал быть длинным. Тело наполняла усталость. Ну почему он снова позвонил по этому долбаному номеру? Ведь знал же заранее, что потом будет мучиться от унижения, как раньше. Почему они сунули листовку с номером ему под «дворник»? Еще одна большая ложь, еще одна, как все остальные, которые лишь запутывают всемирную паутину лжи и обмана.

В тот, первый раз… Он столького ждал от звонка! Ему было невероятно одиноко, и он позвонил, поверив, что «Наташа охотно его выслушает», а ему тогда обязательно нужно было с кем-то поделиться, он хотел поговорить с кем-то, хотел рассказать. Найти человека, который утешит его — пусть неискренне, но утешит, скажет: «Все в порядке, Зет, все хорошо, ван Герден». Но хорошо ему не стало. Он был слаб, он оказался настоящим подонком, он был таким же лгуном, как и Наташа и все остальное человечество.

Ван Герден вздохнул.

И еще Йоханнес Якобус Смит. Что же он скрывал? В чем состоит его обман?

Ван Герден понимал, что совершил большой скачок, основываясь на крошечном клочке бумаги, в которую когда-то заворачивали доллары. Огромный скачок. Но зачем нужно строить в доме такую комнату? Обычные законопослушные граждане покупают маленький сейф для оружия или для драгоценностей. Законопослушные граждане не добывают себе поддельные удостоверения личности. Смиту, или как там его на самом деле звали, определенно было что скрывать. Ему надо было скрыть, кто он такой. И ту дрянь, которую он прятал у себя в сейфе.

Не камешки.

Камешки маленькие.

Драгоценные камни — дорогой товар. Их стараются побыстрее сбыть с рук. Их не хранят в комнатке за стальной дверью.

Не наркотики. Буры наркотой не занимались.

Не оружие. Оружие слишком велико.

Документы?

Доллары?

Документы.

Какие там могли храниться документы?

Секретные документы.

Секретные. Бог знает, сколько секретов в нашей стране. Можно набить ими целый склад. Сведения об убийствах и пытках, о химическом оружии, ядерном оружии, баллистических ракетах. Списки жертв прежнего режима. Подробности секретных операций. Документы об измене. Люди обманывают друг друга в масштабах страны и на международном уровне. Великий обман. Важные документы. Документы, из-за которых совершают убийства при помощи штурмовой винтовки и паяльной лампы.

Документы…

Как-то не вяжется. Дата получения Смитом нового удостоверения и хранение секретных документов. Если бы Смит был сотрудником Секретной службы или работал на какую-нибудь иностранную разведку, тогда для смены личности самым подходящим временем были бы девяностые годы. А не начало восьмидесятых.

Документы…

М-16 и паяльная лампа…

Не похоже на то, как действуют обычные грабители. Обычные грабители действуют по схеме «убей белого и забери телевизор».

Проехав Моддердам, ван Герден свернул на Ботасиг. В пригород, населенный представителями среднего класса. И полицейскими. Хотя маршрут он помнил смутно, нужное место нашел легко. Дом Майка де Виллирса. Он остановился на улице, подошел к парадной двери. Окинул взглядом обыкновенный, но ухоженный палисадник. Позвонил в дверь, стал ждать. Ему открыла жена Майка с кухонным полотенцем в руках. Она его не узнала. Растолстела, расплылась.

— Миссис де Виллирс, Майк дома?

Широкая улыбка, кивок.

— Да, он сейчас на заднем дворе, входите. — Хозяйка приветливо протянула руку. Весь ее облик говорил, что женщина довольна своим домом.

— Как у вас дела?

— Все хорошо, спасибо.

Ван Герден озирался по сторонам. Вокруг все блестело и сверкало, пахло чистящими средствами. На столе у двери черного хода высилась гора выстиранного белья. Майк де Виллирс стоял на заднем дворе с отверткой в руке, рядом с газонокосилкой. На нем был синий полицейский комбинезон; лысая голова блестела на солнце. Увидев ван Гердена, де Виллирс, как всегда, не выказал никакого удивления. Он переложил отвертку в левую руку, вытер правую о комбинезон, протянул руку.

— Капитан…

— Майк, я больше не капитан.

— Суперинтендент?

— Я в отставке, Майк.

Де Виллирс просто кивнул. Он никогда не задавал вопросов. Был нелюбопытен.

— Хотите кофе? — спросила Марта, выходя из кухни.

Майк ждал, что скажет ван Герден.

— С удовольствием, — сказал ван Герден.

— Майк, ты по-прежнему при арсенале?

— Да, капитан. — Старые привычки. Веки. Они у де Виллирса мигали снизу, как у ящерицы. — Давайте присядем. — Де Виллирс бросил отвертку в ящик с инструментами и подошел к белому пластмассовому столу, стоящему под перечным деревом. Стол был квадратный, чистый, блестел на солнце. Четыре стула аккуратно стояли по сторонам.

— Майк, я сейчас расследую одно дело.

Нижние веки моргнули. Де Виллирс молча ждал, как много лет назад.

— Меня интересует М-16.

Они сели.

— Штурмовая винтовка, — сказал Майк де Виллирс, закрывая глаза.

Сколько прошло лет с тех пор, как ван Герден впервые увидел эти веки? С де Виллирсом он познакомился в арсенале. Их познакомил Нагел. «Я собираюсь показать тебе самое главное секретное оружие наших органов». Они пошли на склад оружия и боеприпасов, попросили вызвать Майка де Виллирса и задали вопрос о каком-то виде вооружений. Похоже было на ввод информации в компьютер. Де Виллирс моргнул нижними веками, закрыл глаза. Завертелись колесики, сработали схемы. Очень скоро на выходе появились сведения, точные и методичные. Они часто навещали де Виллирса дома. Нагел окутывал Марту своим обаянием. Она смеялась над его худобой, с которой не вязался низкий, скрипучий голос. Под конец Нагел всегда произносил ритуальную фразу: «Ты наше секретное оружие, Майк». Они выясняли все, что нужно, и уходили. Ван Гердену часто бывало неудобно: они были похожи на заезжих коммивояжеров, которые по-быстрому перепихиваются со шлюхой. В присутствии де Виллирса ему всегда было немного не по себе. Интересно, как относился к их визитам сам де Виллирс? Он как будто не выказывал никаких возражений.

— Дело Смита, — произнес де Виллирс.

— Так ты в курсе!

Хозяин дома кивнул — едва заметно.

— Они с тобой советовались?

— Нет. — Слово повисло в воздухе.

— Это американская винтовка, Майк.

— Штурмовая. Основное стрелковое оружие Сухопутных войск США со времен Вьетнама. Хорошая вещь. Автоматическая. Темп стрельбы — до девятисот пятидесяти выстрелов в минуту. Легкая. Самые легкие модели весят меньше трех килограммов, самые тяжелые — чуть меньше четырех. Есть различные модели. М-16, М-16А, М-16А2, карабин М-4, пистолет-пулемет М-16К. Все калибра 5,56. И это странно, потому что у нас такие винтовки непопулярны. Зато у нас можно без труда достать боеприпасы для АК-47 и R-1 калибра 7,62.

— Майк, кто предпочитает такие винтовки?

Де Виллирс посмотрел на него в упор. Теперь его глаза были широко открыты. Нагел никогда не просил его делать какие-либо умозаключения.

— Откуда же мне знать?

— А ты не интересовался?

Глаза снова закрылись.

— Да.

— Ну и что ты думаешь, Майк?

Де Виллирс долго сидел с закрытыми глазами. Потом открыл их.

— Взломщики с такими игрушками не балуются. Она большая, даже самая легкая модель. Это оружие для боя, для болот Дальнего Востока и пустынь Ближнего Востока. Из М-16 убивают на открытом воздухе, а не в доме. Ее не спрячешь под одеждой и не внесешь в дом незаметно. Она не годится для закрытой работы в доме, капитан. Тут больше подошел бы револьвер.

— Каково твое мнение, Майк?

Странные, гипнотизирующие глаза снова закрылись.

— Возможны несколько вариантов. Большая винтовка подойдет тому, кто хочет запугать жертву. М-16 можно увидеть во всех фильмах. Или винтовка — незарегистрированное оружие, и ее хозяин не хотел наводить на свой след. А может, он американец. Американский солдат. Или…

Глаза открылись. Майк медленно покачал головой, как если бы хотел отмахнуться от непрошеной мысли.

— Что — или?

— Даже не знаю…

— И все-таки, Майк?

— Наемник, капитан. В Европе на черных рынках М-16 купить так же легко, как автомат Калашникова. Наемники ее любят. Но…

— Что — но?

— Скажите, что делать наемнику в Дурбанвиле?

Из кухни вышла Марта де Виллирс с кофейником и чашками; в тишине стало слышно, как где-то в Кару поет длиннохвостая синица.

Майк и Марта де Виллирс вышли на крыльцо проводить ван Гердена; Марта обняла мужа за талию пухлой рукой. Они жили в Ботасиге, на улице с аккуратными садиками, окруженными уродливыми бетонными заборами. Повсюду носились на велосипедах дети. Из-за заборов слышался стрекот газонокосилок — жильцы пользовались погожим зимним днем. Ван Гердену стало горько. Ну почему, почему он не может так жить? Жена, дети, маленький замок с собственным, личным пабом, дворняжкой, приличной работой и закладной на дом… А ведь у него была такая возможность.

Что вынудило его постоянно сворачивать не туда, на дороги, ведущие в тупик, постоянно утыкаться в стены? Ведь дорожные указатели были такими четкими, такими понятными.

Вдруг в голову пришла неожиданная мысль: а может, он этого вовсе не хотел? Может, ему вовсе и не нужны жена, дети и газонокосилка?

Да уж!

Ван Герден покачал головой.

Хуже не придумаешь.

18

Бут Марневик вошел в гостиную и увидел труп жены. Баби стояла на коленях. Ее руки были связаны за спиной липкой лентой, лодыжки стянуты шелковым чулком. На ее теле насчитали сорок шесть колотых ран, сделанных острым орудием. Убийца бил ее в живот и спину, отрезал груди и страшно изуродовал гениталии. Повсюду кровь — в спальне, на кухне, в гостиной.

Зверское убийство Баби Марневик всколыхнуло весь городок, породило страх и ненависть и стало предметом разговоров на много лет вперед. Стилфонтейн был городом не для неженок, местные жители были не понаслышке знакомы с проблемой алкоголизма; многие били жен, изменяли им, хулиганили. Случались даже драки с нанесением тяжких телесных повреждений. И иногда — убийства. Но только не такие. Убивали спьяну, не рассчитав силу удара, это еще можно было понять. Но то убийство было хладнокровным, его совершил чужак, незнакомец. Заранее все обдумав и не спеша, он страшно изувечил и убил беззащитную женщину.

Я сидел в своей комнате и делал уроки, когда в нашу дверь постучали. Открыла мать; слов я не разобрал, но, услышав ее тон, вышел в гостиную. Там стоял мой старый знакомый — следователь, мой добрый самаритянин, поклонник Луи Ламура. Сердце у меня ушло в пятки, потому что вид у матери был потрясенный.

— Сэр… — сказал я, сглотнул подступивший к горлу комок, и тут мама сказала:

— Зет, Баби Марневик умерла.

Он притворился, будто не узнал меня. Только перед уходом стиснул мне плечо, посмотрел в глаза и едва заметно улыбнулся. Он задал все обычные в таких случаях вопросы. Не видели ли мы чего-нибудь? Не слышали ли? Что нам известно о Марневиках? А я, не забывая о своих фантазиях и сеансах вуайеризма, сидел рядом с матерью и следом за ней качал головой. Мы ничего не знали.

Подробности стали известны позже. От соседей, из газет «Клерксдорп газетт», «Фатерланд» и «Фольксблад». О деле Баби Марневик написала даже «Санди таймс». После жестокого убийства на сексуальной почве Стилфонтейн попал на первые полосы. Я снова и снова перечитывал статьи и жадно ловил любые обрывки новостей.

Подробности ввели меня в ступор. Отчасти из-за моих собственных грязных мыслей в отношении Баби Марневик. Я понял, что мои фантазии, какими бы отвлеченными они ни были, каким-то образом связывали меня с убийцей, который резал и колол, движимый похотью. Ведь я тоже вожделел соседку — хотя и не становился маньяком. Мне было тошно еще и потому, что я понял: житель Стилфонтейна, один из нас способен на такой отвратительный поступок.

Убийцу так и не нашли. Отпечатков пальцев он не оставил. На ягодицах и пояснице Баби Марневик обнаружили следы спермы. Однако убийство произошло задолго до того, как судмедэксперты научились делать анализ ДНК и определять с его помощью и пол, и расу, и возраст, и даже группу крови убийцы. Тогда еще не умели по крохотному волоску или частице одежды находить преступника.

Слухи ходили разные. Подозревали Бута Марневика, но это была полная ерунда, ведь во время убийства он был в забое, в километре под землей. Потом стали говорить о заезжем гастролере. Другие намекали на то, что убил Баби мужчина из ее прошлого, из Йоханнесбурга. Снова вспомнили шотландца, у которого ее отбил Бут.

День за днем я смотрел на деревянный забор, и в голове у меня бродили самые странные мысли. Если бы Бетта Вандраг не увидела меня, пошел бы я подсматривать за Баби? Может быть, я услышал бы или увидел что-то важное, что спасло бы Баби Марневик. Интересно, почему? Как? Неужели человек способен совершить такое зверство? Как можно убить так жестоко и бессовестно, так кроваво и по-зверски? Кто это сделал? Кто мог заранее продумать убийство? Убийца был в перчатках и захватил с собой липкую ленту. Предумышленное, преднамеренное убийство.

Ближе к концу года мать усадила меня за стол, положила передо мной анкеты для поступления в Потхефстромский университет, устроилась поудобнее и начала разговор. Мы с ней часто обсуждали мои планы на будущее. Настало время поступать в университет и выбрать специальность, потому что лучше сначала получить высшее образование, а потом уже проходить обязательную военную подготовку. Людей с высшим образованием, даже школьных учителей, быстрее делают офицерами.

— Мам, я не буду поступать в университет.

— Ты что?!

— Я поступаю в полицию.

19

Составление профиля преступника.

Йоханнеса Якобуса Смита связали, пытали, а потом убили. Убийцы хотели узнать комбинацию кодового замка. А потом он стал им не нужен, превратился в нежелательного свидетеля. Мотив известен. Способ совершения преступления тоже. Следовательно, характер убийцы очертить достаточно просто. Он вор. Он с легкостью пытает и убивает. Психопат, социопат — по крайней мере, некоторые симптомы прослеживаются. Поведение определяет характер. Так его учили в Куантико. В те три месяца, что он провел в Америке.

Но анализ личности или профилирование — метод поистине волшебный. Он привлекает внимание к бессмысленным на первый взгляд действиям серийных убийц, насильников, сексуальных маньяков, которых толкают на преступление демоны прошлого: нелады в семье, жестокий отец, мать-проститутка. Пытки и убийство свидетеля, совершенные ради того, чтобы добраться до содержимого сейфа… Они свидетельствуют не только о примитивности психики. В конце концов, имели место ограбление и убийство. При отягчающих обстоятельствах. Все было спланировано заранее. Убийца захватил с собой проволоку, которой прикрутил Смита к стулу. Кроме того, у него с собой была паяльная лампа.

— Вот твои бутерброды, муженек. И не забудь проволоку, ножницы и паяльную лампу. М-16 заряжена? Удачи тебе, дорогой!

Скорее всего, Смит знал того или тех, кто убил и ограбил его. Нет следов взлома. Кроме того, Смита застрелили в затылок. Еще один знак, который на что-то указывает. Они не оставляют свидетелей.

Вероятно. Возможно. Предположительно.

Ван Герден остановил машину под деревом в конце Морелетта-стрит и выключил мотор.

Паяльная лампа.

Что-то промелькнуло в голове в связи с паяльной лампой. Убийца заранее знал или предполагал, что ему придется применить пытки. Значит, ему было известно, что Смита не так-то легко заставить говорить. Что тоже указывает на знакомство преступника со Смитом. Кроме того, преступник знал, что Смит владеет неким сокровищем, которое имеет смысл украсть. Сокровище Смита надежно спрятано или заперто. Но ведь есть много способов причинить жуткую, нечеловеческую боль. Зачем жечь жертву паяльной лампой? Почему, например, не выдергивать у Смита ногти кусачками? Почему не разбить ему лицо в кашу прикладом винтовки? Боль сломила бы Смита, вынудила признаться, где секретные документы, или алмазы, или доллары, или наркотики. Или что там у него хранилось в сейфе…

Паяльная лампа определенно говорит что-то о личности того, кто вломился к Смиту в дом.

Склонность к поджогам — важная черта, указывающая на потенциального серийного убийцу. Как и детский энурез. И склонность мучить животных.

Все они любят огонь. Пламя.

Ван Герден вытащил блокнот.


«Проверить по базе: преступления, совершенные с помощью паяльной лампы».


Он закрыл блокнот и вместе с ручкой сунул в нагрудный карман.

— Вы должны научиться влезать в шкуру не только преступника, но и жертвы, — учили его в Куантико.

Попробовать влезть в шкуру Смита! Изучить жертву по следам на месте преступления, результатам вскрытия и отчетам судмедэкспертов. Смит один дома, все у него как всегда. Звонок в дверь. Была ли входная дверь заперта, всегда ли Смит запирал ее? Скорее всего, да; наверное, такая привычка выработалась у него за последние пятнадцать лет. А может быть, дверь была открыта и убийца с винтовкой, паяльной лампой, проволокой и ножницами сразу вошел в дом? Нет, не получается. Одному человеку не под силу унести столько всего за раз. Разве что преступник попросил: