Евнухи и наложницы использовались весьма широко в при­дворной жизни, о чем говорит царствование вдовствующей им­ператрицы Цыси. В.Я.Сидихменов пишет: «Цыси была необы­чайно опытна в дворцовых интригах, беспощадно расправля­лась со своими противниками как во дворце, так и за его пред­елами, отличалась холодной жестокостью, вела расточительный и распутный образ жизни. Ее увлечения, писали современники, были столь же многочисленны, сколь и преходящи. Фавориты были ей милы лишь в минуты необузданной оргии, и потому они разделяли с ней только ложе, но не власть. Многие из них трагически поплатились за эту высокую честь. О ее кутежах с евнухами, под видом которых тайком проводились во дворец молодые люди, о красавцах-юношах, принимавших участие в этих оргиях и исчезавших бесследно после каждого такого пир­шества, слагались легенды» (246, 235). Следует заметить, что Цыси с нежелательными людьми расправлялась, используя яды, хранившиеся в императорской аптеке со времени династии Мин и привезенные иностранными миссионерами из Европы. В це­лом можно сказать, что придворная жизнь была наполнена раз­личными интригами, коварными уловками, издевательствами, выражая в полной мере восточный характер правителей и ца­редворцев Срединной империи, стремящихся «отхватить» кусок побольше от пирога роскоши и власти.



Раздел 17. Высший свет: Восток или Запад?



Нравы высшего света императорской России в ряде мо­ментов созвучны нравам «позолоченной верхушки» других обществ уже в силу их принадлежности к «праздно­му классу». И само собой разумеется, что и здесь можно обнаружить их сходство с нравами византийской знати. Пре­жде всего византийская знать ценила комфорт и роскошь, что выражалось в обустройстве жилища. Как правило, арис­тократы имели несколько роскошных вилл в сельской мест­ности и в городе. Эти виллы располагались среди огромных садов, заполненных кустами роз и виноградными лозами, заползавшими в комнаты. Их часто возводили на берегах рек, на склонах холмов с террасами садов и прудами для рыб; для их архитектуры характерно наличие внутреннего двора, где размещались бассейны и нимфеи. Фактически эти виллы представляли собой дворцы, предназначенные для отдыха и развлечений.

Такого рода виллы-дворцы были богато и с блеском отде­ланы: «Крыши их нередко облицовывались золотом. Они имели широкие портики, балконы, фонтаны, просторные свет­лые комнаты с дверями из слоновой кости, с плафонами, ук­рашенными вызолоченными обшивками. Стены комнат были Целиком облицованы мрамором или позолоченным металлом. Колонны во дворцах аристократов имели золотые капители, иногда целиком покрывались золотыми пластинами. Повсюду находились прекрасные, выполненные в античном духе статуи. Мебель: столы, ложа, сиденья - была отделана се­ребром или слоновой костью. Большую любовь питали арис­тократы к фрескам, но еще больше любили мозаику, мода на которую беспрестанно возрастала. Отличавшимися богат­ством красок мозаиками украшали и стены комнат и пол. Сюжеты мозаик были различные, но, как правило, светские: мифологические, нередко эротические сюжеты, изображения птиц, животных и, наконец, орнаменты... Ряд мозаик содер­жит персонификации языческих добродетелей и абстракт­ных идей, отражающих наиболее важные концепции антич­ной философии и этики, таких как Мегалопсихия, Биос, Дю-намис, Сотерия и т. д.» (210. 69). Следует добавить, что комнаты виллы-дворца украшались драпировками и ковра­ми, которыми покрывали полы и столы. Предметом гордос­ти аристократа служила прекрасная посуда из серебра, иногда из золота, украшенная росписью на темы из античной мифо­логии. На блюдах и кувшинах изображались силены и мена­ды, Мелеагр и Атланта, Ахилл и Одиссей, Венера и Анхис, кормление священного змея жрицей и т.п.

Представители византийского высшего света были боль­шими гурманами, высоко ценили кулинарное искусство. Не случайно последнее было высоко развито, и повара иногда удостаивались высокой милости. Злые языки поговаривали, что за удачно приготовленное блюдо Иоанн Каппадокийский назначал своих поваров на высокие должности. «Роскошные обеды были обычным явлением в домах аристократов. Еда нехотя, без чувства, казалась этим людям чем-то странным и подобающим лишь монахам. Кушанья были предметом застольных бесед и долгих обсуждений, как какие\' блюда готовить и в каком порядке их подавать. Перед началом пира стол опрыскивали благовониями. Во время пира повар строго следил за тем, как подавались блюда, самыми изысканными из которых были фазаны и пулярки, изжарен­ные на углях и начиненные рыбой. Деликатесом считалась зайчатина, а охота на зайцев была одним из любимых видов спорта у аристократов. Пищу приправляли изысканными соусами, в состав которых входили ароматические травы, доставляемые из Индии» (210, 76-77). Естественно, что обеды аристократов не обходились без вина, в котором це­нился красивый цвет и прекрасный аромат. В высшем свете употребляли, в основном, высококачественное ароматное вино, изготовлявшееся в Палестине, и киликийский мускат.

Аристократы охотно предавались различного рода раз­влечениям, среди них наиболее распространенной считалась охота. Ее страстными любителями были Роман II, Констан­тин IX Мономах, Алексей I Комнин, Андроник и др. Охота, воинские упражнения, а также конная игра в мяч (6, 383) считались наиболее достойными аристократа занятиями, не­обходимыми, в частности, для воспитания императора, кото­рый сам в ту пору нередко являлся полководцем. Именно охотой, воинскими упражнениями и игрой в мяч советует заняться Алексею Комнину (правнуку Алексея I) Продром. Аристократы обучались и основам стратегии и тактики, а также умению ладить с подчиненными и поддерживать дис­циплину в армии.

Необходимо считаться с тем, что в византийской империи из-за постоянных войн и внутренней нестабильности никто не мог чувствовать себя уверенно: ни император, который нередко незаконно захватывал престол, ни представители знати, которых могли в один прекрасный день лишить бо­гатства и положения \"(мы не говорим уже об остальных сло­ях населения). Вторжения врагов, произвол, мятежи и реп­рессии обнажали иллюзорный характер благополучия и про­стых смертных, и аристократов. Все это привело к атмосфе­ре всеобщей подозрительности и недоверия; она стала при­вычной и во дворце императора, и в кругу аристократов, и на улице, и иногда даже в лоне семьи. Вовсю процветал тайный сыск, по мнению Михаила Пселла, императоры и их фавориты имели вездесущую «многоглазую силу». Об этом свидетельствует сохранившаяся до наших дней любопытная книжная миниатюра с изображением служителей сыска, спря­тавшихся в частном доме за занавесями и записывающих происходящий рядом разговор. Вот почему автор «Стратегикона» Кевкамен советует своему сыну вести себя очень осторожно: «Не поминай вообще имени василевса и царицы, не ходи на пирушку, где можешь попасть в дурную компа­нию и быть обвиненным в заговоре, не рассуждай в присут­ствии важного лица, молчи, пока не спрашивают, не пори­цай поступков начальников, не то тотчас скажут, что ты «воз­мутитель народа» (Кек., I, параграф 3, 123-125). Доносы и клевета стали обычными в обществе, не исключая и вы­сший свет, ибо эгоизм как прямое выражение инстинкта са­мосохранения стал нормой самозащиты. Отсюда проистека­ют неискренность, лживость, сервилизм и готовность к ком­промиссам (210, 153 - 154).

Извращенный характер приобрело и отношение к дружбе в силу атмосферы подозрительности и недоверия. Тот же Кевкамен пишет об этом в весьма откровенном тоне: «Если у тебя есть друг, живущий в другом месте, и если он проезжа­ет через город, в котором ты живешь, не помещай его в сво­ем доме. Пусть он разместится в другом месте, а ты пошли ему все необходимое, и он будет относиться к тебе лучше». В противном случае «...он опорочит твою прислугу, стол, по­рядки, будет расспрашивать о твоем имуществе, имеешь ли ты то или это. Да что много говорить? Если найдет возмож­ность, то будет подавать любовные знаки твоей жене, посмот­рит на нее распутными глазами, а если сможет, то и соблаз­нит ее. А если и нет, то, удалясь, будет хвастать, чем не долж­но» (Кек., III, параграф 39, С. 203). Поэтому теперь дружба в среде аристократов уже не та, что была в давно ушедшие времена, она стала лишь системой личных связей. Это помо­гало достигать различные цели и продвигаться по службе, что стимулировалось обменом письмами и дарами.

На нравы высшего света императорской России значи­тельное влияние оказало «солнце» абсолютистской морали французского дворянства. Оно заглядывало во все уголки Европы, и все .монархи и аристократы подражали «велико­му французскому королю». Так, Август Сильный («силь­ный как Геркулес и прекрасный как Аполлон») в своей час­тной жизни прославился как распутник. Его любовницы (чье число достигало 120) стоили государственной казне не мень­ше 23 млн. франков; перед нами отголосок титанической раз­вратности эпохи Возрождения.

Высшему свету эпохи барокко присущ развитый этикет, ритуальное мышление, широко распространенные прежде все­го при дворе Людовика XIV и его преемниках. Культ этике­та и формализм церемоний были превращены в способ ут­верждения абсолютной власти (346, 15). Велась борьба за малейшие привилегии участвовать в этом ритуале, за утвер­ждение аристократических преимуществ и своеобразно по­нимаемого достоинства. Одним дамам разрешалось сидеть возле короля, другие вынуждены были стоять. Существовал этикет, который предписывал одним сидеть в креслах или на табуретках, в креслах с той или иной спинкой; одни имели преимущество идти впереди иностранных принцев, другие - позади. Были и такие, которым дозволялось держать свечу при раздевании короля, хотя покои при этом ярко освеща­лись. Ритуальное сознание выражалось в чувстве меры над­лежащего поведения, во владении символикой слов и жестов.

Тщательно детализированная ритуальная вежливость со­четалась с грубостью и дикостью привычек, моральной неоп­рятностью. Барочный высший свет имел двойное обличье, на что указывает Сен-Симон, обнажая нравственное разложение высшего слоя дворянства (как, впрочем, и всего дворянства Франции в целом) и считая его одновременно сливками общес­тва. Принцы крови обладали кастовыми преимуществами, им должны были свидетельствовать свое почтение аристократы, парламент и даже герцоги и пэры. Комедия, сатира и сказки указывали на эти пороки, а мемуары, переписка этой эпохи отображают нравственное разложение. Такой, например, яв­ляется знаменитая переписка мадам де Севиньеи других с пред­ставителями высших слоев французского общества (346, 17).

Об открытом занятии любовью короля с маркизой Мон-теспан с укоризной рассказывает Сен-Симон, рисуя ее порт­рет с сочувствием и уважением. Покинутая королем, она ос­тавила Версаль и посвятила себя добродетельной жизни, а для искупления грехов носила пояс с железными шипами (346, 18). Маркиза Монтеспан и ее креатура - Лувуа - много способствовали основанию Людовиком XIV знамени­того инвалидного дома. Другая любовница «короля-солнца», маркиза Ментенон основала Сенсирский институт для вос­питания благородных девиц - кальвинисток, перешедших в католицизм. Устав этого института, утвержденный шартрским епископом (в 1686 году), был составлен самой марки­зой, и во всех отношениях оказался причудливой смесью протестантской простоты с католическим ханжеством. Ины­ми словами, маркиза Ментенон была сама олицетворением устава института Сен-Сира.

Некоторые историки, исходя из собственных мемуаров маркизы Монтеспан и лестных отзывов ее современников, хвалят ее за бескорыстие. «Правда, в течение тридцатипяти­летнего сожительства своего с Людовиком XIV она сама на­жила немного, - пишет К. Биркин, - но зато, по примеру Ментенон, вывела в люди свою роденьку, которую Людовик награждал по-королевски. Брат ее Жан д\'Обинье, отчаянный рубака и кутила, по ее милости получил губернаторства Бофора, Коньяка, Эг, Морта и орден Святого духа. Маркиза, выговаривая ему за расточительность, в то же время платила за него долги, выпрашивая у короля пособия; поместила дочь его в Сен-Сир, дала ей прекрасное образование и выдала за молодого графа д\'Айен. Маркиза дала ей от себя в приданое 600 000 ливров, но эта сумма была ничтожною в сравнении с щедротами короля: 800 000 ливров наличными деньгами, на 100 000 ливров бриллиантами; графу - губернаторства Руссильон и Перпиньян - таковы были подарки Людовика XIV новобрачным» (21, 45).

Искусством властвовать (речь идет о человеческом ха­рактере эпохи барокко) полной мерой владел король, оно наследовалось приближенными в их манере поведения, вы­полнении ритуалов и касались не воли и мудрости, а только виртуозности в точном выражении абсолютной власти. Сам король был и творцом, и рабом этикета, выражая такую морально-психологическую проблему «золотого века», как «быть и казаться». Король считает себя абсолютным влады­кой, а в действительности он управляет лишь мелочами, ибо умные министры под маской раболепия управляют держа­вой. Короля уверяли в том, что он великий полководец, на деле же он, по словам его врагов, только «король парадов» (346, 35). Результат царствования Людовика XIV - упадок государства и неуклонное движение к Великой Французс­кой революции.

Представители высшего света составляли несколько про­центов населения, исполнение любого их каприза обеспечи­валось нищетой и голодом всего остального населения стра­ны. «Во Франции, например, дворянство состояло во вто­рой половине XVIII в. из 30 тысяч семейств, всего 140 тысяч человек, однако пользоваться благами режима могла только та часть, которая отказалась от своих прежних феодальных занятий и добровольно опустилась до уровня придворной зна­ти, исполняя с виду обязанности преторианцев, а на самом деле лишь функции высших лакеев. Впрочем, и эта послед­няя служба была лишь фиктивной. Но и этой фикции было достаточно, чтобы придворная знать получала большинство синекур, которыми в каждой стране мог распоряжаться по собственному усмотрению самодержавный монарх и кото­рые были одинаково чудовищны как по форме, так и по доходности» (296, 41). Поскольку сам статус придворной знати (а она во Франции практически совпадала с высшим светом) основывался на мнимых заслугах, постольку отсутствие заслуг постепенно становилось основной добродетелью аристократии. Ведь и монарх, и дворянство имели только «прирожденные», а не «приобретенные» права, к тому же доходы были связаны с титулами, а не с деятельностью.

В высшем свете эпохи абсолютизма изменились и нравы, присущие сфере интимных отношений, - на смену чувствен­ной любви, получившей расцвет в эпоху Ренессанса, пришла утонченность. «Стихийная сила стала культивированной, са­лонной, - подчеркивает Э.Фукс, - естественная простота осложнилась, и в этой осложненности человек искал наслаж­дения. Поэтому в XVIII веке в объятия друг к другу склоня­лись не нагие идеальные люди, а элегантно одетые салонные кавалеры и дамы, и вся утонченность именно и сводилась к постепенному обнажению и раздеванию. Утонченная куль­тура преградила путь к цели множеством заграждений, за­ставила проходить целый ряд обходных путей. И каждое такое заграждение было одновременно средством и защиты, и соблазна. Корсет стал панцирем груди и в то же время наипикантнейшим образом выставил ее напоказ, резко под­черкнув ее очертания. Одежда женщины стала сплошным молчаливым вызовом мужчине, средством эротического со­блазна. Любовь в век Рококо тоже осложнилась: минута опьянения растягивалась на долгие часы. Штурм крепости распался на множество последовательных атак, и преодоле­ние каждого заграждения в отдельности стало само по себе эротическим наслаждением. С другой стороны, любовь в эпоху Рококо, как некогда в упадочном Риме, из страсти превратилась в игру, развлечение» (297, 311). Развращен­ность французского высшего света XVIII столетия достигает невероятных размеров и как массовое явление, и как про­дукт индивидуальной психологии, в итоге завершаясь кро­вавой революцией. И здесь просматриваются параллели с высшим светом императорской России.

Весьма своеобразным был высший свет абсолютистской Японии - он слагался из аристократии при императорском дворе (она занимала высшее положение в иерархической сис­теме общества только лишь по принципу аристократическо­го престижа и «благородства»), не имеющей политического веса, и верхушки самурайского сословия - класса, или фе­одальных князей (дайме), составлявших двор сегуна (фак­тического военного правителя страны). Социальная струк­тура японского общества эпохи Токугава выражается фор­мулой «си-но-ко-сё» - «самураи-крестьяне-ремесленники-купцы» (395, 1982). Самураи считались лучшими людьми страны, цветом японской нации, отсюда и поговорка: «Сре­ди цветов - вишня, среди людей - самурай».

Некоторые западные исследователи, стремясь понять со­циальную природу и нравы японского самурайства, иногда сравнивают его европейским средневековым рыцарством. Так, английский профессор В.Чемберлен полагал, что «воспита­ние, занятия, правила чести и, вообще, вся нравственная ат­мосфера, окружающая самураев, представляла поразитель­ное сходство с той, в которой находилась английская знать и джентри в средние века. У них, так же как у англичан, безот­ветное и восторженное повиновение феодальным повелителям перешло в преданность до гробовой доски монархам, управ­ляющим по божескому праву. У них, так же как у англичан, имеют значение только происхождение и воспитание, а не деньги. Для самурая слово было равносильно обязательству, и ему предписывалось быть столь же благородным, сколь и храбрым. Без сомнения, некоторые резко обозначенные мест­ные оттенки сильно отличают японские понятия о рыцарстве от западных. Обычай самоубийства, харакири, входящий в кодекс понятий о чести, хотя и напоминает дуэль наших пред­ков, представляется одной из таких своеобразных особеннос­тей. Еще более характерно отсутствие особой вежливости по отношению к прекрасному полу» (304, 298-299).

Историческую параллель следует проводить с некоторы­ми весьма существенными оговорками, а именно; во-первых, рыцарство находилось на службе господствующего класса, тогда как самурайство само было господствующим: во-вто­рых, самурайство было гораздо многочисленнее западноев­ропейского дворянства, если последнее насчитывало 2% об­щего числа населения, то первые - около 10% (106, 52; 325, 13). Эти особенности ставили самурайство в особое положе­ние в японском феодальном обществе, причем его единство в основном достигалось цельной системой политических, фи­лософских и религиозных взглядов, известной под названи­ем «бусидо» («путь самурая-воина»).

Своеобразно было и положение представителей высшего света - дайме (о представителях императорского двора уже шла речь выше). Для предотвращения возникновения оппо­зиции в среде дайме сегуны проводили политику ослабления их силы, особенно тех, которые перешли на сторону Иэясу после его победы (их называли «тодзама-дайме»). В начале XVII века их земли конфисковывались полностью или час­тично, их самих переселяли в другие районы страны с пони­жением ранга. Затем стали применяться иные методы: «Их облагали огромной контрибуцией на различные обществен­ные мероприятия, вынуждали тратить большие средства на-, постройку резиденций в столице и содержание большого числа слуг в связи с системой санкин-котай (посменная служба при дворе)» (70, 84). Согласно этой системе, дайме должен был периодически нести службу при дворе сегуна в Эдо и посто­янно держать свою семью в столице. Ему разрешалось жить в своем поместье один год, потом он отправлялся в столицу, затем снова возвращался в свои владения, оставляя членов своей семьи в качестве заложников у сегуна. В произведениях литературы и изобразительного искусства многократно запе­чатлены красочные процессии дайме на дорогах Японии со свитами, насчитывающими иногда несколько тысяч человек.

Численность дайме составляла примерно 250 человек (она колебалось вокруг этой цифры), а их доход составлял, по разным данным, от 70% до 76% всего дохода страны. Часть своих доходов они отдавали в казну сегуна, содержали са­мураев низших рангов, некоторые из них оплачивали дея­тельность труппы актеров театра. Дайме принимали участие в пышных церемониях при дворе сегуна, не проходили и мимо различных придворных увеселений. Их дочери стано­вились придворными дамами, украшающими жизнь двора сегуна. Придворные дамы уделяли много времени туалетам, прическе и косметике, так как их платье и внешний вид при исполнении различных обязанностей определялись строги­ми предписаниями этикета. Необходима была также посто­янная практика в изящных развлечениях: чайной церемо­нии, аранжировке цветов и подборе ароматических курений. У них оставалось достаточно времени для поэтических игр и любования цветами или снегом в садах замка. Значительное место в их жизни, как и в жизни придворных мужчин, зани­мали интриги, злословие и ревность, неизбежные при их образе жизни (325, 43-44).

Для нравов японского высшего света характерна церемо­ния чаепития, отличающаяся своеобразием (не следует забы­вать, что чаепитие было широко распространенной фо\'рмой общения между людьми всех социальных слоев). В резиден­циях дайме чайные церемонии проходили в виде чайных со­стязаний среди узкого круга лиц. С самого начала чай пода­вали в парадной комнате, отгораживая в ней ширмами и экранами небольшое пространство. Затем для этой церемо­нии стали сооружать специальные небольшие комнаты; при­чем это был чинный аристократический ритуал, отличавшийся строгим этикетом и изысканностью. Оформлялся он дорогой китайской утварью и произведениями искусства, подлинно ки­тайскими или созданными по китайским образцам (345, 441).

В дальнейшем церемония еще больше изменилась и стала престижным ритуалом демонстрации богатства, величия и влияния. «Крупные дайме, теряя голову, соперничали в при­обретении дорогих котелков, сосудов, чаш и прочих принад­лежностей церемониального чаепития. Цены на эти предме­ты росли стремительно. Фантастические суммы выплачива­лись за редкие и красивые вещи. Ценность коллекции при­надлежностей чайной церемонии считалась показателем со­циального положения и реальной силы ее владельца» (70, 66). В результате действу чаепития была придана строгая форма, даже жесты ее участников оказались стилизованны­ми под манеру движений актеров театра Но. Чаепитие пре­вратилось в детально разработанный, философски обосно­ванный, целенаправленно усложненный и эстетизированный ритуал.

Вкусы японского высшего света, проявившиеся в чаепи­тии, оказали сильное влияние на развитие национальной куль­туры. Отечественный исследователь Н.Николаева пишет: «Культ чая, или Путь чая (тя-до), - одно из очень слож­ных и важных явлений в японском искусстве эпохи средне­вековья. Подобно философии дзэн, из которой этот культ органически вырастал и с которой сплавлен был самым тес­ным образом, он не существовал локально, изолированно, но пронизывал своими концепциями всю культуру, влияя и на мировоззрение и на образ жизни людей того времени. Во многом под влиянием чайного культа оказалось развитие японской архитектуры, керамики, искусства составления букетов (икебана). Культ чая способствовал формированию новых эстетических взглядов и художественных форм, в неко­торых своих произведениях сохранившихся до нового време­ни» (181, 136). В целом можно отметить, что для японского высшего света характерны стремление к роскоши и комфор­ту, к утонченным развлечениям и строгому соблюдению тща­тельно разработанного этикета.



Раздел 18. Провинциальное дворянство: Восток или Запад?



Входе эволюции нравы провинциального дворянства им­ператорской России в некоторых аспектах переклика­ются с нравами и бытом византийской провинциальной зна­ти. Следует иметь в виду, что во время становления и разви­тия феодализма в Византии нередко весьма значительно из­менялась социальная опора императорской власти. Отечес­твенный исследователь З.В.Удальцова пишет: «На престоле сменялись императоры - ставленники то могущественной столичной придворной аристократии и высшего чиновничест­ва, то провинциальной феодальной знати. Недаром вся по­литическая история Византии наполнена постоянными стол­кновениями константинопольской чиновной знати с местны­ми феодальными землевладельцами. Соперничество этих со­циальных группировок, их смена у власти - зерно всей борь­бы внутри господствующего класса империи, зачастую, прав­да, принимавшей форму дворцовых переворотов» (276, 114). И в самой местной знати происходили определенные измене­ния, ибо могущество провинциальной (фемной) знати имело своим источником не только служебные полномочия, но и значительные собственные доходы.

В ранневизантийском обществе в городах доминирующим слоем выступали средние землевладельцы - куриалы, чьи добротные дома определяли архитектурный облик жилых кварталов. Они представляли собой здания, выстроенные в традиционном греко-римском стиле и глухой стеной обра­щенные к улице, «в скромности постройки чуждающиейся горделивости и пошлости» (150, 212). Для домов куриалов характерно то, что стены и потолки были украшены роспи­сями, а полы - мозаикой; в доме стояли скульптуры люби­мых и уважаемых людей, а также находились портреты скон­чавшихся родственников, выполненные на холсте или дос­ках. «Многие куриалы имели собственные библиотеки, где помимо классической литературы содержались речи город­ских риторов и адвокатов, т. е. современные произведения, которые либо нравились хозяину дома, либо служили свое­го рода пособием и образцом для его публичных выступле­ний» (210, 68). И как обычно для византийского образа жизни мерилом достатка служила высококачественная серебряная и стеклянная посуда, а богатством и гордостью дома куриа­ла являлись «драгоценности госпожи».

С середины IV столетия происходит интенсивный процесс расслоения провинциальной, в том числе и муниципальной, аристократии. Основная масса куриалов беднеет, так как при­ходится продавать за бесценок земли, рабов, серебряную ут­варь и другое имущество. И только немногие из них упрочи­вают свое положение и выделяются в особую группу; к концу IX века формируется крупное землевладение, феодальное по своей сути. Основным центром расположения такого рода поместий провинциальной знати становится Малая Азия. Ис­ходя из данных «Геопоник» и иных исторических источников того периода, исследователи реконструируют облик нового поместья, которое могло варьироваться от обширного имения с господским домом в центре до относительно небольшого владения типа хутора. Приведем в связи с этим описание А.А.Чекаловой одного из такого рода имений, подаренного императором Михаилом VII Дукой двоюродному брату Ан­дронику Дуке: «Оно состояло из нескольких земельных участ­ков, содержащих в себе в целом 7300 модиев (более 700 га) пахотной земли. Сам магнат жил в усадьбе, называвшейся Варис, в большом господском доме, со всех сторон окруженном террасой, полы в доме и на террасе были выложены мрамором. Возле дома находились просторные бани, местами также облицованные мрамором. В пределах усадьбы располагались и различного рода хозяйственные постройки: амбар, состоя­щий из двух отделений - подвала, где хранились скоропор­тящиеся продукты, и верхнего помещения, куда складывался хлеб: отдельные строения предназначались для ссыпки зерна, соломы и мякины. Имелись при усадьбе также конюшни, хлевы для скота» (142, 572).

Обычно господский дом был немыслим без сада, в кото­ром росли яблони, груши, вишни, сливы, персики, финико­вые пальмы, лимонные деревья, айва, гранаты, смоковни­цы, фисташковые и миндальные деревья, каштаны и орехи (57а, 172-203). Все пространство между деревьями было усажено цветами - розами, лилиями, фиалками и шафра­ном. Особой любовью пользовались розы, ибо считалось, что в их природе «есть что-то божественное». Ведь, согласно одной из версий античного предания, роза своим происхож­дением обязана богине охоты Диане. «Влюбленная в Амура, богиня эта приревновала его к дивно красивой нимфе Роза­лии, полагая, что он предпочел ей эту последнюю. И вот однажды, в диком гневе, она схватила несчастную, повлекла ее в ближайший куст терновника и, изранив страшными шипами этого колючего кустарника, лишила ее жизни. Уз­нав о горькой участи своей возлюбленной, Амур поспешил на место преступления и, найдя ее бездыханной, в неутеш­ном горе залился горючими слезами. Слезы его капали, ка­пали из глаз на терновник, как роса, и, - о, чудо! - ороша­емый ими куст начал покрываться дивными цветами. Цветы эти были розы» (101, 6). Разведение цветов имело не только эстетический характер, их использовали в лечебных целях. Считалось, что плющ помогает излечивать больную селезен­ку, нарцисс «хорошо охлаждает», а розы «помогают боль­ным глазам» (57а, Гл. 18, 25, 30). Ко всему прочему, не следует забывать, что из роз приготавливали ароматические смеси. В имениях особое место занимали виноградники, где выращивались многие сорта винограда.

В опоэтизированном виде предстает перед нами усадьба Дигениса Акрита, где среди чудесного сада, в котором «лозы чудные свисали винограда... и розы цветом пурпура окра­шивали землю», возвышался большой прямоугольный дом, построенный из тесаного камня. Крыша дома и его полы покрыты мрамором, внутри здания были помещения с тремя высокими сводами. «Покои крестовидные, причудливые спальни» сверкали разноцветным мрамором, а полы в поко­ях были облицованы ониксом, отполированным так, что вся­кому казалось, что «замерзли капельки воды и льдинки пол покрыли». По бокам здания находились триклинии с золо­тыми сводами, причем их стены были украшены мозаичны­ми сценами, изображавшими подвиги героев Илиады, Сам­сона и Давида, чудеса Моисея и пр., причудливо смешивая античные и библейские сюжеты (210, 573).

В центре господского дома располагался просторный зал - столовая; в поместье Филарета Милостивого в ней находил­ся большой круглый стол слоновой кости, отделанный золо­том (за ним одновременно могло разместиться тридцать шесть человек). Неотъемлемой частью ансамбля имения служила церковь; в том же Варисе была большая церковь, чей купол покоился на восьми колоннах, с хорами и мраморным пол­ом. И наконец, жизнь имения знатного византийца невоз­можно представить себе без женщины, выступающей ядром семьи, вокруг которого сплачивались все ее члены. И это несмотря на то, что в византийском обществе к женщине относились в основном по-восточному. Она всегда получала домашнее воспитание, на нее смотрели прежде всего как на продолжательницу рода человеческого; в высших (и сред­них) слоях общества женщины, как правило, бывали затвор­ницами в гинекеях. Женщина при всей своей набожности была прекрасной хозяйкой в усадьбе, ибо за всем наблюда­ла, ко всему прикладывала руку и играла большую роль, нежели ее муж. Достаточно вспомнить мать Алексея I Комнина Анну Даклассину, имевшую огромное влияние на сво­их детей, которые, свою очередь, испытывали к ней глубо­кую благодарность и уважение. Не случайно, при отъезде Алексея I на войну в Иллирии с норманнами Роберта Гвис-кара, он предоставил матери абсолютную власть, полагаясь на ее природный ум, преданность и «многоопытность в жи­тейских делах» (6, 127). Таких женщин было немало среди семей провинциальной византийской знати: понятно, почему византийцы дорожили семьей и своей женой.

Иное положение занимало французское провинциальное дворянство в эпоху абсолютистской монархии. Ведь дворян­ство, владевшее 20% территории Франции, внутри себя было дифференцировано: «Наряду с вельможами, жившими за счет пенсий двора (около 4000 человек), существовало так назы­ваемое «дворянство мантии» и «дворянство колокольни», состоящее из одворянившихся буржуа; купивших или унас­ледовавших должность в бюрократическом аппарате коро­левства, и буржуа, купивших у разорившихся дворян по­местья со всеми феодальными привилегиями. Наряду с ними существовало провинциальное дворянство, косное, отсталое, прозябавшее в своих полуразвалившихся замках и усадь­бах, замкнувшееся в своей нищете» (108, 293-294). Это провинциальное дворянство несло на себе печать сельской жизни со всеми ее особенностями, унаследованными от преды­дущих столетий.

Известно, что в XVI веке вся французская знать жила в сельской местности, обосновавшись в своих замках и двор­цах. И хотя многие из них. представляли собой замечатель­ные сооружения с фасадами в античном стиле, с многочис­ленными скульптурами, причем они были великолепно отде­ланы мрамором, однако не были приспособлены для ком­фортной жизни. В них зимой приходилось дрожать от холо­да, ибо топящиеся (и дымящие часто) печи обогревали толь­ко находившихся возле них; находившиеся подальше от ка­мина мерзли и поэтому вынуждены были все время носить теплую одежду. Французский историк Л.Февр пишет: «Обыч­но для дворянина, живущего не по-княжески, обиталище - усадебный дом, в котором он три четверти времени проводит в одном помещении - на кухне. До XVIII века француз­ский дом не имеет особой комнаты - столовой. Людовик XIV в обычные дни ест в спальне, за квадратным столом, лицом к окну. Сеньоры XVI столетия, более скромные, они обычно едят у себя на кухне, которую в иных провинциях называют «сЬаийои> (обогревальня). На кухне тепло. Или, точнее, не так холодно, как в других комнатах. Здесь посто­янно пылает огонь. Пахучий пар, вырываясь из кастрюль, создает атмосферу несколько тяжеловатую, но в общем теп­лую и уютную. Свежая солома на плитах пола сохраняет тепло для ног. И, кроме того, на кухне многолюдно. Люди живут локоть к локтю. А люди XVI века очень любят так жить. Как все крестьяне, они терпеть не могут одиночества. У XVI века понятия о стыдливости не такие, как у нас. Ему совершенно неведома наша потребность в уединении. В до­казательство я упомяну только о размерах кроватей того времени: это монументальные сооружения, в них укладыва­лось порою множество людей, не испытывающих стеснения и смущения. Каждому своя комната - эта мысль принадле­жит нынешнему времени. К чему это? - сказали бы наши предки. Отдельная комната, предназначенная для того или иного, - это тоже современная выдумка. На кухне собира­лись все и делали все или почти все» (291, 288).

На кухне в деревянных креслах перед огнем восседали сеньор и его супруга, а на скамьях - их дети. Иногда рядом располагались гости, приходской священник и слуги. Под бдительным оком госпожи служанки накрывали стол для обеда, за который усаживались пришедшие с поля арендато­ры, работники, поденщики. Вперемешку с людьми снуют домашние животные: куры и утки находятся под столом, охотничьи птицы располагаются на плечах охотников, соба­ки лежат у ног хозяев на подстилке и под юбками женщин выкусывают у себя блох или греются у огня. Наконец пода­ется обед из простой пищи - хлеб, который редко бывал пшеничным, большие миски пшеничной кашг или сваренно­го в молоке проса. Мясо подавали только на свадьбах и к праздничному столу, чаще бывало сало. Следует учитывать то, что очень много было постных дней, в том числе и Вели­кий пост, после соблюдения которого многие сильно ослабе­вали (в постные дни принято было воздерживаться от пищи и питья). Единственное, что могли позволить тогда люди в зависимости от толщины своего кошелька, это пряности, приготовленные по мудреным рецептам (провинциальные дворяне не знали ни табака, ни кофе, ни чая и прочих креп­ких напитков).

Необходимо иметь в виду то, что провинциальные дворяне не так уж много проводят времени в доме. Они находятся в нем, чтобы пообедать, когда льют дожди или приостанавли­ваются полевые работы. Само собой разумеется, они сидят дома вечером, с наступлением темноты, не зная, как преодо­леть ее. На кухне, где набилось десятка два человек и где коптят зловонные светильники да пляшут огни камина, никто не читает. Разве что четыре или пять раз в году, когда сильно льет дождь и нечего делать, кто-нибудь с горя читает вслух какую-нибудь главу из старого рыцарского романа в прозе. Иногда же поздно вечером, после того как все заснули, сень­ор достает книгу и просматривает занесенные в нее все семей­ные дела и события или на счетах с костяшками просчитывает свой бюджет. «В сущности, настоящая жизнь этого человека и всех ему подобных, - отмечает Л. Февр, - заключается в том, чтобы обойти или объехать свои поля, виноградники, луга, леса, обозреть свои владения, охотясь, или поохотить­ся, обозревая их. В том, чтобы посещать рынки и ярмарки, по-свойски потолковать с крестьянами на их языке и о предме­тах, которые одни только их и интересуют (легко догадаться, что это вопросы не политические и не метафизические). По воскресеньям и праздничным дням этот простой в обращении сеньор, во многих отношениях тот же крестьянин, только ран­гом повыше, открывает бал вместе со своей супругой, кружит девушек в пляске, а при случае - играет в шары, стреляет из лука, сбивает наземь какую-нибудь птицу или развлекается борьбою ладонь на ладонь» (291, 290).

Очевидно, что эти нравы и обычаи провинциального дво­рянства остались такими же и в XVIII столетии вплоть до Великой Французской революции. Исследователи начала на­шего века отмечают, что «во Франции во многих сельских захолустных округах еще сохранились нравы и обычаи, веду­щие начало с седой древности» (177а, 597). Иное дело, что в ходе царствования Людовика XIV значительная часть про­винциального дворянства обеднела, в сущности была разоре­на, хотя стремилась прикрыть это показной роскошью. Не случайно, что важнейшей темой всей моралистики XVII века является тема лица и маски, получившая наиболее яркое вы­ражение в знаменитых «Характерах» Лабрюйера. Она - выражение глубокого кризиса абсолютистской системы, рез­кого несоответствия между тем, чем является французское общество по своей сущности, и показной стороной его жизни. Эта жизнь видится Лабрюйером как грандиозный спектакль, в котором каждый играет несвойственную роль, старается казаться не тем, кем является в действительности. Захудалый дворянчик хочет прослыть маленьким сеньором, а знатный сеньор желает титуловаться принцем, но, кичась своими дво­рянскими титулами, спесивая знать роднится с разбогатевши­ми выскочками (145). Это стремление казаться не тем, кем являешься в действительности, заставляла провинциальных дворян обращаться со своими бывшими крепостными с суро­востью настоящих ростовщиков. Они пытались выколотить из них все денежные и натуральные средства, установленные обычаем, что в конечном счете привело к революции.

В феодальной Японии к провинциальному дворянству относились, в основном, байсин или самураи, находившиеся в подчинении многочисленных местных феодалов, асигару (рядовые воины), ронины-самураи, утратившие место в сво­ем клане. Последние находились вне категорий дифферен­цированного сословия-класса самураев. «Они покидали сво­его сюзерена по его принуждению (в случае разрыва догово­ра между господином и слугой, что бывало крайне редко) или же добровольно, например, для совершения кровной мести, после исполнения которой могли вернуться к своему хозяину, - пишет И. Горевалов. - Многие ронины, лишен­ные средств к существованию, искали нового покровителя или становились на путь грабежа и разбоя, объединяясь в банды и терроризируя жителей мелких деревень, путников на дорогах. Среди ронинов, «самой развратной категории населения», готовой за деньги на любые преступления, вер­бовались также наемные убийцы» (67, 316).

Основная масса самураев не имела земельных владений и получала от сюзерена за несение службы специальный паек рисом. Его, как правило, хватало для удовлетворения собствен­ных и семейных нужд - от одежды и пищи до предметов роскоши. Самураи ниже своего достоинства считали занятия торговлей, ремеслом, ростовщичеством, к тому же правитель­ство сегуна не брало с них налогов. Закон весьма строго охра­нял честь самурая - один из пунктов основного администра­тивного уложения дома Токугава гласил: «Если лицо низше­го сословия, такое как горожанин или крестьянин, будет ви­новно в оскорблении самурая речью или грубым поведением, его можно тут же зарубить». Неуважение к личности самурая также рассматривалось как неподобающее к нему отношение. Крестьянам предписывалось: «где бы они ни были - у обочины дороги или за работой в поле», - завидев любого саму­рая, в том числе и из чужого владения, «обязательно снимать головные уборы - соломенные шляпы, платки, повязки из полотенца - и пасть на колени». За нарушение этого правила полагалось наказание, т. е. «каждая встреча с самураем могла окончиться смертью» (67,317). Вместе с тем самурай за какой-нибудь поступок, предусмотренный бусидо, лишался жизни, тогда как крестьянину жизнь сохраняли. Достаточно вспом­нить обычай харакири, исполняемый в случае нарушения дан­ного слова или уклонения от выполнения приказа.

Особое положение самурайства в японском обществе обус­ловлено специфическими принципами и правилами долга и чести, выработанными на протяжении веков, зафиксирован­ными в своеобразном моральном кодексе, или «бусидо». «Морально-этические правила и нормы поведения, отразив­шие идеологию господствующего класса феодальной Япо­нии, призваны были, с одной стороны, выделить самураев из всей остальной массы населения, поставить их в привиле­гированное положение, а с другой - привить им вернопод­данническую идеологию, доказать, что слепая верность и бездумная преданность сюзерену являются главной доброде­телью самурая. Это вполне отвечало интересам сохранения и укрепления существовавших в стране социально-полити­ческих порядков. Вассальные отношения, которые пронизы­вали самурайский кодекс, распространялись на все слои са­мурайства, включая самые высокие его прослойки. Исклю­чение составляли лишь сегун да император, на которых не распространялись никакие регламентации» (106, 53-54).

Вся система воспитания самураев была нацелена на фор­мирование таких качеств характера, как вассальная предан­ность, воинственность, мужественность и отвага. Высшим про­явлением этих черт является готовность к самопожертвова­нию. Прививаемые самураю моральные качества и професси­ональные навыки рождали у него чувство собственного досто­инства, ощущение превосходства над всеми другими людьми. Эта система призвана была воспитать у самурая три главных качества: мудрость, гуманность и храбрость. «Выработке этих свойств характера самураев способствовала хорошо продуман­ная система обучения и воспитания, включавшая целый ком­плекс разнообразных предметов - от фехтования и стрельбы из лука до философии, литературы и истории. Занятия гума­нитарными дисциплинами преследовали цель дать самураям необходимый минимум общеобразовательной подготовки, по­высить их интеллектуальный уровень. Все остальные предме­ты имели сугубо прикладной характер. Например, занятия каллиграфией вырабатывали четкий и красивый почерк в написании иероглифов и прививали самураям художествен­но-эстетический вкус, но в то же время по почерку и манере письма можно было как по своего рода индикатору судить о личных качествах и характере самурая» (106, 55).

Однако главное место в системе обучения и воспитания отводилось военной подготовке, чтобы самурай в совершен­стве владел оружием и разбирался в искусстве ведения боя. Существенно то, что у самурая формировался религиозный фанатизм, который лежал в основе их смелости и храброс­ти, высшим же проявлением их служит самопожертвование во имя своего сюзерена. В свое время известный ученый Н.И. Конрад отметил, что «основным действующим фактором пси­хического уклада, свойственного военному дворянству, была религиозность» (127, 18). К середине XIX века в силу общественной эволюции Токугавского режима самурайство разложилось, произошла буржуазная революция. И тем не менее следует считаться с тем фактом, что кодекс «бусидо» внес существенный вклад в формирование японского нацио­нального характера и культуры.



Раздел 19. Офицерская корпорация: Восток или Запад?



Наше отечество всегда было славно армией и ее цветом - офицерским корпусом. У истоков российской регуляр­ной армии стоит Великий Петр со своими «потешными» пол­ками, составивший знаменитую «Табель о рангах», представ­лявшую собой ключ к познанию истории нашего воинского искусства. Многое в навыки и форму, нравы и быт армии императорской России внесли поляки и турки, немцы и шве­ды (193, 4) и представители других наций и народов. И это вполне естественно, ибо господствующий класс - дворянст­во - жадно впитывал элементы культуры и Запада, и Вос­тока, в том числе и нравы. Не следует забывать того сущест­венного факта, что офицерская корпорация российской им­ператорской армии формировалась из дворян, по своему происхождению относившихся к татарам, грузинам, немцам, шведам, полякам, французам, славянам и прочим. Это так­же необходимо учитывать при рассмотрении нравов нашего, в целом, блестящего и высокоинтеллектуального офицерст­ва.

Прежде всего представляют интерес нравы наполеонов­ской офицерской корпорации, с которой пришлось сталки­ваться российской армии в начале прошлого столетия. В от­личие от предыдущих разделов, здесь нет смысла рассмат­ривать элитарный слой французской армии абсолютистско­го строя. Достаточно в качестве примера привести князя Невшательского, занимавшего должность начальника главного штаба армии Наполеона и назначавшего неспособных на офицерские должности. Известно, что князь Невшательский в нравственном отношении был весьма порядочным челове­ком, однако не обладал способностями, необходимыми для управления войсками. Известный французский писатель Стендаль в своем произведении «Жизнь Наполеона» дает ему следующую характеристику: «Князь Невшательский, последовательно занимавший в Версале ряд низших придвор­ных должностей, сын человека, который своими географи­ческими трудами снискал расположение Людовика XV, ни­когда не испытывал того восторга перед республикой, кото­рым в молодости горело большинство наших генералов. Это был законченный продукт того воспитания, которое давалось при дворе Людовика XVI; весьма порядочный человек, нена­видевший все, что носило отпечаток благородства или вели­чия. Из всех военных он наименее способен был постичь под­линно римский дух Наполеона; вот почему он хотя и нравил­ся деспоту своими замашками царедворца, однако постоянно раздажал великого человека своими взглядами, проникнуты­ми духом старого порядка... Впрочем, в частной жизни он обладал всеми добродетелями; он был ничтожен лишь как правитель и полководец» (257, 126-127). Не случайно Наполеон во время своих постоянных смотров опрашивал со­лдат, чтобы сделать, назначения на офицерские должности, игнорируя неудачные назначения князя Невшательского.

Общественное мнение не считало князя Невшательского достойным должности начальника главного штаба наполео­новской армии. Он и сам с удовольствием отдал бы свою должность кому-нибудь другому, так как она его тяготила. Он быстро утомлялся и поэтому целыми днями сидел, разва­лясь в кресле и положив ноги на письменный стол; он отка­зывался отдавать распоряжения и на все обращенные к нему вопросы отвечал посвистыванием. В наполеоновские време­на солдаты и сублейтенанты были уверены в том, что доста­точно храбро сражаться и уцелеть под пулями, на поле боя, чтобы получить звание маршала Империи. «Эта блаженная иллюзия, - замечает Стендаль, - сохранялась до производ­ства в чин бригадного генерала; тогда в прихожей вице-кон­нетабля военным становилось ясно, что преуспеть - если толь­ко не представится случай совершить подвиг на глазах вели­кого человека - можно только путем интриг. Начальник глав­ного штаба окружил себя подобием двора, чтобы подчеркнуть свое превосходство над теми маршалами, которые - он сам это осознавал - были талантливее его» (257, 127-128). Мно­гие назначения и награды Наполеон делал после победы или просто удачного дела, опрашивая солдат. В пылу энтузиазма в присутствии великого полководца они говорили искренне. Если самый храбрый офицер не обладал необходимыми спо­собностями для занятия той или иной дол-жности, то его про­изводили в следующий чин по ордену Почетного Легиона.

Наполеон обладал способностью находить талантливых людей; он смело и уверенно выдвигал их на первые места. Известный историк А.З.Манфред писал: «Люди ума, люди таланта - вот что нужно для возрождения Франции. И Бонапарту действительно удалось создать такое правитель­ство, такое государственное, политическое, военное руковод­ство, которое силой и богатством талантов затмевало любое .другое из современных ему правительств» (159, 353). На­полеон окружал себя множеством ярких талантов во всех сферах общественной деятельности, в том числе и в военной сфере. Само появление этого множества по-разному способ­ных людей являло собой выход на общественную арену мо­лодого и энергичного класса буржуазии.

В этом смысле весьма показательна судьба ярчайшей лич­ности времен Наполеона, его соратника, члена его семейства маршала Мюрата. Французский писатель Ж.Тюлар в своей книге «Мюрат» пишет: «Если бы не события ночи на 4 ав­густа 1789 года, разрушившие социальные перегородки Ста­рого Порядка, Мюрату суждено было бы прожить свой век нерадивым священником или бравым солдатом, до пенсии тянувшим свою лямку» (274, 13). Разумеется, сословное об­щество абсолютной монархии не было застывшим - в нем тоже случались блестящие восхождения по социальной лест­нице. Однако без громкого титула достижение высокого во­инского чина, значительной должности или епископства практически было равно нулю. Революция 1789 года откры­ла перед Мюратом множество путей, и он как способный человек понял, что отныне все пути открыты и чины, почес­ти и награды могут стать наградой, если не упустишь свой шанс. По выражению Ж.Тюлара, «Мюрат - символ побе­дившего третьего сословия» (274, 14): он никогда не забы­вал и не позволял никому забыть, что начинал простым со­лдатом Революции. Все это дало ему возможность сохранить свою популярность в армии, чьи ряды в основном состояли из офицеров, в большинстве своем вышедших из горнила 1792-1799 годов, и солдат-новобранцев, людей из народной гущи. Во время развала Великой Империи Наполеона он думает о сохранении неополитанской короны и мечтает об объединении Италии под своей властью. Более того, считает Ж.Тюлар: «Кто знает, если бы воплотились, его мечты, Ев­ропа - еще до Наполеона III, но более реалистично и без прекраснодушной демагогии - может быть, стала бы еди­ным целым, более прочным, нежели Великая Империя, и в будущем способным избежать не только революций 1830 и 1848 годов, но и катаклизмов 1914-го и 1940-го?» (274, 350). Наполеон был объявлен наследственным императором и помазан на престол папой, однако он сумел внушить своим солдатам, что он по-прежнему является только первым со­лдатом Франции. Грозный Цезарь XIX столетия, перед ко­торым трепетала Западная Европа, для них был только сол­датом, и они в своей среде называли его «маленьким капра­лом». Для них не было пустым звуком изречение Наполеона о том, что в «ранце каждого солдата лежит жезл маршала».

И действительно и Мюрат, и Бернадот, и Лефевр и другие звезды генералитета начинали свою службу с низших чинов.

Наполеон находился в окружении созвездия блестяще одаренных военных людей. «Они были не похожи друг на друга во всем, кроме одной черты, - подчеркивает Е.Тарле, - они все обладали, хоть и в неодинаковой степени, быстротой соображения, пониманием условий обстановки, умением при­нимать быстрые решения, военным чутьем, указывавшим внезапно выход из безвыходного положения, упорством там, где оно нужно, а главное - Наполеон приучил их с полу­слова понимать его мысль и развивать ее дальше уже самос­тоятельно. Стратегический талант Наполеона делал марша­лов точнейшими исполнителями его воли и в то же время не убивал в них самостоятельности на поле сражения» (264, 147-148). Добродушный Лефевр, холодный Даву, лихой Мюрат, рассудительный Бернадот, методичный Массена, сдержанный Мармон обладали большой инициативой и были недюжинными тактиками. Само собой, считалось совершен­но обязательным личное бесстрашие, и у них выработалась совсем особая военная доблесть.

О господствовавших нравах в армии Наполеона свиде­тельствует существование особо авторитетного института - товарищеского суда. Он не был нигде обозначен в законах, однако был введен в великой армии с молчаливого согласия императора. Е.Тарле пишет: «Вот что по этому поводу гово­рят очевидцы. Произошло сражение. В роте заметили, что двух солдат никто во время боя не видал. Они явились к концу и объяснили свое отсутствие. Рота, убежденная, что виновники просто спрятались со страха, сейчас же выбирает трех судей (из солдат). Они выслушивают обвиняемых, при­говаривают их к смертной казни и тут же, на месте, расстре­ливают. Начальство все это знает, но не вмешивается. На том дело и кончается» (264, 147). Никто из офицеров, по меньшей мере официально, ничего об этом не знает и не должен участвовать в самом суде.

Во французской армии немало нравов были веселыми, особенно, когда она находилась за границей. Во время похо­да, в Ломбардию (1796 г.) офицеры повально увлекались миланскими красавицами. Генералу А.Бертье пыталась вскру­жить голову красавица княгиня Висконти, что увенчалось успехом, и страсть длилась девятнадцать лет. «Вскоре пош­ли толки о сотнях других увлечений, менее длительных, - пишет в «Воспоминаниях о Наполеоне» Стендаль, - но столь же страстных. Напомним еще раз, что в ту пору никто в армии не был одержим честолюбием; я видел офицеров, ко­торые отказывались от повышения, лишь бы не расстаться со своим полком или со своей возлюбленной. Как сильно мы изменились: где теперь та женщина, которая могла бы при­тязать хотя бы на минутное колебание?» (258, 293).

Однако постепенно дух и нравы армии и офицерского корпуса изменялись, так как армия из суровой, республи­канской и героической (такой она была при Маренго) пре­вратилась в монархическую и эгоистическую. По мере того как шитье на мундирах офицеров становилось все богаче, а орденов на них все прибавлялось, сердца их все больше чер­ствели. Те из генералов, кто выполнял свои обязанности с энтузиазмом (например, генерал Дезэ), были удалены из армии либо отодвинуты на задний план. Стендаль пишет: «Восторжествовали интриганы, и с них император не ре­шался взыскивать за проступки. Один полковник, который обращался в бегство или прятался где-нибудь во рву всякий раз, когда его полк шел в атаку, был произведен в бригад­ные генералы и назначен в одну из внутренних областей Франции. Ко времени похода в Россию армия уже до такой степени прониклась эгоизмом и развратилась, что готова была ставить условия своему полководцу» (257, 129 - 130). С каж­дым годом ослабевали дисциплина, готовность повиновать­ся, выдержка; и если некоторые маршалы (Даву или Сюше) еще имели власть над своими корпусами, то другие высшие офицеры, казалось, сами насаждали беспорядок. Очевидно, это внесло определенный вклад в поражение наполеоновской армии в России и окончательный ее разгром вооруженными силами коалиции во главе с Россией.

Иные нравы были присущи армии Османской (Турец­кой) империи в силу ряда обстоятельств, существенными среди которых являлись восточные обычаи и ислам. Извест­но арабское выражение, произнесенное самим пророком: «Все­могущий Аллах говорит: «Имею армию, которой дал имя «турки»: когда люди вызывают у меня гнев, тогда насылаю на них моих турков»». Эта репутация турецкой армии - «правой руки» султана - основывается прежде всего на тра­дициях беспримерной отваги и абсолютного послушания. Эти две добродетели были общи таким, на первый взгляд, проти­воположным категориям ее солдат и офицеров, как свобод­ные мусульмане (феодальные землевладельцы) и имеющие ста­тус невольников христиане «по рождению» янычарам. Фео­дальный армейский корпус состоял из кавалеристов - сипахов, - которые имели в ленном владении землю; эту землю обрабатывали крестьяне, для которых они были сеньорами и с которых они получали дань. Взамен этого они обязаны были служить в армии - некоторый срок в мирное время, и всегда в военное время, и, кроме того, должны были выстав­лять одного или нескольких полностью экипированных всад­ников. При этом численность сопровождающей его свиты зависела от их ранга и размеров имения. В мирное время некоторая часть сипахов несла полицейскую службу (340).

Ни один из этих сипахов не проходил регулярной военной подготовки, однако все они были смелыми наездниками, с детст­ва знающими толк в военном ремесле. Во время войны один из десяти сипахов оставался в стране для поддержания поряд­ка, а входе военных кампаний, когда отряды находились на зимних квартирах, им разрешались отъезды домой, чтобы собрать десятину и иные виды доходов с крестьян. Ведь это единственный источник их доходов и основа жизни как в мирное время, так и при прохождении военной службы. По­мимо сипахов в феодальном армейском корпусе служило оп­ределенное число добровольцев; одни из них воевали исклю­чительно с целью захвата добычи, однако встречались и хрис­тиане-ренегаты, которые перешли в ислам, и, воюя под его знаменами, получали награды и продвижение по лестнице военной иерархии. Нередко также, благодаря способнос­тям и непримиримой враждебности к христианству, они до­стигали высоких должностей. Не менее двадцати предводи­телей сухопутных армий и четыре самых знаменитых в исто­рии империи предводителей флота были старыми христиан­скими сол-датами, которые приняли ислам и перешли на службу в армию, где не обращалось внимание на происхож­дение и имелись шансы для неограниченного продвижения по службе.

Совершенно особое место в армии Османской империи за­нимали янычары - отобранные из христиан юноши, кото­рых из-за их физической силы и психического здоровья счи­тали добротным «материалом» для формирования воина. «Всех пленных юношей - неверных - надо зачислять в наше войс­ко», - такой совет дал султану Орхану визирь и воинский судья Аллаэдин. Эта идея была осуществлена при султане Мураде I (1360-1389 гг.). Перед распростертыми на земле юношами возвышалась фигура известного дервиша шейха Бекташа. Подойдя к тому их них, кто находился поближе, дервиш поднял руку над его головой, осеняя ее рукавом сво­его халата, и произнес: «Да будете вы ены черы». Так было положено начало особому корпусу янычар (от «ены черы» - «новое войско»). От остальных военнослужащих их от­личал головной убор - белый войлочный колпак с висящим сзади куском материи, напоминающим по форме рукав халата Бекташа. Вооружение янычар составляли копья, сабли и кинжалы, а роль знамени исполнял котел для приготовле­ния пищи. Некоторые воинские звания в янычарском корпусе также были заимствованы из «кухонного» лексикона, напри­мер, полковник назывался «чорбаджи», т. е. «кашевар».

Значительная часть янычаров (кроме меньшей, занятой в осуществлении административных функций имперских ор­ганов) образовывала корпус на условиях платы (корпус про­фессионалов). Этот корпус представлял собою приватное и сильнейшее оружие в руках султана. Им командовал ага, который одновременно исполнял должность начальника по­лиции Стамбула и заседал вместе с министрами в диване. На войне он сопровождал султана и командовал его отрядами, в чем ему помогал совет из пяти наивысших офицеров. Яны­чарский корпус насчитывал несколько дивизий, каждая из которых располагалась в собственных казармах, а во время войны - в больших шатрах. Смысл существования янычар, оторванных в детстве от родителей, которым нельзя было ни жениться, ни заниматься каким-либо ремеслом (к тому же у них не было к этому никаких навыков), ограничивался учас­тием в битвах во время войны и поддержанием порядка в мирное время.

Янычары больше были привязаны к своим товарищам, чем к султану, а еще большая близость возникала между янычарами одной и той же казармы, которые приносили друг другу присягу на мисочке соли, Коране и мече. Еще боль­шей опекой, нежели войсковые знамена, они окружали боль­шие медные котлы, коих приходилось два или три на казар­му (в них они готовили себе рис и вокруг них проводили все вечера). Если хотя бы один из этих котлов терялся в битве, то все офицеры из опозоренной казармы увольнялись; в слу­чае поступления вновь на военную службу их никогда не принимали в то же подразделение.

На нравы и поведение янычар сильное влияние оказывали дервиши из ордена Бекташа, которые так тесно были связаны с янычарами, что в 1591 году весь этот орден был включен официально в 99-ую дивизию, а его шейх получил звание «чорбаджи». Восемь дервишей были прикреплены к казар­мам янычар в Стамбуле - их задача заключалась в вознесе­нии молитв за империю и ее армию. На парадах же по случаю разных празднеств они маршировали перед агой, и в ответ на выкрик ведущего шествие «Аллах керим» («Аллах является щедрым») отвечали долгим, звучным «хууууу-ом». Можно сказать, что для янычар был характерен религиозный фана­тизм, чем и объясняется признаваемая даже врагами их пот­рясающая дисциплина и неукоснительный порядок (340, 36).

Необходимо отметить еще и такие характерные для нра­вов янычар черты, как своеволие и бунтарство, которые со временем возрастали. Если, например, после окончания сто­рожевой службы во дворце, когда происходило заседание дивана, янычары отказывались от приготовленной им пищи и переворачивали котлы, то власти старались их задобрить, чтобы предотвратить разрастание их недовольства. Более того, они постоянно культивировали право утверждать на троне каждого нового султана. Когда-то Баязет II путем подкупа в 1481 году получил их поддержку для своих необоснованных претензий на трон. Янычары поняли этот «дар» как преце­дент и с тех пор требовали от каждого очередного султана вознаграждения под угрозой отказа в своей поддержке. В противном случае они поднимали бунт и ставили на престол угодного им султана; они внушали такой страх, что, как правило, их требования всегда удовлетворялись (340, 35).

Следует подчеркнуть, что янычары показали себя плохи­ми защитниками Османской империи на поле боя. Они внес­ли свой вклад в то, что общие потери Турции в войнах, на­пример, XVIII века с Австрией и Россией, составили 200000 че­ловек, что в четыре раза больше потерь русских и австрий­цев (288, 71). К тому же янычары служили ненадежной опо­рой султанского трона; поэтому Махмуд II решил создать новое постоянное войско, причем эти солдаты получили боль­шее денежное довольствие, нежели янычары. Парад нового войска перед их казармами они восприняли как вызов и в ночь на 15 июня 1826 года взбунтовались. В результате их истребили артиллерийским огнем, уцелевших (около одной тысячи) осудил военный трибунал, после которого все осуж­денные были удушены, и их тела были брошены в Мрамор­ное море. Таким образом, своеволие и бунтарство как харак­терные черты нравов янычар (этой гвардии султана) приве­ли к их полному уничтожению.



Раздел 20. Чиновничество: Восток или Запад?



Императорская Россия представляла собой централизо­ванное бюрократическое государство, ибо, несмотря на власть самодержца, ею фактически управляло чиновничест­во. Основателем императорской бюрократии считается Петр I, который ввел в действие знаменитую «Табель о рангах» 24 января 1722 года. В разработке этой «лестницы чинов», кро­ме самого императора, принимал участие целый ряд крупных государственных деятелей и дипломатов России, а именно: канцлер, сенатор граф Г.И.Головкин и вице-канцлер, сенатор граф А.И.Остерман, князья Д.М.Голицын и А.Д.Меньшиков, графы Ф.М.Апраксин и П.А.Толстой и другие. При этом учи­тывался и опыт законодательства европейских государств, од­нако не в форме слепого копирования, а путем рационального переосмысления. Наибольшее влияние на формирование «Та­бели о рангах» оказали нормы Шведского, Датско-Норвеж­ского и Прусского королевств. Однако не следует забывать и незримого воздействия византийских и татарских традиций регулирования деятельности чиновничества. К тому же необ­ходимо считаться с тем, что указанные выше нормы и тради­ции функционировали в различных социокультурных средах и различных типах систем управления - стационарно-энер­гетических с доминированием правовых мотиваций (Визан­тийская империя и др.), стационарно-энергетических с преоб­ладанием витальных мотиваций (империя Чингис-хана и пр.), динамично-энергетических систем с акцентированием право­вых мотиваций (королевство Пруссия и другие германские государства) и т. д. (338). Понятно, что взаимопереплетение этих разнородных норм и традиций породило своеобразные черты чиновничества императорской России, которые сущест­вуют и в наше время.

Примером стационарной системы управления обществом с доминированием правовых мотиваций является византий­ская система, чьи традиции во многих областях жизни во­шли в ткань российской цивилизации. О стационарности ви­зантийской системы свидетельствуют следующие демографи­ческие данные: население Византии в 500 г. н. э. насчитыва­ло 26 млн. человек, а в 1050 г. н. э. - 20 млн. человек (339, 125 - 160). Можно считать, что в важнейшеий период сущест­вования Византии (500 - 1050 гг. н. э.) численность населе­ния практически является постоянной. Историческое знание говорит о том, что средняя производительность труда визан­тийского общества не была подвержена существенным изме­нениям. Постоянной было и состояние общественной струк­туры, опирающейся на соответствующие правовые нормы. О стационарности византийского государственного аппарата может свидетельствовать численность армии; во времена Юстиниана она насчитывала 150000 солдат, а в IX веке - около 120000, т.е. практически мало изменилась (322, 81 - 85). О доминировании мотивации права свидетельствуют ис­следования господствующей роли бюрократии в византийс­ком обществе.

Целью византийской системы управления обществом было сохранение разветвленной системы общественной организа­ции, возникшей в древнем Риме. В империи наступило ос­лабление информационных мотиваций, на которые опира­лась классическая римская система управления. Проявлени­ем этого прежде всего явилось ослабление этики, особенно в публичной жизни. В силу этого система управления в Визан­тии вынуждена была в значительной мере опираться на энер­гетические мотивации - с тем, чтобы обеспечить функциони­рование в обществе разных социокультурных норм, им придали правовой характер. Была произведена тщательная ко­дификация права, совершенная уже Юстинианом, а затем огосударствление религии, науки, хозяйства и почти всех областей общественной жизни. В общем, с главенством пра­ва связана значимость бюрократии, которая представляла основной канал управления и выполняла функцию органи­затора византийского государства.

Бюрократический аппарат находился под скрупулезным контролем и был нацелен на тесное сотрудничество с импе­ратором, чтобы воплощать в жизнь его волю. Византийская администрация была мудро организована, позволяя государ­ству пережить довольно частую смену императоров без гос­подства анархии (за тысячу лет существования Византии на престоле находилось 88 императоров). Император лично контролировал назначение, продвижение и увольнение чи­новников. Перспективы награждений, повышение ранга и статуса - вот главные стимулы амбиций чиновников.

Влияние и сила византийской бюрократии постоянно воз­растали: она программировала нормы социального поведения, она могла даже сделать невозможным осуществление воли императора, если те находилась в противоречии с ее интересами; даже принцы был государственными чиновни­ками. Для нее характерно строгое ранжирование и правила продвижения по «лестнице чинов». «Иерархия чиновников, - отмечают Н.Бэйнесс и Г.Мосс, - была установлена весьма рано путем деления их на ряд рангов... Низший чиновник получал благословение императора, прежде чем он занимал первую должность. Продвижение по службе происходило в соответствии с принципом старшинства... Подсчитано, что общая численность занятых в обеих восточных префектурах равнялась около 10000 человек» (322, 251-252).

Большим достоинством византийской бюрократии явля­ется великолепная выучка ее чиновников. Факт, что Кон­стантин Порфирородный позаботился об обеспечении сту­дентов своего университета, показывает, что государство было заинтересовано в подготовке высококвалифицированной бюрократии. Доступ к влиятельным и престижным должнос­тям теоретически имел каждый житель, однако фактически на протяжении поколений сформировалась чиновничья арис­тократия, которая эффективно блокировала «делание» карье­ры новыми членами корпорации бюрократов (322, 259).

С течением времени в рамках бюрократии начали проис­ходить процессы разложения строгих нравов - ширилась коррупция и непотизм, с которыми безуспешно пытался бороться император. Не случайно, современники этого про­цесса выделяли прежде всего мздоимство, наушничество и клеветничество среди чиновников. Душной была атмосфера чиновничьего аппарата; выжидание санов, должностей и подачек, стремление выдвинуться, быть замеченным; «архитит завидует архититу... архонт архонту, наварх наварху, судья судье, секретарь секретарю, писец писцу, ритор рито­ру, врач врачу...» (210, 256). Нормой считалось взяточни­чество в деловых отношениях. Стефан Сахликис, который в начале своей адвокатской деятельности освободил от платы бедняков и не брал взяток, навлек на себя неудовольствие со стороны коллег. Набор моральных проявлений, принятых по традиции называть «византинизмом», просуществовал до падения Византии.

Заслуживает внимания динамично-энергетическая система управления обществом с преобладанием витальных мотива­ций. Целью такой системы является построение общественно­го организма за счет населения; это влечет за собой рост соци­альной силы, причем средняя производительность труда не изменяется существенно, аналогично - сохраняется внутрен­няя структура общества. Основным методом управления вы­ступают стимулы, связанные с витальными мотивациями.

Классическим примером динамическо-энергетической систе­мы управления обществом с преобладанием витальных мотива­ций является империя Чингис-хана. О динамизме этой систе­мы управления свидетельствует стремительное расширение территории монгольской империи, которое коррелировалось с ростом населения за счет завоевания новых народов и стран. Чингис-хан сумел покорить целый ряд стран с высокоразви­тыми цивилизациями - северный Китай, Персию Индию, наконец, восточную Европу. О преобладании витальных мо­тиваций свидетельствует милитарная организация монгольс­кой империи. «Великий хан был верховным владыкой и влас­тителем своего государства, а его близкие родственники: сыновья, братья и потомки получили во владение отдельные части империи (улусы), в которых обладали широкой авто­номией (определенной обычаями), однако подчинялись ве­ликому хану... Внутренняя организация монгольского госу­дарства была полностью подчинена потребностям войска. Административные единицы совпадали с военными подраз­делениями. Улусы одновременно являлись армией (или крыльями великой армии)» (336, 87-88). Следующие сту­пени феодальной иерархии общества занимали предводите­ли войск: командующий тумена (корпуса численностью в 10000 человек) осуществлял власть над территорией, зани­маемой десятью минганами (эквивалент полка, насчитываю­щего 1000 человек); минган, в свою очередь, состоял из де­сяти джаунов по сто воинов в каждом, а джаун складывался из десяти арбанов (арбан насчитывал десять человек). Ко­мандующий минганом одновременно был руководителем и гражданским администратором родов и племен, которые со­ставляли данный минган. Феодальные властители, особенно принцы крови, обладали во внутренних делах своего улуса, или орды, практически неограниченной властью.

Основным методом управления обществом в монгольской империи были сильные репрессии витального характера (в основном уничтожение непокорных) и вознаграждения раз­личного рода. Функцию организатора общества и канала уп­равления между господствующей верхушкой и исполнителя­ми выполнял прежде всего соответственно организованный военный аппарат. Основным видом позитивных стимулов, побуждающих к общественной активности, служили возна­граждения в организационной структуре общества, которые давали лучшие возможности для жизни и безопасности. Воз­награждение могло иметь личностный или групповой харак­тер, заключающийся в том, что целому народу могли быть подчинены другие народы; основным же критерием возна­граждения выступали воинское умение и послушание. Со­хранение нормативной системы основывалось в первую оче­редь на послушании власти и ее представителям, непокор­ность же наказывалась жестокими репрессиями.

Чиновники в монгольской империи одновременно с граж­данскими фукциями выполняли и военные обязанности. Ар­мия Чингис-хана была первой в средние века регулярной армией с соответствующей системой подготовки офицерских кадров, служебной прагматикой, прекрасно функционирую­щим генеральным штабом, великолепно организованной квартирмейстерской службой и ведомством связи. Особое внима­ние в управлении громадной империей уделялось постово-курьерским путям, протянувшимся от Маньчжурии и Север­ной Кореи до Черного моря. Они служили не только для передачи необходимой информации и приказов (управляю­щих сигналов) на большие расстояния, но и для доставки податей и дани из отдельных регионов империи. Монгольс­кие властители большое значение придавали бесперебойно­му функционированию коммуникаций и безопасности на дорогах. Беспощадно уничтожались разбойничьи банды, на важнейших дорогах находились специальные военные пос­ты. Ответственность за безопасность путешественников на степных просторах несли местные войсковые начальники (338, 328). Для обслуживания потребностей государственной ад­министрации на дорогах были организованы почтово-курьерские станции. Безопасность, обеспечение продовольствием и транспортом путешествующих под опекой государства обес­печивала пайцза. Предъявление пайцзы обязывало все орга­ны власти оказывать ее владельцу всевозможное содействие.

Чинхис-хан ценил роль светлых голов при своем дворе и в государственном аппарате; приближал к себе всех, на кого обратил свое внимание. Он охотно окружал себя талантли­выми людьми из разных цивилизационных центров, поддер­живал их, ценил и выделял. Э.Хара-Даван в своей книге «Чингис-хан» пишет в связи с этим следующее: «Но надо отдать справедливость великому монгольскому монарху, что несмотря на свои строго аристократические воззрения, он при назначении на высшие должности по войску и по адми­нистрации никогда не руководствовался только происхож­дением, а принимал в серьезное внимание техническую год­ность данного лица, степень его соответствия известным нрав­ственным требованиям, признававшимся им обязательными для всех своих подданных, начиная от вельможи и кончая простым воином. Огромную помощь в таком выборе сотруд­ников оказывало свойственное ему, как большинству гени­альных людей, глубокое знание человеческой души и уме­ние распознавать людские характеры» (298, 56-57).

Чингис-хан ценил и поощрял такие добродетели, как вер­ность, преданность и стойкость, и презирал у своих подчи­ненных пороки типа измены, предательства и трусости. Ис­ходя из этого, он делил всех людей на две категории и соот­ветственно относился к ним. «Для одного типа людей их материальное благополучие и безопасность выше их лично­го достоинства и чести; поэтому они способны на трусость и измену. Такой человек подчиняется своему начальнику из-за его силы и мощи, посредством которых он может лишить его благополучия и жизни: поэтому он трепещет перед его си­лой. Он подчинен своему господину в порядке страха, т. е. он в сущности раб своего страха... Это - низменные, раб­ские, подлые натуры, и Чингис-хан беспощадно уничтожал их на своем завоевательном пути... Ценимые Чингис-ханом люди ставят свою честь и достоинство выше своей безопаснос­ти и материального благополучия... В их сознании живет пос­тоянно моральный кодекс, они им дорожат более всего, относясь к нему религиозно, так как такие люди в то же время религиозны, понимая мир как установленный божественной волей порядок, в котором все имеет свое определенное мес­то, связанное с долгом и обязанностью» (298, 57).

Именно из людей такого психического типа Чингис-хан и строил иерархическую лестницу своей империи, назначая их на соответствующие чиновные должности. Так как индиви­ды такого типа в основном встречались среди кочевых наро­дов, не очень пораженных алчностью к материальному бо­гатству, не всегда честно приобретенному, то и чиновники всех рангов рекрутировались из этих народов. Из земледель­ческих народов, имеющих более высокую культуру (Китай, Персия и др.) в систему управления монгольской империи привлекались только «спецы», обладающие высочайшей ква­лификацией. И наконец, следует заметить, что все сотрудни­ки Чингис-хана должны были быть религиозными, хотя не было объявлено официальное вероисповедание. Чиновники должны ощущать свою подчиненность Высшему Существу, независимо от исповедуемой религии (среди них были буд­дисты, мусульмане, несториане и др.).

От предыдущих систем отличается динамично-энергети­ческая система управления обществом с господством право­вых мотиваций. Здесь бюрократия не заинтересована в кон­сервации общественного развития в каждой области и сохра­нении неизменного состояния общественной системы, а стре­мится поддерживать развитие всех сфер общественной жиз­ни в рамках правовых норм при одновременном их контро­ле. «Бюрократия в этой системе, - отмечает И.Коссецкий, - будет даже планировать развитие общества во всех сфе­рах, она будет подавлять любые незапланированные и не­контролируемые ею формы общественного развития - пре­жде всего негативно относиться будет к спонтанным про­цессам развития общества. В этой системе имеем планируе­мое и контролируемое бюрократией развитие науки, идео­логии, права, хозяйства, медицины и искусства» (338, 347).

Вознаграждение в бюрократической структуре общества яв­ляется главным позитивным стимулом, побуждающим к об­щественной активности, но в критериях вознаграждения зна­чительную роль, наряду с правовыми, играет критерий проф­ессиональной квалификации.

Примером динамично-энергетической системы управления обществом с преобладанием правовых мотиваций служат Пруссия и Германия (особенно в XVIII и XIX веках). О динамизме этой системы свидетельствует территориальный рост прусского государства, которое из небольшого ленного королевства превратилось в большое государство и в конце концов объединило под своей гегемонией всю Германию. Численность населения с 1750 г. по 1910 г. возросла с 20 млн. человек до почти 65 млн. человек, а производство стали за этот период - почти в 700 раз (339). О доминировании правовых мотиваций говорят\" исследования отношений к пра­вовым нормам, роли государства и позиций государственно­го аппарата в Германии (особенно в Пруссии).

Для Пруссии характерен культ государства и государ­ственного империализма, а также пропаганда идеи навязы­вания гегемонии одной немецкой державы над другими. Официальная прусская доктрина ставила право над этикой и другими общественными нормами. В прусском мировоз­зрении добром считалось все то, что было в согласии с госу­дарственным правом, причем юридическая ответственность оказывалась важнее этики. В Пруссии возник культ госу­дарства, который можно назвать государственным мистициз­мом, и целая сложная философия государства, наиболее круп­ным представителем которой был Г.Гегель. Известно, что этот философ видел в государстве наивысшую форму общест­венного устройства, оно являлось для него неизбежным зем­ным воплощением абсолютного мирового духа. Отсюда сле­дует и признание за государством высочайшего авторитета.

Если же речь идет об отношении к этике, то моральным, со­гласно гегелевскому воззрению, является все то, что согласуется с коллективной волей. Наиболее нравственным является то, что служит на пользу государству. Этот тезис прекрасно укладывался в рамки прусской авторитарной системы прав­ления и глубоко укоренился в сознании сторонников Гегеля в Германии. Не случайно, он стал официальным философом прусской монархии. Прусское государство, а затем и Герма­ния все свои действия регулировали четко сформулирован­ными нормами государственного права, стараясь как можно больше сфер общественной жизни подчинить контролю го­сударства. Экономика, наука и другие области общественно­го развития были подчинены потребностям государства, а чиновники и военные занимали в социальной иерархии на­иболее высокое место.

О нравах немецких чиновников XVIII столетия свидетель­ствует судьба отца самого выдающегося из русских минист­ров финансов графа Е.Ф.Канкрина, немца по происхожде­нию. Его отец, Франц Людвиг Канкрин, был видным специ­алистом в области технологии, архитектуры, горного дела и юриспруденции. «Благодаря своим глубоким знаниям, тео­ретическим и практическим, он скоро выдвинулся в служеб­ной иерархии своего отечества, Гессенского курфюршества, но резкий и суровый его нрав повредил его дальнейшей карь­ере. Он плохо уживался с порядками, господствовавшими при мелких германских дворах. Между одной из придвор­ных дам, любимицей курфюрста, и женой Канкрина про­изошла размолвка, кончившаяся тем, что он подал немед­ленно в отставку и перебрался на службу к маркграфу в Ансбах...» (20, Т. 4, 414). Но и там он не смог.ужиться; в итоге, не расположенный к России, он принял приглашение русского правительства и переехал в нее, оставив своего сына в Германии.

И хотя его сын, будучи студентом, проявил блестящие способности, ему не нашлось места на родине. «Суровый нрав» отца, безусловно честного, но малосговорчивого и не­покладистого чиновника, который не был способен на сделки с совестью, повредил карьере сына. Поэтому Канкрин-сын приехал к отцу в Россию и там сделал блестящую карьеру - стал министром финансов. На этом посту проявились все позитивные черты немецкого чиновника, вся его неподкуп­ность и честность, позволившая ему привести в порядок силь­но расстроенные финансы Российской империи. Не случай­но Петр I использовал в работе над «Табелью о рангах» опыт функционирования германской бюрократической сис­темы. Однако русская бюрократическая система вобрала в себя и другие традиции в области управления обществом, что привело к своеобразию отечественного чиновничества.



Раздел 21. Интеллигенция: Восток или Запад?



При рассмотрении нравов интеллигенции вне пределов императорской России следует иметь в виду, что во всем остальном мире ничего подобного русской интеллиген­ции не существовало, что ее эквивалентом можно считать круги интеллектуалов. Без этих кругов просто-напросто не смогла функционировать эффективно ни одна система уп­равления обществом. Происхождение слоя интеллектуалов (или интеллигенции) связано с разделением труда на физи­ческий и умственный; уже шаманы и знахари в зародыше представляли собой представителей интеллектуального слоя общества. Уже на Древнем Востоке достигла своего расцвета идеология, носителем которой всегда выступали определен­ные профессиональные группы. В своей интересной книге «Идеологии Востока» отечественный исследователь М. Рейснер пишет: «И среди них выдвигается на первый план та профессиональная группа, которая завершает фикцию внек­лассового общества. Это интеллигенция... Характерным ее признаком является добывание материальных средств при помощи производства идей, идеологических форм и приме­нения их на практике. Условия хозяйства в большинстве вос­точных стран чрезвычайно способствовали образованию и развитию этой группы в виде специалистов как материаль­ной, так и магической техники и науки. Выдающееся поло­жение таких жрецов и бюрократов не вызывало особенных возражений, так как, очевидно, население без них осталось бы и без надлежащей хозяйственной помощи» (223, 28). Ин­теллигенция (интеллектуальный слой общества) занимает значительное место в духовном производстве, оказывающем сильное влияние на материальное производство и функцио­нирование социума и цивилизации.

Неудивительно, что в Византии высоко ценилось знание, которое является «продуктом» духовного производства и но­сителем которого выступают интеллектуалы (интеллигенты). Ведь знание необходимо было и императорам, и чиновни­кам, и всем остальным подданным империи; его же можно было приобрести в процессе образования. В условиях пра­вославной византийской цивилизации знание рассматрива­лось как средство обоснования религиозных догм, достижения истины, познания божества и морального самосовершен­ствования христиан. Существенно было и то, что знание ис­пользовалось для разоблачения ересей и борьбы с ними, для ч выявления всего полезного у языческих авторов, чтобы пос­тавить его на службу христианству.

Ценность знания и образования следовала из чисто прак­тических потребностей функционирования громадной дер­жавы. «Византийская империя была централизованным го­сударством. Во главе его стояло правительство, которое, по образному выражению, было «правительством писцов». Круг  вопросов, которые находились в его ведении, был чрезвы­чайно широк. Оно осуществляло правосудие, распоряжалось финансами, занималось дипломатией и многими другими видами деятельности. Огромный бюрократический аппарат нуждался в хорошо обученных чиновниках, которые легко бы справлялись с возложенными на них довольно обширны­ми и разнообразными обязанностями» (142, 375). Вполне понятна значимость интеллектуалов в функционировании византийской империи, где многие императоры, в том числе и Анна Комнина, были образованными.

Византийские интеллектуалы нередко образовывали круж­ки, где обсуждались в основном «ученые» вопросы. Так, из­вестен в первые годы царствования Константина IX кружок интеллектуалов, образовавшийся вокруг весьма просвещен­ного и образованного «первого царского министра» Констан­тина Лихуда. В него входили знаменитый историограф Ми­хаил Пселл, писатель Иоанн Мавропод, будущий констан­тинопольский патриарх Иоанн Ксилифин. «Преданность на­укам и своеобразная ученая дружба возвышали этих сравни­тельно молодых людей над окружающим их «морем неве­жества», составляли предмет их гордости и создавали ощу­щение избранничества» (157, 201). Из них Михаил Пселл претендовал как философ на роль государственного деяте­ля, считая взаимообусловленными и едиными ученую и го­сударственную деятельности. Между участниками этого круж­ка интеллектуалов существовала, в силу общности их лите­ратурных и научных интересов, утонченная интеллектуаль­ная дружба. Для нравов византийских интеллектуалов ха­рактерен примат «дружбы», личные связи и обусловленные ими услуги значили гораздо больше, чем строгое исполнение долга. Михаил Пселл склонен был решать все в пользу «дружбы»: «Ты не допускай злоупотреблений, глядя на них, а просто не замечай их, ты должен смотреть, но не видеть, слушать, но не слышать» (142, 593).

Византийские интеллектуалы, за редким исключением, не решались выставлять напоказ свою образованность и ученые занятия. Они, как правило, вели спокойное существование, характерное для эпикурейского образа жизни, предпочитая об­щение в кругу полуучеников-полудрузей бурной изменчивой придворной жизни. За возможность тихой жизни благодарит судьбу Лев Философ (его современники упрекали, как потом и Пселла, в пристрастии к эллинской\'культуре). Предпочитает безмятежную жизнь и ученые занятия в окружении близких людей хлопотным обязанностям патриарха и Фотий; к тако­му образу жизни стремится и Иоанн Мавропод.

Нет ничего удивительного в том, что византийские интел­лектуалы жили достаточно долго (не только по меркам того времени). Так, средний возраст жизни византийца периода IX - XII вв. весьма невелик - половина населения империи не доживала до 35 лет. Как показывают демографические исследования, дольше всего жили императоры, интеллектуа­лы и отшельники: «Примерно на десять лет больше продол­жительности жизни василевсов IX-XII вв. оказывается сред­ний возраст известных византийских интеллектуалов. По под­счетам специалистов, в эпоху Комнинов ученые в среднем жили до 71 года» (142, 589). Еще больше жили отшельники, «святые» старцы - до 80 и 90 лет.

Следует отметить, что деятельность византийских интел­лектуалов была направлена на благо общества. В эпоху Ком­нинов весьма эффективно действовали литературные и фи­лософские кружки, в которые объединились почитатели и любители науки и литературы. Одним из них руководила и направляла его деятельность дочь Алексея I Анна Комнина. Упомянутый выше Ш. Диль пишет о ней: «Это не была толь­ко образованная женщина, это была женщина ученая. Все .1 современники одинаково восхваляют ее изящный аттический слог, силу и способность ее ума разбираться в самых запутанных вопросах, превосходство ее природного гения и прилежание, с каким она старалась развить его дары, лю­бовь, какую она всегда выказывала к книгам и ученым раз­говорам, наконец, универсальность ее познаний» (77, 243). Участники ее и других кружков не только занимались учены­ми разговорами, но и обсуждали трактаты, подготовленные ими для своих покровителей по различным отраслям знаний, которые затем использовались в практической деятельности различных сфер общества. Следует помнить и то, что имен­но интеллектуалы поздней Византии сформулировали гума­нистические идеи, оплодотворившие европейскую культуру эпохи Ренессанса.

Интеллектуалы сыграли немаловажную роль и в истории японского общества, в формировании японской националь­ной культуры. Известно, что они способствовали объедине­нию Японии и образованию централизованного государства. В свое время сегун Иэясу как-то признался Хонда Масанобу: «Когда я был молод, то слишком много времени зани­мался военным делом, на учебу же времени не оставалось, и вот поэтому на старости лет я довольно невежественен» (118а, 44). Иэясу был неэмоциональным человеком, поэтому не ин­тересовался особенно поэзией; когда ему приходилось, со­гласно традиции, участвовать в поэтических соревнованиях, то стихи за него обычно писал кто-либо из ученых. Однако он страстно интересовался историей и литературой практи­ческого или информативного характера. Его особенно инте­ресовали проблемы, связанные с управлением социальными процессами.

Это объясняет, почему Иэясу внимательно следил за дис­путами интеллектуалов, принадлежащих к различным рели­гиозно-философским школам, но не принимал чью-либо сто­рону, стремясь использовать все ценное, рождавшееся в этих спорах. «Он обожал литературные дискуссии, - пишет К. Кирквуд, - равно как и споры о буддийской философии, и рассказывают, что одним из его излюбленных развлечений было собирать вместе несколько образованных священников и устраивать между ними споры. Эти дискуссии затягива­лись надолго, ибо об одной из них сообщается, что она про­должалась с восьми вечера до двух часов ночи. Для самих участников они были довольно выгодны; в одном случае мы узнаем о подарках в 100 коку риса, а в другом - в 100 серебряных монет, не говоря уже о платьях, которыми одари­вали их после окончания спора» (118а, 45). Присутствуя на спорах интеллектуалов, принадлежащих к буддийским и кон­фуцианским школам, сегун заимствовал у них, все, что могло пригодиться для управления страной. В результате он отдал предпочтение конфуцианству, учению школы Тэйсю, которое стало официальной идеологией токугавского сегуната.

В XVII столетии конфуцианство, получив статус государ­ственной светской философии, стало играть роль стимулято­ра в таких сферах державной жизни, как воспитание и поли­тическая философия. Первые конфуцианцы и их покровите­ли были в определенном смысле творцами нового мира, для которого стало необходимым новое мировоззрение. Позити­вистские позиции таких правителей, как Хидаёси и Иэясу, обусловлены были теми обстоятельствами, что они отдавали себе отчет в значимости сознания в «делании» своей судьбы. Согласно их представлениям, разделяемым современниками, можно управлять социальным миром. В значительной мере именно эта позиция явилась стимулом для интеллектуаль­ной борьбы с буддийской религией и ее мистическим отно­шением к жизни. Как кратко выразился Ямамато Банто: «Не существует ни ада, ни неба, ни души, есть только человек и материальный мир.» (330, 153).

Конфуцианство соответствовало менталитету людей эпохи Токугава, так как интеллектуалы-конфуцианцы предлагали новую философию жизни и новую космологию. Это воззре­ние исходило из того, что во вселенной существует разумная причина (ри), которая, воздействуя на материю (ки), творит мир человека и вещей. Причина и порядок существуют также в структуре общества и нужно их только понять, причем этот порядок носит моральный характер. Важность предложенной интеллектуалами картины мира заключается в том, что здесь новое единство мысли и действия, философии и политической системы. Постижение основных принципов ведет к знанию, позволяющему проникнуть в суть морального порядка, что создает морального человека. Управление тогда сводится, в принципе, к тому, чтобы облегчить людям достижение этого нравственного порядка.

Деятельность интеллектуалов-конфуцианцев совпала с формированием нового социального порядка и политическо­го строя бакуфу. Ведь конфуцианство, концентрируя свое внимание на политических и социальных проблемах, отвеча­ло интересам сегунов Токугава и классу-сословию самураев. Первые правители Токугава оказались перед необходимостью положить конец военным мятежам и навести прядок, а ин­теллектуалы-конфуцианцы выработали рецепты решения этих проблем. Переход от общества, основанного на феодальных отношениях, к иному социальному строю требовал новых правовых норм и законов. Интеллектуалы-конфуцианцы внесли немалый вклад в выработку новых норм и админис­тративных положений, чтобы перейти от правления челове­ка к управлению посредством закона.

Профессор Йельского университета Дж. Холл пишет о де­ятельности интеллектуалов-конфуцианцев следующее: «Зна­чение конфуцианства для режима Токугава состоит в том, что но предложило новую теорию управления и новое видение гармонического общества. Предложенный идеал обществен­ного порядка имел форму природной иерархии классов, в которой каждый индивидуум занимает определенное место и старается выполнить свое жизненное предназначение... Так как конфуцианство было не только философией контроля общест­ва, оно постулировало существование нравственного порядка над правителем. Таким образом, оно наложило на сегуна и дай-ме обязанности править так, чтобы обеспечить народу благопо­лучие. Власть может быть, в принципе, абсолютной, однако она должна находить свое обоснование в чувстве ответственности и гуманности перед управляемыми» (330, 1554). Интеллектуа­лы-конфуцианцы внесли свой вклад в создание философских основа нового правового и политического порядка, содейст­вуя переходу от поведения, основанного на обычаях, к его правовому регулированию. Существенно то, что японские ин­теллектуалы поставили свои знания на пользу общества в весь­ма сложный его период, когда закладывались основы новой централизованной государственности и формировалась наци­ональная культура.

В отличие от византийских и японских интеллектуалов, французские, принадлежавшие абсолютизму XVIII столетия, выражали интересы «третьего сословия» (буржуазии) и все свои усилия направили на разрушение существующего соци­ального строя, на свержение монархического государства. В предисловии к труду «Философия в «Энциклопедии» Дид­ро и Даламбера» отечественный философ В.М.Богуславс­кий пишет: «Глубокий кризис всей феодально-абсолютистс­кой системы делал все более настоятельной необходимость коренного преобразования существовавшего в стране соци­ально-экономического и политического строя. В осознании этой необходимости обществом, осознании, без которого не могла бы совершиться революция 1789 года, чрезвычайно большую роль сыграла работа, широко развернутая мысли­телями, учеными, писателями, обычно именуемыми просве­тителями. Сами же себя они называли «философами», и, также, их называли их единомышленники» (294, 5).

Необходимо иметь в виду, что эти «философы» (интел­лектуалы) отнюдь не были объединены в какую-либо орга­низацию, придававшую их деструктивной интеллектуальной деятельности планомерный характер. В силу обстоятельств все они оказались сгруппированными вокруг «Энциклопе­дии», подготовленной к публикации Дидро и Даламбером. Французские интеллектуалы, выражая интересы буржуазии, не только обосновывали необходимость перехода управле­ния в руки имущих классов, но и стремились уничтожить «развратные» нрав абсолютистского режима, чтобы «утвер­дить республиканскую простоту нравов по примеру моло­дых американских республик» (136, 11).

Французские интеллектуалы считали, что с наступлени­ем господства буржуазии должен наступить век истинного нравственного миропорядка. Ведь свободный гражданин не должен находиться в плену низких страстей, поэтому следует идеализировать любовь, чтобы освободить ее из-под власти наслаждения-разврата, присущего монархическому поряд­ку. В евангелии буржуазной идеологии любви - в «Новой Элоизе» - Ж.Руссо изложил следующие требования, предъ­являемые к любви: во-первых, она должна быть естествен­ной; во-вторых, она должна чистым и целомудренным чув­ством гореть в сердцах людей; в-третьих, человек должен любить в другом, в первую очередь, его ум и душу; в-четвер­тых, только благородная натура может быть достойна люб­ви; в-пятых, нужно любить красивую внешность только из-за прекрасного внутреннего содержания.

В своем первом письме к обожаемой им Юлии Сен-Пре Ж.Руссо, этот новый мужчина, пишет: «Нет, прекрасная Юлия, ваша красота могла, конечно, ослепить мои глаза, но не могла бы она увлечь мое сердце, если бы ее не одухотво­ряла иная, более могучая красота. В вас я обожаю трога­тельное сочетание живого чувства и неизменной кротости, нежное сострадание к другим, ясную мысль и изысканный вкус, коренящийся в вашей чистой душе, словом, я обожаю в гораздо большей степени вашу очаровательную душу, чем вашу внешность. Я готов допустить, что вы могли бы быть еще прекраснее, но представить вас душевно еще более при­влекательной, представить вас еще более достойной любви мужчины, это, дорогая Юлия, невозможно» (295, 24). Те же чистые и идеальные представления проникают и в душу но­вой женщины, Юлии. Иными словами, французские интел­лектуалы одновременно очеловечили и обоготворили любовь, ставшую величайшим переживанием.

Следует отметить, что некоторые французские интеллек­туалы в жизни следовали проповедуемым им нравам в сфере интимных отношений. В качестве примера можно привести знаменитого Вольтера, который никогда не женился, хотя были женщины, которые произвели на него сильное впечат­ление. Одна из них на долгое время стала его любовницей. «В 1733 году Вольтер познакомился с женщиной, которая на целых 16 лет стала его любовницей, другом и интеллекту­альным спутником. Габриэль-Эмили Ле Тоннейе де Бретей, маркиза дю Шатле, была идеальной партнершей для Воль­тера. Она читала на латыни и на итальянском, перевела труд Ньютона «Принципы» на французский язык, а также напи­сала научный трактат о философской системе Лейбница, который был высоко оценен современниками. Вольтер назы­вал ее «божественной любовницей»» (277, 55).

И хотя их роман сначала был очень страстным, затем он из физического единения превратился в интеллектуальное единство двух блестящих умов. Затем Эмили, неудовлетво­ренная интимной жизнью с Вольтером, нашла себе другого любовника, и, родив от него ребенка, скончалась. Вольтер после ее смерти заявил, что он потерял «половину самого себя»; и тем не менее он быстро оправился от такой потери и нашел свое счастье в кровосмесительной любовной связи со своей остроумной племянницей Мари-Луизой Дени (тогда такие отношения не считались предосудительными). Сам ро­ман дяди с племянницей начался тогда, когда Эмили писала страстные письма новому любовнику. Этакая простота нра­вов, на которой настаивали французские интеллектуалы; не лишне заметить, что буржуазная действительность практически сравнялась с нравами развращенного абсолютизма, если не превзошла их. Как здесь не вспомнить известную русскую поговорку: «Благими намерениями дорога в ад вымощена». Она применима и к русской интеллигенции начала XX сто­летия, своей деятельностью ввергнувшей наше отечество в пучину колоссальных бедствий.



Раздел 22. В мире лицедейства: Восток или Запад?



Нравы каждой эпохи наиболее рельефно выражаются в мире лицедейства, в мире театрального действа, кото­рый в определенном смысле воспроизводит общество со всеми его противоречиями. Сама конструкция театрального простран­ства представляет собой в миниатюре повседневную жизнь, когда зрители в партере и ложах, подобно зевакам, собрав­шимся на площади или улице и выглядывающим из лоджий домов, смотрят действо актеров, имитирующих при помощи кодов мимолетные уличные сцены со всеми их нравами. Не случайно известный французский исследователь П.Пави в сво­ем «Словаре театра» пишет, что «театр - самое хрупкое, самое эфемерное, самое восприимчивое из всех искусств в контексте эпохи» (195, XI). Однако театр представляет собой синтетическое искусство, вобравшее в себя архитектуру, му­зыку, поэзию, живопись, танец и жесты, что дает возмож­ность представителям других эпох знакомиться с театральны­ми постановками прошлого. Мир лицедейства существует в силу необходимости удовлетворить одну из потребностей че­ловека «рассказывать истории и безнаказанно смеяться над тем или иным состоянием общества» (195, 130). Мы не гово­рим уже об удовлетворении человеческой потребности в игро­вой деятельности, которую реализуют и зрители, и актеры, испытывая наслаждение при перевоплощении. Мир лицедей­ства представляет собой «часть» общественной жизни, зако­дированной в определенных эстетических знаковых систе­мах, и имеет свои нравы, тесно связанные с повседневной экзистенцией человека и социальных групп и слоев.

Представляет интерес мир лицедейства, характерный для византийского общества, ибо некоторые связанные с ним традиции восприняты нашими предками. Театр в самых его разнообразных проявлениях издавна выступал существен­ным компонентом традиционных языческих празднеств. По­этому в период VIII - IX вв. весьма популярными были пред­ставления мимов. «Не только миряне, но, как свидетельствуют 24-й и 71-й каноны Трулльского собора, священники и мона­хи с увлечением смотрели сценки этого легкомысленного жанра» (142, 607). Существовала школа, готовившая и пос­тавлявшая мимов в столицу и другие города империи.

Само содержание мимических пьес исходило из буднич­ной жизни или мифологии, которая преподносилась в паро­дийном стиле. В центре внимания находилась не интрига, а изображение характеров - здесь и теща, являющаяся гро­зой для зятя или его любовницей, и вдова, и скряга, и пьян­чужка, и мачеха, влюбленная в пасынка, и сводница, и трак­тирщица, и гадалка. В мимических пьесах актеры с особым воодушевлением изображали человеческие пороки, высмеи­вались мошенничество и крючкотворство, особенно часто изображалась супружеская неверность. Как было остроумно замечено, «мим или изобличает измену, или показывает ее» (126, 12-13). Все эти пьесы походили друг на друга и обычно персонажами в них выступали обольстительная ветреная суп­руга, брюзгливый муж, изящный и грациозный красавец-любовник, непременная устроительница любовных свиданий плутовка-горничная. Весьма открыто разыгрывались эроти­ческие сцены, когда в самый неподходящий момент появ­лялся любовник и раскрывался обман. В результате все кон­чалось благополучно - наступало примирение, сопровож­даемое веселыми шутками. Следует отметить, что исполне­ние пьес сопровождалось музыкой и пением, к которым ви­зантийцы испытывали особую склонность.

Надо сказать, что вначале церковь весьма враждебно относилась к театру, кульминацией этого является решение Трулльского собора, резко выступившего против сценических представлений. Кроме того, на этом соборе впервые не были исполнены акты песнопения, так как в них церковь усмотрела дань языческому искусству. Однако со временем начало меняться отношение церкви к театральному искус­ству: «С VII века отношение к театру» начинает меняться. Императоры-иконоборцы открыто покровительствовали театру, видя в нем действенное орудие против своих врагов-иконопочитателей. Сценки, высмеивающие жизнь монахов и монахинь, пользовались тогда особой популярностью... В конце иконоборческого периода стали поощряться театрали­зованные панигирии во время больших религиозных праздников» (210, 174-175). В итоге оказалось, что церковь существенно изменила театр, приспособив его для своих религиозных целей и сделала его торжественным и величавым. Необходимо отметить, что мимы и актрисы пользовались любовью зрителей, что их портреты выставлялись в портиках и у входа в театр, однако кануло в лету уважение к ним, характерное для классической Греции. Актрисы не только на театральной сцене отличались легкомысленным поведе­нием, оно было присуще им и в частной жизни. Не случайно и для Иоанна Златоуста, и для Прокопия Кесарийского си­нонимами являлись слова «актриса» и «блудница». Вполне понятно, что некоторое время для аристократов были запре­щены браки с актрисами. Но на связь с ними смотрели сквозь пальцы, и часто они были на содержании у видных и знат­ных лиц (208, 110). Из среды актрис и мимисток, которые исполняли пантомимные танцы эротического характера и почти всегда были куртизанками, рекрутировались гетеры.

Будущая супруга Юстиниана императрица Феодора в юности, как известно, сначала сопровождала свою сестру на сцене и прислуживала ей, а затем сама стала выступать в пантомиме. Ш.Диль пишет в связи с этим следующее: «...Но ей не хотелось, подобно многим другим, быть флейтисткой, певицей или танцовщицей; она предпочитала принимать учас­тие в живых картинах, где она могла выставлять без всякого прикрытия свою красоту, которой гордилась, и в пантоми­мах, где могли проявляться вполне свободно ее весёлость и живой комизм... В профессии, не требующей добродетели, она развлекала, забавляла и скандализировала Константино­поль. На сцене она решалась на самые нескромные выходки и показывалась самым откровенным образом. В городе она скоро прославилась безумной роскошью своих ужинов, сме­лостью речей и множеством любовников. Но тут в особен­ности она скоро так скомпрометировала себя, что честные люди, встречаясь с ней на улице, сторонились ее, боясь за­пачкаться, прикоснувшись к такому нечистому существу, и один факт встречи с ней принимался уже за дурное предзна­менование» (77, 49). Затем она исчезла из столицы, а потом стала императрицей, которая играла решающую роль в уп­равлении империи и которая проявила выдающийся ум, ред­кую сообразительность и недюжинную энергичность.

Театральный мир не только изображал нравы современ­ного ему общества, но и сам оказывал влияние на них, о чем свидетельствует японский театр Кабуки эпохи Токугава. Общественная жизнь Японии на протяжении всего XVII сто­летия, когда возник театр Кабуки, неразрывно была связана с театральными развлечениями. «Театру вскоре предстояло стать для японцев среднего и низшего сословий, - замечает К.Кирквуд, - тем же самым, чем он был в Англии, или по меньшей мере в Лондоне, в веселые дни «доброй королевы Бесс», когда устами Гамлета Шекспир выразил дух своего времени в словах: «Зрелище - веревка для шеи короля» (118а, 101). Именно театр Кабуки, использующий чувствен­ный настрой, музыку и отражающий нравы данной группы населения, влиял на нравы и поведение публики (интересно, что он дожил до наших дней).

Театр Кабуки родился благодаря тому, что в Киото при­была исполнявшая храмовые синтоистские танцы красавица Идзумо-но Окуни. Начав свои выступления с исполнения ритуальных танцев в высохшем русле реки и на шумных улицах древней столицы, она постепенно ввела в репертуар романтические и светские танцы в сопровождении музыкаль­ных инструментов. Ей удалось совместить различные тради­ционные танцы, народные баллады, стихотворные импрови­зации и другие элементы, привлекая к их исполнению груп­пу молодых и красивых танцовщиц, оформившуюся затем в театр Кабуки. Затем труппа Окуни прибыла в Эдо, где ее представления вошли в моду и стали популярными.

Успехи труппы Окуни привели к тому, что быстро выро­сло число актрис театра Кабуки и что исполняемые ими пред­ставления стали излюбленным развлечением широкой пуб­лики. Однако развитие театра привело к пагубному влия­нию актрис на уровень общественной нравственности; поэто­му токугавское правительство издало ряд декретов, запре­щающих выступление актрис на сцене. «Падение нравов в Онна Кабуки (женским Кабуки), - пишет Пенглингтон, - в немалой степени объяснялось тем, что мужчины и женщи­ны выступали на сцене вместе. Очень скоро зрители начали смотреть на исполнителей сверху вниз и называть их кавара кодзики (сухого русла нищие). В последующие времена этим словом пользовались, чтобы запятнать репутацию целых поколений настоящих честных актеров... Несколько придвор­ных дам, которые завели роман с красивыми актерами Онна Кабуки, в наказание за недостойное поведение были отправ­лены в изгнание» (337, 60 - 61).

Однако театр Кабуки, несмотря на регламентацию и за­преты правительства, развивался и процветал. Его актеры стали признанными кумирами всех слоев городского общест­ва - в их честь слагались стихи, их имена не сходили с уст горожан, а их изображения хранились, очевидно, в каждом доме. Популярность актеров театра Кабуки (кстати, они на­ходились внизу социальной лестницы и не причислялись ни к одному из сословий) обусловлена\' тем, что в их постановках просматривались новые принципы поведения, необходимые для самоутверждения молодой буржуазии. Не следует забы­вать того существенного момента, что жизнь Кабуки орга­нично входила в жизнь «веселых кварталов», координируя и возглавляя ее, так что, по меткому выражению одного из исследователей, «чайные дома окружали театр, как шакалы льва» (326, 91). Театры притягивали к себе публику различ­ных социальных слоев, включая и самураев, которые были поклонниками театра Кабуки.

Период Эдо (1614 - 1868 гг.) - это время становления и развития новой, городской культуры, появления веселых квар­талов (знаменитая «Иошивара» возникла в 1614 г.), театра Кабуки, искусства укиё-э и литературы укиё-дзоси. Послед­ние вместе с театральным искусством составили единую куль­туру укиё - «быстротекущего мира наслаждений». К концу XVII в. складывается своеобразный этикет горожан, выра1 жавший гедонистическую устремленность, культ любви и удо­вольствий и напоминавший в силу эстетизации быта этикет эпохи Хэйан. Но последний свидетельствовал о гармоничес­ком единстве личности и общества, а этикет периода Эдо но­сил условную, игровую форму. «Сферой проявления новых принципов поведения была не семья, продолжавшаяся оста­ваться оплотом традиционной этики, а своеобразный комплекс заведений, сосредоточенных в веселых кварталах. Их быт сформировал свои культурные нормы. Там горожанин мог сбросить с себя все навязанные ему сверху ограничения и нормы поведения, но в то же время добровольно вступал в новую систему условностей, являющуюся свидетельством его при­надлежности к эдоскому «полусвету»... В этом слове отразил­ся и снобизм новоявленных богачей и вместе с тем их раско­ванность и распущенность. Термин «полусвет» характеризует также некоторую подражательность новой культуры и проли­вает свет на природу того мира, где царили более или менее блестящие куртизанки» (244, 27 - 28).

Горожане стремились жить и наслаждаться жизнью, это привело к тому, что городская жизнь приобрела театраль­ный эффект. Понятно здесь свою роль сыграл театр Кабуки, который не только определил основное направление теат­рального искусства эпохи Эдо, но и оказал определенное влияние на все мировоззрение и культуру этой эпохи. Театр Кабуки, как зеркало, отражал новые нравы растущей япон­ской буржуазии и одновременно влиял на эти нравы благо­даря органической связи с веселыми кварталами. Ведь в Япо­нии куртизанки подчеркивают эстетическую сторону своей деятельности: «Воспитание для профессии гетеры», то есть возможно законченное эстетическое развитие человека, обу­чение внешней манере и художественной деятельности, име­ет здесь величайшее значение» (23, 114-115). Вот почему японец общается с куртизанками, вот почему он ходит в театр Кабуки - веселые нравы дают ему возможность про­вести свое время в свободной атмосфере и забыть гнет пов­седневной жизни.

Мир лицедейства во времена французского абсолютизма был проникнут духом порнографии и эротизма; к тому же театр тогда относился к числу главных развлечений. Ведь его посещали, в первую очередь, ради получения удовольст­вия - существенная потребность в веселых и грубых зрели­щах требовала пантомимы и фарса, и неудивительно, что даже серьезные пьесы почти всегда завершались ими. Э.Фукс пишет в связи с этим следующее: «Теперь это прежде всего публичное выставление напоказ известных чувств. Уже одно это объясняет нам то фанатическое увлечение, с которым в XVIII в. относились к театру почти все круги. Ибо, если наиболее страстным стремлением этой враждебной всему интимному эпохи было желание выставлять напоказ свои чувства, то театр, то есть такая форма, которая особенно ярко выставляет напоказ чувства, как нельзя лучше отвечает этой потребности. А чувства, выставлявшиеся со сцены на­показ перед публикой и возбуждавшие особенный интерес, вертелись, естественно, исключительно вокруг галантности.

Люди хотели наслаждаться эротикой не только активно, но и пассивно, быть свидетелями чужой эротики, зрителями эротики вообще» (296, 459).

Этим потребностям прежде всего удовлетворяли фарс и комедия, чье содержание зачастую представляло собою дра­матизированную порнографию. Во французских (и других западноевропейских) театрах большинство комедий и фар­сов, даже вполне приличных, есть мимическая перефрази­ровка флирта, который начинался дерзкими жестами и гру­быми ласками и заканчивался непередаваемыми непристой­ностями. Для более серьезных постановок характерны сце­ны насилия, чтобы привлечь внимание публики и добиться успеха. Особенно же нравились публике пьесы и песни, где действия происходят в графских или княжеских будуарах. В вышедших «Картинах Парижа» (1783 г.) говорится: «Пе­вицы предпочитают песни настолько откровенные, что при­ходится закрывать лицо веером. Каждая фраза здесь насы­щена двусмысленностями и грубыми шутками. Во всем ца­рит крайняя испорченность. Все женщины, развратные нра­вы которых описываются, - графини или маркизы, жены президентов и герцогов. Среди них нет ни единой мещанки» (296, 461). И поворот от скабрезности к рафинированному показу любовных чувств на сцене произошел только с побе­дой буржуазных идей и установлением господства буржуа­зии (и то ненадолго).

Наряду с комедиями и фарсами, публику весьма сильно привлекали танцы и балет, причем иногда они вызывали у нее более сильный восторг, нежели драматизированные в комедии непристойности. «В балете считалось, например, необходимым правилом, чтобы танцовщица искусно показы­вала зрителям самые сокровенные свой прелести. Знамени­тая танцовщица Камарго танцевала, как рассказывает Казанова, всегда без трико. Правда, у нее, несмотря «на самые рискованные прыжки», ничего нельзя было увидеть. Утон­ченность состояла тут, таким образом, в том, чтобы настолько возбудить чувство зрителей, чтобы каждый считал своей осо­бой заслугой «что-нибудь» увидеть. Эта утонченность, без­условно, не менее сладострастна по своей цели, чем та, кото­рая была направлена на возбуждение эротического любо­пытства даже при самых невинных па. Что касается содер­жания театральных пьес, то оно в огромном большинстве случаев было чисто эротическим: на частных сценах стави­лись прямо-таки порнографические пьесы, точные и деталь­ные воспроизведения эротических оргий» (297, 321).

Театр зеркально отражал основной принцип французско­го абсолютизма - «удовольствие во всем» - и показывал его роль в организации беспробудных оргий, в подавлении всего естественного и в возвышении всего рафинированного и развращенного. Можно вполне согласиться с утверждени­ем Э.Фукса, что «возмутительные произведения маркиза де Сада были пережиты обществом еще до их создания» (297, 322). Сами актрисы в своей частной жизни тоже придержи­вались этого принципа и окунались в море разврата, служа по мере сил своих культу Приапа. Сводницы, которые со­держали увеселительные и публичные дома, имели в своем распоряжении так называемый «легион», представляющий собой готовых к услугам «порядочных» женщин. «У Гурдан имелся подробный перечень этого легиона, - отмечает Э. Фукс, - в котором о каждой из женщин сообщались все их глав­ные прелести и специфические «склонности». Такого рода «каталоги» не были, впрочем, редкостью: они предъявля­лись зачастую в печатном виде клиентам, которые на осно­вании их и производили выбор... «Легион» Гурдан состоял, главным образом, из танцовщиц и статисток Оперы и Фран­цузской комедии, из прачек и публичных женщин» (297, 318). Таким образом, мир лицедейства не только воспроиз­водил на сцене развратные нравы, но и его представительни­цы сами были погружены в трясину таких нравов.



Раздел 23. Духовенство: Восток или Запад?



При рассмотрении нравов духовенства необходимо при­нимать во внимание тот факт, что они представляют собой многообразную палитру. Так, в случае русского пра­вославного духовенства они простираются от нравов безгра­мотного пьяненького сельского попа до подвижничества вы­соконравственного отца Сергия Радонежского. Пестрота нра­вов служителей церкви характерна для различных конфес­сий: начиная от предававшихся пьянству дервишей знамени­того ордена бекташитов и кончая потасовкой высших иерар­хов христианской церкви на «разбойничьем» втором Эфесском соборе, когда оппонент александрийского патриарха Диоскура епископ Флавиан был избит, председательствующий собора топтал его ногами (340, 48; 333, т. I, 262). И хотя данная тема требует отдельного рассмотрения, в силу ограничений текстового характера придется просто очертить некоторые из них.

И как всегда обратимся к нравам, господствовавшим в среде православного духовенства Византии, ибо некоторые из них «перешли» по наследству к отечественным духовным лицам. Одним из замечательных явлений ранневизантийской цивилизации является аскетизм и самые разнообразные формы отшельничества: «Люди покидали города и селения, пополняя ряды пустынножителей, столпников и постников, ставивших выше всего победу духа над грешным телом. Множество отшельников появилось в Египте, где Ливийская пустыня получила вследствие этого название «пустыни свя­тых» (210, 89) Согласно «Египетскому патерику», сам Ан­тоний Великий облегчал шутками тяготы своих собратий по пустынножительству, его юмор порой бывал резким и гро­тескным. Нравы диковинных старцев, поселившихся в еги­петских и палестинских пустынях, отнюдь не назовешь прес­ными и нудными, ибо каждому из них пришлось вывернуть все, чтобы выстроить здание своей души, к тому же их опыт отличался экстравагантностью. «Авва Ахилла знает, что с безупречными праведниками можно было быть невниматель­ным, но того, кто заслужил попреки, необходимо окружить удвоенным вниманием; авва Алоний видит, что правдивость со всеми подряд - скорее порок, чем добродетель, и учит своего собеседника врать, чтобы не выдать человека на рас­праву» (52, 16).

Отшельничество широко было распространено в Сирии и Палестине, Константинополе и Западной Европе. Колонии анахоретов состояли из живших рядом одиночек или неболь­ших групп пустынножителей, причем они собирались по суб­ботам и воскресеньям на богослужение в церкви - духов­ном центре сообщества. Другие монахи занимались богоу­годной деятельностью в монастырях, подчиняясь строгостям их уставов (105). Слухи о подвигах пустынников оказывают сильное влияние на все слои византийского общества, сами императоры обращаются за советами к известным анахоре­там по государственным и церковным делам.

Аскетизм и пустынническая жизнь считались обычным явлением, отшельники окружены уважением и почетом. «Ни­кого не удивляет вид людей, живущих как дикие звери в уединенных горах и в пещерах или долгие годы подвизаю­щихся в тесном пространстве между высокими стенами и со­общающихся с внешним миром через узкое отверстие в сте­не. Самые странные обычаи и необыкновенные поступки возбуждали похвалу и желание подражать. Одни обнажен­ными предпринимали длительные прогулки по снегу, дру­гие, чтобы приучить себя к молчанию, держали камень во рту» (210, 89). Известен своим новшеством Симеон Столп­ник, который придумал такое самоистязание, как стояние на высоком столпе. Следует заметить, что со временем место мученика, чье тело изувечено веригами, занимает одетый в воинские доспехи «святой», что связано с изменением идеа­лов византийцев.

Вместе с тем для нравов византийского духовенства ха­рактерно использование различного рода чудес, чтобы под­чинить своему влиянию паству. Византийцев легко было убе­дить в том, что засов, на который запирали храм св. Софии, если его зажать между зубами, способен избавить человека от яда, что «чудо» поможет обнаружить вора, достаточно священнику положить в рот подозреваемым лицам кусок «священного» хлеба (преступник тот, кто не мог его прогло­тить) (351, 210, 219). Особенно много «чудес» было связано с иконами богоматери, когда каждую пятницу после захода солнца «само собой» поднималось покрывало этих икон.

Следует отметить и нравы, порожденные религиозным фа­натизмом, когда в своем религиозном рвении духовенство, и прежде всего монашество, беспощадно уничтожало сокрови­ща античной литературы и искусства. Достаточно в качестве примера привести сожжение по наущению епископа знаме­нитого Серапиума со всеми его обширными книжными со­кровищами. На совести фанатического духовенства лежит и зверское убийство известной своей ученостью всему тогдаш­нему цивилизованному миру женщины-философа Ипатии. Тем самым был нанесен крупный ущерб сокровищнице ми­ровой культуры, не говоря уже о нарушении евангельских заповедей.

Из христианства вырос и ислам, который в своей эволюции далеко отошел от своего истока и приблизился к конфуциан­ству. Ислам является не столько мировой религией, сколько образом жизни правоверных, считающих богом только еди­ного и единственного Аллаха. Поэтому нет смысла останав­ливаться на нравах мусульманского духовенства, они доста­точно хорошо изложены в фундаментальных исследованиях (348). Коснемся нравов, царивших в орденах дервишей, ко­торые отличались от нравов ортодоксального духовенства. Не следует забывать, что эти ордена играли значительную роль в религиозной жизни мусульман. Большинство из них возникли в XII и XIII веках по инициативе мистиков, стре­мившихся вступить в более интимный контакт с богом. Эти ордена («братства») своей целью ставили распространение «тайных наук» Мухаммеда, отличавшихся от содержавше­гося в хадисах и доступного всем знания.

Именно на этом «эзотерическом» («тайных науках») были основаны правила организации и обряды различных орденов, а засушенная безличность ортодоксального ислама с его про­стой доктриной подчинения далекому и деспотическому Алла­ху приводила к тому, что многие охотно вступали в эти брат­ские сообщества. О господствовавших в них нравах и атмосфе­ре английский востоковед Дж.Тримингэм пишет так: «Одни вели жизнь рациональных трезвенников, а другие витали в мире фантазий и были подвержены экстатическим состояниям. Часть уходила в аскетизм, проводя жизнь в уединении и под­вергая себя суровым лишениям, в то время как другая наслаж­далась приобретенной властью над жизнью людей и их душа­ми» (268, 187). Будучи чем-то средним между сектой, клубом и тайным братством, эти ордена привлекали большое число сторонников; так, многие ремесленные цеха имели в качестве своего патрона какого-нибудь дервиша. Такая популярность орденов сделала их настолько мощными, что их определяли как «религию в религии и государство в государстве».

Члены братства прежде всего беспрекословно подчиня­лись шейху, или руководителю ордена, они хранили обеты тайны и солидарности, участвовали в собраниях, жертвова­ли на содержание ордена и были набожны. Получаемые вза­мен этого блага в общественной и религиозной сферах были настолько значительны, что некоторые из этих орденов пре­вратились во влиятельных партнеров, а чаще опасных про­тивников как государства, так и религиозных институтов. Подсчитано, что 10% мусульман было связано с каким-либо из дервишеских орденов, причем они по преимуществу отно­сились к горожанам. Среди около 200 орденов к наиважней­шим относились следующие: орден кадирийа, чья большая веротерпимость и великолепные проповеди склонили мно­гих христиан и евреев к принятию ислама; орден рифаитов, которые в состоянии транса ходили по раскаленным углям, глотали змей и пронизывали себя ножами без крови, причем слюна шейха моментально залечивала любые раны; орден каландаров - путешествующих, босоногих нищенствующих пи­лигримов, не обладающих каким-либо имуществом; орден мавлавийа - наиболее аристократический и интеллектуальный орден. Мавлавийа достигали состояния экстаза, танцуя под грохот бубнов и пищалок; они пользовались таким почитани­ем, что представители ордена имели право участвовать в цере­монии преподнесения меча новому султану.

Однако наибольшей популярностью среди турок получи­ли бекташи - веселый и беспокойный орден, признающий доктрину с множеством неоднородных элементов, что делало его притягательным как для мусульман, так и для христиан. «Питие вина и других алкогольных напитков, запрещенное в исламе, - отмечает Р.Льюис, - здесь было разрешено, к тому же орден допускал также женщин, которые участвовали в обрядах без паранджи и на принципах абсолютного равно­правия. Посвященные относились к монастырям, называемым текке, где не только совершались религиозные обряды, но и проводились встречи светского характера, которые проходи­ли в веселой и свободной атмосфере, что позволяло крити­кам обвинять бекташи в распутстве» (340, 48-49). Однако влияние ордена распространялось на большую территорию, а его авторитет среди слоя ремесленников был не меньше, нежели в знаменитом корпусе янычаров.

Все святые отцы и странствующие дервиши почитались не только суеверным народом, но (хотя и по политическим причинам) и султаном. Их приглашали даже на заседания дивана, где они давали советы и благословляли те или иные решения. Во время рамазана и в другие праздничные дни они могли свободно входить в любой дом, где их встречали с большим радушием.

Своеобразными были нравы и среди японского духовен­ства, относящегося к различным религиям - синтоизму, буд­дизму и конфуцианству (мы не говорим уже о японском хрис­тианстве). Уже в XVII в. весьма сильным оказалось влияние аристократического буддизма, процветавшего наряду с син­тоизмом. Известно, что синтоистские и буддийские священ­ники часто отправляли службу в одном и том же храме; все это представляло странное сочетание аскетизма, строгости и простоты синтоизма и восточной экзотической красоты буд­дизма. Внешне утонченная и безупречная японская оболоч­ка скрывает подлинный вкус и стремление к почти чувствен­ной культуре. «В сущности, буддийский храм является пре­красной иллюстрацией замаскированной чувственности, та­ящейся в японцах, при почти аскетической синтоистской обо­лочке и экстерьере, но с восхитительным, роскошным ин­терьером, чудесами цвета и формы, изобилием украшений: алтари, смущающие обилием золота и бронзы, шелковые ширмы, разукрашенные вышитыми иероглифами, бронзовые светильники, золоченые колокола, покрытые великолепным лаком и золотом деревянные изделия, курильницы для благо­воний, высокие золотые лотосы, вазы с перегородчатой эмалью на подставках рубинового цвета» (118а, 33). Подобным же образом и в средневековой Европе церковь скрывала велико­лепие роскошных украшений и убранств под личиной внеш­ней благочестивости и аскетизма монашеской жизни.

В буддийских (точнее дзэн-буддийских или чаньских) мо­настырях образ жизни монахов был кодифицирован и рег­ламентирован. Основой распорядка выступал коллективный ручной труд, который считался формой медитации, чтобы достигнуть просветления. Это перекликается с практикой руч­ного труда, присущей восточнохристианским религиозным традициям. Так, у пустынножителей Фиваиды Египетской плетельные ремесла сочетались с «умным деланием» (непре­станным творением Иисусовой молитвы) и размеренным ды­ханием, что позволяло достигнуть измененного состояния сознания. Интересно отметить девиз патриарха Хякудзо Экай - «День без работы - день без пищи».

В монастырях существовали различные нравы, зависевшие от личности монахов, а буддийские монастыри включали в свой состав представителей разных вероисповедных толков, занимавшихся поэзией и философией, политической деятель­ностью и торговыми операциями. «Попавшие в монастырь в силу той или иной житейской необходимости, они, видимо, не имели ни силы воли, ни особого желания обуздывать свою человеческую плоть. Об отношениях между взрослыми мона­хами и молоденькими Послушниками известно из множества источников...» (314, 51). К тому же среди монахов нередко можно было слышать не подобающее их сану бахвальство, а также сохранение и в монастыре аристократических аксессуа­ров типа редкостного и дорого веера. Чрезмерная светскость нравов среди монахов привела к умалению прилежания в ре­лигиозных штудиях и выработке благочестия.

Среди массы такого рода монахов-послушников были, ра­зумеется, и отрешенные от треволнений жизни архаты, и лю­бители любовной связи с женщинами. Ведь махаянический идеал спасения всех живых существ включал в себя и женщин, что вызвало к жизни формулу «страсть и грех суть муд­рость, рождение и смерть - нирвана». Однако лишь немно­гие мастера дзэн-буддизма настолько были святы, что забыва­ли само понятие греха и вступали в любовные отношения с женщинами, которых рассматривали как «цветки просветле­ния». В японской традиции еще с глубокой древности про­сматривается нить сакрально-эстетического осмысления отно­шения между мужчиной и женщиной. Ведь этим отношениям было положено начало не грехопадением, как в Библии, а богами - создателями Японии - Идзанаги и Идзанами, о чем идет речь в «Кодзики» (125). Вполне естественны любо­вные связи между дзэнскими наставниками и куртизанками, входящие в ткань религиозного опыта, нацеленного на духов­ное совершенство, достижение целостности и. единства души.

И наконец, необходимо отметить наличие в среде япон­ского духовенства «святых безумцев», юродствующих, что­бы путем перевернутого благочестия и смиренности более адекватно выразить апофатику истины. Юродствующие под­вижники шокировали ортодоксальное духовенство, ибо они отказываются от официально признанных моделей мышле­ния и поведения. Ибо «мудрость мира сего есть безумие пред Господом»; юродствующий мастер дзэн юмором и эпатажом всегда привлекал симпатии и поклонение мирян, которые прислушивались к нему.

Заслуживает внимание аналогия между монахом и курти­занкой, основанная на отсутствии у них привязанностей к собственному дому и семье, что просматривается в японском и западном социуме. Для западного духовенства характер­ны свои нравы, имеющие свой достаточно широкий спектр.

На одном полюсе находятся монахи-аскеты, пустынножите­ли и отшельники, красноречивые проповедники, призываю­щие свою паству из различных слоев общества к соблюде­нию христианских добродетелей. В эпоху барокко самым величайшим проповедником в немецкоязычных государст­вах был августианец Абрахам, который в Вене и Граце во времена больших несчастий (в год эпидемии и турецкой уг­розы) не только нес слова утешения, но и вдохновлял на активные действия, призывал к истинной набожности и ис­тинному покаянию. На его проповедях присутствовали пред­ставители всех слоев императорской столицы, начиная с Ле­опольда I, его двора, министров и кончая мещанами, беглы­ми крестьянами и простыми людьми из села.» Полные юмо­ра примеры и сравнения, - подчеркивается в «Истории цер­кви», - которые он умел представить с редким мастерством, демонстрируя исключительное богатство творческой фан­тазии и почти недостижимое искусство красноречия, служи­ли для него только средством для выражения вечных истин. Их он преподносил с нерушимым достоинством, не обращая внимания на социальный статус своих слушателей и ничем не ограничиваясь» (333, т. III, 237). Рядом с ним многочис­ленные проповедники-капуцины, пользуясь народным язы­ком, показывали конкретные и ясные пути христианских добродетелей.

На другом полюсе находились развращенные нравы за­падного духовенства, когда пороки и прегрешения одних мо­нахов и священнослужителей привлекали к себе внимание на фоне нравов честных и добродетельных служителей церк­ви. Не случайно распущенности нравов духовенства в эпоху Возрождения посвящено множество литературных произве­дений типа «Декамерона» Боккачио и «Новеллино» Мазуччо. Наш крупный мыслитель А.Ф.Лосев показывает, что раз­вратные нравы западного духовенства являются обратной стороной возрожденческого титанизма, и описывает их весь­ма красочно: «Всяческого рода разгул страстей, своеволия и распущенности достигает в возрожденческой Италии неве­роятных размеров. Священнослужители содержат мясные лавки, кабаки, игорные и публичные дома, так что прихо­дится неоднократно издавать декреты, запрещающие священ­никам «ради денег делаться сводниками проституток», но все напрасно. Монахини читают «Декамерон» и предаются оргиям, а в грязных стоках находят детские скелеты как последствия этих оргий. Тогдашние писатели сравнивают монастыри то с разбойничьими вертепами, то с непотребны­ми домами. Тысячи монахов и монахинь живут вне монас­тырских стен. В Комо вследствие раздоров происходят на­стоящие битвы между францисканскими монахами и мона­хинями, причем последние храбро сопротивляются воору­женным монахам. В церквях пьянствуют и пируют, перед чудотворными иконами развешаны по обету изображения поло­вых органов, исцеленных этими иконами. Францисканские монахи изгоняются из города Реджио за грубые и скандаль­ные нарушения общественной нравственности, позднее за то же из этого города изгоняются и доминиканские монахи» (155, 122). Число подобного рода примеров можно приво­дить до бесконечности.

Самое интересное заключается в том, что римская церковь официально установила таксу за разрешение совершать раз­личного рода преступления. В число запрещенных римской курией книг попала и «Такса святой апостольской канцеля­рии», долгое время использовавшаяся папством для отпуще­ния грехов за деньги (152, 259-260). Из этого прейскуранта можно узнать о значительном количестве разнообразных пре­ступлений и пороков, совершение которых можно было иску­пить индульгенциями, продаваемыми священниками высоко­го ранга. Таким образом, сама римско-католическая церковь культивировала порочные нравы, отпуская грехи за круглень­кую сумму. В целом же можно отметить, что нравы западного духовенства представляли собой причудливое переплетение добродетелей и пороков, выражая тем самым противоречи­вую ткань общественной жизни Запада.



Раздел 24. Купечество: Восток или Запад?



По мере роста цивилизованности общества, когда люди стали производить больше того, что сами потребляли и что можно было обменивать с другими индивидами, «поя­вилась, стала развиваться торговля» (59, 14). Уже в древ­ности возникло мировое хозяйство, чья обширная зона про­стиралась от Гибралтара до Китая. В ней на протяжении многих столетий циркулируют купцы, перевозя в своих вьюках драгоценные товары, слитки, монеты, золотые и се­ребряные изделия, перец, гвоздику, имбирь, камедь, мус­кус, амбру, парчу, хлопковые ткани, муслины, шелка, атла­сы, затканные золотом, красильное и благовонное дерево, лаковые изделия, драгоценные камни, жемчуг, китайский фарфор и пр. Отсюда вытекает значимость купечества как сословия, без которого не мог осуществляться процесс раз­вития цивилизованности народов мира.

Известно, что доходами от этой мировой торговли жили в пору своего блеска еще Византия и мир ислама. Известный современный французский историк Ф. Бродель характери­зует ислам как торговую цивилизацию: «Мусульманские купцы издавна пользовались, по крайней мере у политичес­ких владык, уважением, на которое Европа в том, что каса­лось ее купцов, будет весьма скупа. Сам пророк будто бы сказал: «Купец равно блажен в сем мире и в будущем», «Кто зарабатывает деньги, угоден Аллаху». И этого почти доста­точно, чтобы представить ту атмосферу уважения, которая окружала торговую жизнь...» (Бродель Ф. Игры обмена. М., 1988. С. 567). Достаточно в качестве примера привести традиционные рекомендации государю Османской империи второй половины XV века: «Благосклонно относись к куп­цам в стране; неизменно проявляй о них заботу; никому не дозволяй их притеснять, отдавать им приказания; ибо пос­редством их торговли страна достигает процветания, а бла­годаря их товарам повсюду царит дешевизна» (334, 102).

Поэтому обратимся к рассмотрению нравов турецких куп­цов, игравших немалую роль в повседневной жизни поддан­ных империи, в частности, Стамбула. Торговый день начи­нался очень рано, сразу же после утренней молитвы; около 11 часов купцы завтракали. Все бедестаны (крытые рынки) за­крывались в полдень, некоторые чарши (улицы-тоннели, пол­ные лавок и магазинов) оставались открытыми до вечерней молитвы. Незадолго перед закрытием дозорный стучал клю­чами в железные ворота, оповещая о том, что приближается время молитвы и что все должны покинуть торговое место. Купцы прикрывали лавки, накрывая старым ковром остав­шиеся снаружи товары, и уходили домой. Ворота запирались и по пустым улицам и переулкам всю ночь ходила стража.

В помещениях при воротах располагался торговый суд, где судьи не только разрешали различные спорные вопросы, но и следили за тем, чтобы никто не монополизировал рын­ка в сфере продажи любого товара, и устанавливали макси­мальные цены на товары. Все торговые места (крытые и открытые) постоянно проверяли контролеры весов и мер. Главным контролером в Стамбуле был сам великий визирь, который три раза в неделю, сопровождаемый кади столицы и аги янычаров, обходил рынки и базары. Он проверял ис­полнение предписаний, регулирующих торговую деятель­ность, и назначал наказания их нарушителям. Местные ин­спекторы имели право карать владельцев лавок и лотков за такие преступления, как использование фальшивых мер. В случае подтверждения обмана два помощника контролера виноватого палками наносили удары по пяткам. После такого наказания опухшие нога причиняли купцу-обманщику дли­тельные мучения и показывали всем его вину (340, 72).

Купеческий дом, подобно дворцам и бедным хижинам, обязательно имел отдельные помещения для женщин, по воз­можности их размещали в отдельных домах. Этого требова­ли каноны мусульманской семейной жизни, независимо от размеров дома и либерализма в проблемах веры. В богатых купеческих семьях на рынок посылали рабов, самой же жене или женам (в случае наличия у купца гарема) категорически запрещалось ходить туда. Женщины из купеческих семей не получали образования, и редко которая из них умела немно­го читать и знала фрагменты или весь Коран. Жизнь в гаре­ме была нудной и пустой, его обитательницы редко прини­мали участие в публичных празднествах и увеселениях, боль­шую часть времени они проводили в сплетнях и подглядыва­нии через щели закрытых окон за уличной жизнью.

Раз в неделю все женщины купеческой семьи посещали общественные бани, где они встречались с приятельницами и заводили новые знакомства, знакомились с новостями, рас­сматривали своих будущих невесток или возможных сопер­ниц своих дочерей. Матери сыновей занимали более высо­кое положение там, чем имеющие дочерей, они становились центрами сплетен и интриг. В бане женщины проводили це­лый день, трижды купаясь, занимаясь рукоделием и космети­ческими процедурами. В отличие от женщин, купцы посеща­ли общественные бани поодиночке или вместе с двумя при­ятелями; там он [купец] сидел на ковре, курил кальян и ждал массажа, после чего купался, пользуясь услугами банщика.

Купеческие семьи наносили визиты друг другу, выезжа­ли на целый день за город, на побережье Босфора и в дру­гие места. На природе отдыхали и вкушали сладкие блюда. Играли странствующие музыканты, женщины наслаждались разговорами, а мужчины настолько забывали свою солид­ность, что на глазах у всех забавлялись с детьми. Ничто так не радовало сердце турецкого купца, как непосредственное общение с природой. И само собой разумеется, каждый ку­пец в соответствии с предписаниями ислама обязан был со­вершить паломничество в Мекку, иначе он терял свой статус благочестивого мусульманина со всеми вытекающими отсю­да последствиями.

В отличие от исламского мира с его уважительным отно­шением к купеческому сословию, в токугавской Японии по-иному относились к нему. Как замечает Дж.Данн, здесь «ку­пец находился на дне классовой системы, потому что его считали паразитом, ничего не прибавляющим в экономике...» (325, 97). Он устраивал свою жизнь за счет перепродажи того, что было произведено другими, наживая таким обра­зом деньги и богатство; и тем не менее подъем торгового сословия обусловил процветание и соответственно рост ро­скоши, искусства, театра и других видов развлечений. В те­чение XVII столетия, как известно, возникло сословие куп­цов, торговцев и ростовщиков. Оно было сконцентрировано в городах Нара, Киото и Осака и получило название камигшата, причем историк-экономист Такэкоси Есабуро прирав­нивает купцов к европейским евреям. Им присущи практич­ность, бережливость и удачливость, что позволило им стать мощной силой, ибо феодалы-аристократы не способны были заниматься торговыми делами (349, 282).

В «позолоченный век» сегунской Японии всего за одно поколение самые удачливые составили себе весьма прилич­ное состояние, что привело к росту роскоши в быту и раз­влечениях. Их нравы достаточно подробно описывают Такэ­коси Есабуро следующим образом. Так, Навая Куроэмон и его младший брат Дзюроэмон, богатейшие люди Киото эпо­хи Гэнроку (1688-1704 гг.), жили в великолепных особня­ках, и «их бурная жизнь поражала весь Киото». Рассказы­вают, что, когда однажды богатый торговец из Эдо прибыл в Киото и пригласил братьев Навая на банкет с целью до­биться их расположения, он смог удовлетворить их, только потратив на один этот прием 20000 каммэ серебра. Эти и многие другие нувориши были собирателями и знатоками прекраснейших произведений искусства, а также покровите­лями художников. Знаменитый дом Едоя в Осаке, прежде чем его погубил ревнивый сегун Цунаёси, гордился неслы­ханным богатством и антикварными вещами, более ценны­ми, чем те, которыми обладали крупнейшие дайме. В его коллекции было: 21 цельная золотая курица с 10 цыплята­ми, 14 цельных золотых попугаев ара, 15 цельных золотых воробьев, 51 цельный золотой и серебряный голубь, жемчу­га, кораллы, 173 рубина, агаты, янтарь, 150000 фунтов рту­ти, более 700 мечей, свыше 1700 рулонов замши, бархата, шелка и парчи, 480 ковров, 96 стеклянных створчатых ширм, цельная золотая шахматная доска толщиной в 8 см., 3500000 ре в золотых монетах, 14166000 ре серебра и 550000 ре в медных монетах, около 750 китайских картин, не считая 540 домов и около 250 угодий и полей с 1500 арендаторами. Кинокуния Бундзаэмон, крупный лесоторговец, добился под­ряда на поставки сегунскому правительству и сколотил ог­ромное состояние. После он стал вести сумасбродный образ жизни, распутствовал в Есиваре; дом его занимал целый квар­тал, и он устраивал щедрые приемы для официальных лиц. Его имя повсюду прославляли в стихах, превозносили проф­ессиональные певцы. Он дошел до того, что каждый день менял в своем доме циновки, изготовлением которых посто­янно занимался целый отряд плетельщиков. Все это дела­лось ради того, чтобы продемонстрировать представителям официальной власти уважение и заботу. Сохранилось много других рассказов о расточительности и выходках, которые позволяли себе эти предприимчивые люди, быстро разбога­тевшие на выгодных торговых или банковских сделках (349, 222 - 228). Правительство сегуна неоднократно издавало за­коны, направленные против роскоши, чтобы пресечь расто­чительность в быту среди горожан-торговцев.

Нравы японских купцов не очень изменились во времена Мей-дзи, когда токугавский режим сменился господством буржуазии.

Интересно отметить, что многие женщины достигли значи­тельных успехов в торговле, зачастую обнаруживая боль­шую склонность к риску, нежели мужчины. В качестве при­мера можно привести Кайфу Хану (1831 - 1917 гг.), кото­рая изобрела новый способ изготовления креповой ткани, называемой авашира, и не только с успехом торговала ею в Японии, но и экспортировала ее в Корею, Китай и страны юго-восточной Азии; или Оиру Океи (1828-1884 гг.), на­чавшую торговать чаем с иностранцами в Нагасаки и полу­чившую такую известность, что генерал Грант при посеще­нии Японии пригласил ее на свое судно. Следует подчер­кнуть, что японки (хотя и занимавшиеся торговлей) в пуб­личной жизни вели себя скромно, воздавали мужу почести в соответствии с обычаем, однако дома они были главами семьи: «Женщина, которая среди чужих казалась мягкой, милой и покорной, дома нередко оказывалась весьма своевольной и жаждавшей власти» (329, 135).

В повседневной жизни японские купцы по традиции по­сещали излюбленный театр Кабуки; актеров, несмотря на их принадлежность к низшему социальному слою, все также окружали вниманием. Богатые купцы иногда тратили день­ги на содержание театра, чтобы получить удовольствие от спектаклей. Еще большей популярностью у купцов (а также ремесленников и чиновников) пользовались иосе, где они проводили свободное время. Иосе - это небольшие кофей­ни с музыкой, в которых однако кофе не пили и музыку не слушали, а внимали рассказчику, который выступал с про­поведями на весьма различные темы или с трагическими и забавными историями, сопровождая отдельные фрагменты движениями веера. Слушатели, сидя за чашкой чая у жаров­ни, собирались в иосе, чтобы послушать рассказчика, повес­твующего об актуальных политических и социальных про­блемах. И хотя он вносил немало домысла, его намеки и критические замечания, полные игры слов и остроумия, с пониманием встречались публикой.

Купцы побогаче, а так же те, кто стремился выглядеть культурными, снисходительно, иногда презрением относи­лись к этим популярным зрелищам. Они организовывали в своих домах чаепитие или ходили на него к своим знако­мым. Чаще всего богачи приглашали своих приятелей на обед в ресторан, где тогда подавали европейские блюда, пиво и вино, а иногда вместо саке - водку. Так как не существо­вало обычая устраивать приемов дома, то посещение ресто­рана становилось необходимым, чтобы показать себя и встре­титься с важными лицами. Иногда такие пиршества проис­ходили в чайных домиках, причем в таком дружеском кругу бывали гейши, которые создавали атмосферу уюта, играя на различных музыкальных инструментах, читая стихи, зада­вая загадки и танцуя или просто беседуя при подаче напит­ков. Гости любили смотреть на танцы, однако сами никогда не танцевали, разве что злоупотребляли алкоголем.

Наибольшее удовольствие купцам доставляли прогулки без какой-либо определенной цели или в связи с каким-ни­будь празднеством. Часто их совершали для того, чтобы полю­боваться цветением вишни, слив, ирисов или хризантем, в зависимости от сезона. «Прогулка по-японски, - писал Ф.Шалайе, - это любование изменчивостью картин, кото­рые возникают перед нами; это чувственная связь с лицами и вещами, среди которых мы прогуливаемся, таких как тол­па, дома, святыни, леса, животные, цветы, камни, облака; это упоение весьма мимолетными чарами света, которые уже не повторятся; это радость, которую доставляет нам созерца­ние всей действительности, восприятие ее, стремление к ней и восхищение ею» (329, 205 - 206). Так как Япония велико­лепно умеет сочетать традиции и новации, то многое из нра­вов буржуазии старого времени сохранилось до сих пор.

Аналогичные нравы характерны и для высших слоев за­падноевропейской буржуазии (английской, французской и пр.), которую исследователи называют джентри. В связи с этим Ф.Бродель пишет: «Слово джентри для обозначения высшего слоя французской буржуазии, разбогатевшего на торговле, но через поколение или два покинувшего лавку или контору, в общем эмансипировавшего от торговли и ее «пятна», поддерживаемого в его богатстве и его благососто­янии эксплуатацией обширных земельных владений, посто­янной торговлей деньгами, покупкой королевских должнос­тей, которые включались в наследственное имущество ос­мотрительных, экономных и консервативных семейств - так вот, это слово джентри, конечно же не общепринятое, вызо­вет резкое неудовольствие всех историков - специалистов по французской действительности этих столетий. Но откры­тая дискуссия по этому поводу быстро доказывает свою пло­дотворность» (33, 486). Во всяком случае это слово высту­пает прекрасным инструментарием в исследовании нравов и быта горожан и представителей высшего слоя буржуазии, стремившихся в определенной степени подражать жизни дво­рянского сословия.

В XVII веке щегольство, например, английских горожан и джентри было не менее сумасбродным, чем у купцов «по­золоченного века» токугавского режима. Об этом свидетель­ствует любое описание костюмов времен Карла I, Карла II или Якова I, когда мужчины наравне с женщинами исполь­зовали рюши и перья, дорогие шелка и бархат, кружевные жабо, пряжки и украшения с драгоценными камнями, пудру и косметику. Ф.Бродель пишет: «История костюма менее анекдотична, чем это кажется. Она ставит много проблем: сырья, процессов изготовления, себестоимости, устойчивос­ти культур, моды, социальной иерархии. Сколько угодно изменяясь, костюм повсюду упрямо свидетельствовал о со­циальных противоположностях. Законы против роскоши были, таким образом, следствием благоразумия правительств, но в еще большей степени - раздражением высших классов общества, когда те видели, что им подражают нувориши» (34, 333). Однако нувориши - богатые горожане и джентри все равно стремились роскошно одеваться.

Джентри как представителям «нового дворянства» не чуж­до было социальное тщеславие, однако они отнюдь не разде­ляли такие вкусы дворянства шпаги, как охота, дуэли и пр. К такого рода нравам они выказывали свое презрение, ибо эти нравы были лишены благоразумия. Вся буржуазия, и высшая и средняя, имела в связи с этим одинаковое мнение. Она считали, что почтенные буржуа городов и добрые куп­цы благороднее, нежели объедавшие своих крестьян и не способные приобрести богатство своим трудом дворяне. Имен­но горожане и купцы ведут добропорядочную жизнь, их нра­вам чужды подлые деяния, кои часто встречаются у носите­лей шпаги.

Ф.Бродель пишет об образе жизни французских джент­ри: «Французские крупные буржуа, ставшие дворянами, на самом деле продолжали свою прежнюю жизнь, уравнове­шенную, благоразумную, в своих ли прекрасных городских домах, или в своих замках, или загородных резиденциях. Радостью жизни и гордостью для них была их гуманисти­ческая культура; их усладу составляли их библиотеки, где протекали лучшие часы их досуга. Культурная граница, ко­торая определяла и лучше всего характеризовала их, - это их страсть к латыни, к греческому, к правоведению, к антич­ной и отечественной истории. Они стояли у истоков созда­ния бесчисленных светских школ в городах и даже в местеч­ках. Единственно, что их роднило с настоящим дворянст­вом, были отказ от работы и от торговли, вкус к праздности, т.е. к досугу, что было для них синонимом чтения, научных споров с равными-себе» (33, 489). Данный образ жизни был основан на солидных доходах, приносимых эксплуатацией земель, ростовщичеством за счет дворян и крестьян, судей­скими и финансовыми должностями, которые передавались по наследству.

Когда буржуазия пришла к власти и вскоре стала облада­тельницей огромных богатств, то стали ли ее нравы (и нрав­ственность, проявляющаяся в нравах) соответствовать ее идеалам? Иными словами, что сделало богатство с предста­вителями буржуазии? Вознесло ли оно их в духовном, ду­шевном и моральном отношении над их прежним уровнем? Пробудило ли оно в них высшие добродетели? Создало ли оно поколение героев? Действительность оказывается отнюдь не однозназначной, ибо нравы буржуазии дифференцирова­ны в зависимости от ряда социокультурных факторов (гос­подство пуританской морали и т. д.). Вот почему можно со­гласиться с таким знатоком буржуазного образа жизни и свя­занных с ними нравов, как В.Зомбарт, который так характе­ризует набор «мещанских» добродетелей: «Следует жить «кор­ректно» - это становится теперь верховным правилом пове­дения для хорошего делового человека. Следует воздержи­ваться от всяких беспутств, показываться только в приличном обществе; нельзя быть пьяницей, игроком, бабником; следует ходить к святой обедне или к воскресной проповеди: короче говоря, следует и в своем внешнем поведении по отношению к свету также быть добрым «мещанином» - из делового инте­реса. Ибо такой нравственный образ жизни поднимает кре­дит» (102, 99 - 100). Здесь перед нами нравственность, наце­ленная на приобретение выгод и требующая, по крайней мере, напоказ культивировать известные добродетели.

Однако прав и Э.Фукс, глубоко исследовавший нравы буржуазного слоя, что богатство развратило отдельных его представителей: «Отвратительные денежные машины, лишен­ные всякого чувства, всякой чуткости, - вот что сделал пре­жде всего капитал из тех, кто им владел и кто им командо­вал. Раньше всего и ярче всего обнаружились эти черты у английской буржуазии. Так как английская буржуазия рань­ше других европейских стран вступила на путь капиталисти­ческого производства, то она могла дольше всего развивать­ся свободно и потому здесь специфический тип буржуазии мог получить свое наиболее характерное выражение» (295, 37). Ориентация индивида на богатство, на «делание» денег привела к атомизации общества, к «разумной конкуренции», представляющей из себя взаимную вражду, к эгоизму, к ле­дяному расчету, к господству денежного интереса при за­ключении брака, к алчности. Резюмируя нравы буржуа, Э.Фукс пишет: «Все стало товаром, все капитализировано, все поступки, все отношения людей. Чувство и мысль, лю­бовь, наука, искусство сведены на денежную стоимость. Че­ловеческое достоинство определяется рыночным весом - таков товарный характер вещи» (295, 41-42). Все, в целом, свидетельствует, что ткань нравов буржуа весьма противоре­чива, что к ней неправомерно применять аристотелевскую логику «да» или «нет», что необходимо пользоваться мно­гозначной логикой.



Раздел 25. Казачество: Восток или Запад?



Данный раздел можно считать достаточно условным в силу определенных трудностей: одна из них состоит в неразрешенной до сих пор окончательно проблеме происхож­дения казачества. Исследователи обращают внимание на то, что слово «казак» существовало в языках всех народов Вос­тока, Средней и Малой Азии и других народов, что оно име­ло самое разное содержание. У персов оно означало человека, состоящего на службе и получающего за нее плату из казны, арабы под ним понимали всадника, который сражался за веру и закон пророка, монголы им обозначали свободного воина, стерегущего границы (66, 14). В плане нашего изложения существенно то, что в составе Российской империи было две­надцать казачьих областей, чье население частью состояло из служилых людей и охотников, частью из вольных людей. Согласно официальной русской истории, население казачьих областей происходит от выходцев из русских княжеств, кото­рые не смирились с тяжелым бытом русской жизни и ушли в «Дикое поле». Эти «беглецы» объединялись в «ватага», а затем в более крупные группы, устраивая жизнь на основе свободы и равноправия. В противоположность этой версии А.А.Гордеев считает, что казаки - это русские, находившие­ся в войсках монгол и использовавшиеся русскими князьями в своих междуусобицах (66, 79). Для этих версий характерно то, что по своему генезису казаки являются русскими, попав­шими в иные социокультурные условия.

Несмотря на многообразные толкования слова «казак», основной его смысл заключается в представлении о «воль­ном» человеке. Такое понимание относится к глубокой древ­ности, к эпохе героического народного эпоса. Ведь челове­чество всегда стремилось к осуществлению мечты о «воль­ной и счастливой» жизни, и она становилось тем сильнее, чем беспросветнее была социальная действительность. От­дельные лица пытались осуществить эту мечту, порывая со своей средой и уходя «на волю», где устраивали жизнь по своему усмотрению. «Вокруг отдельных смельчаков, - от­мечает А.Гордеев, - собирались группы таких же искателей счастливой жизни. Собиравшиеся группы отдельных лиц пре­вращались в боевые дружины и устраивали свою жизнь на основе дружбы, равенства и свободных бытовых отношений, и среди других народов получили название «казаки», или «свободные люди» (66, 15). Эти группы затем образовыва­ли сообщества, или «республики», которые хранили свои бытовые особенности и присущие им нравы.

Для нас важным является то, что феномен казачества ис­торически присущ российской действительности, что его нра­вы в определенном смысле сопоставимы с нравами пиратов, в основном, корсаров. И хотя пираты (и корсары, каперы) были грабителями, они нередко вызывали восхищение у своих соотечественников тем, что бунтовали против несправедли­вого устройства общества, что создавали большие объедине­ния, пиратские «республики», что могли разорвать с привы­чными для своего времени представлениями и шорами тра­диций (См.: Нойкирхен X. Пираты. Киев, 1992. С.5). Во всяком случае, несомненно одно - пираты и корсары, подо­бно казакам, были разбойничьим «народом», следователь­но, имеется сходство (но не во всем, ибо в отличие от пира­тов казаки были героическими людьми) и в нравах. Уже Вольтер, восхищаясь пиратами, писал о них: «Это были от­чаянные люди, известные подвигами, которым не хватало только честности для того, чтобы считаться героическими» (50, 154 - 155). Держа в уме это различие, перейдем к рас­смотрению нравов пиратов и корсаров, которые находились на службе государства и действовали как на Востоке, так и на Западе.

Широкую известность в Азии и Европе приобрели пира­ты мусульманских стран, чьи основные базы находились на северном побережье Африки вдоль Средиземного моря. В пиратскую вольницу входили турки, арабы и мавры; ее ко­рабли нападали на любое европейское судно. Для их нравов характерно то, что они были менее кровожадны и более прак­тичны, чем их европейские собратья, - они не убивали за­хваченных пленников, а продавали их на рынках Египта, Туниса, Алжира и Турции; к тому же крепкие молодые муж­чины нужны были им самим для пополнения команды под­невольных гребцов. Молодые белые женщины высоко цени­лись на восточном рынке, их охотно покупали для гаремов, за детей же состоятельных и знатных родителей пираты бра­ли хороший выкуп (22).

В XV и XVI вв. бассейн Средиземного моря стал ареной ожесточенной борьбы между христианскими державами и мусульманской Турцией. В войнах на море существенную роль сыграло пиратское государство в Северной Африке во главе с султанами братьями Барбаросса (69, 162, 184). Гла­варем (султаном) этого пиратского государства был Арудж, грек с острова Митилена, принявший ислам. В начале своей деятельности он примкнул к турецким корсарам и прославил­ся отвагой и беспощадностью в битвах на Эгейском море. Арудж был известен христианам под именем Барбароссы, или Рыжебородого - по цвету его бороды. Грабежи судов в от­крытом море принесли столь фантастические трофеи, что под его начало прибывали пираты со всего Средиземного моря. Он оказал помощь эмиру Алжира Салиму в борьбе с испанца­ми, которые были выдворены из Алжира. Воспользовавшись этой победой, Арудж задушил Салима и провозгласил себя владыкой Алжира, присвоив себе имя Барбароссы. Новый испанский император Карл V направил значительные воору­женные силы против султана Барбароссы I, который в од­ной из стычек, несмотря на верность и героизм своих сотова­рищей, погиб (162, 59 - 60).

После гибели султана Барбароссы I его крупную пиратс­кую флотилию с командой в несколько тысяч человек и при­тязания на власть над Алжиром унаследовал его брат Хай-раддин Барбаросса II. Он уступил все притязания на Алжир турецкому султану, став его вассалом, и получил звание паши. И хотя Хайраддин подносил турецкому султану богатые под­арки, в личной жизни он оставался простым и скромным. В истории французского флота, которая вышла в 1841 году, о нем говорится следующее: «Он был среднего роста, однако обладал богатырской силой. На вытянутой руке он мог дер­жать двухгодовалую овцу до тех пор, пока та не погибала... Поистине необычайное влияние, оказываемое им на своих командиров и простых пиратов, поклонники его объясняют его огромной храбростью и ловкостью этого человека, а так­же тем, что даже самые отчаянные его. предприятия всегда оканчивались успехом. Ум и храбрость в нападении, про­зорливость и отвага в обороне, огромная работоспособность, непобедимость - все эти похвальные качества заслонялись приливами неумолимой и холодной жестокости...» (184, 186- 187). Пираты Хараддина отличались дисциплинированностью и получали добычу в соответствии с правилами, принятыми у их христианских «коллег». Их предводитель получил от турецкого султана чин адмирала и после нанесения христи­анским государствам сокрушительного поражения прожил последние годы в роскоши в Стамбуле, где и был похоронен в воздвигнутой им мечети. «В течение длительного времени каждый турецкий корабль, выходивший из бухты Золотой Рог,   - замечает П.Гребельский,  -  отдавал салют перед мавзолеем, а команда возносила молитвы в честь величайшего турецкого мореплавателя и могущественного пирата» (69, 28).

Издавна было развито пиратство на Дальнем Востоке, где пираты грабили нагруженные товарами речные и мор­ские суда купцов. Им покровительствовали высокопостав­ленные чиновники и представители родовой знати, которые получали от этого немалые выгоды. Борьба китайских и япон­ских императоров с ними не увенчалась успехом - пират­ство то затихало на время, то возрождалось снова. Наиболее видным китайским пиратом считается Коксинга, родивший­ся в семье, где ремесло пирата передавалось от отца к сыну. Его отец Лин Чэн Ци заработал в португальской колонии Макао сумму денег, прибавил к ней приданое жены и приоб­рел на них небольшую пиратскую флотилию. Последняя со временем настолько разрослась, что он получил возможность контролировать всю морскую торговлю у юго-восточного побережья Китая: грабежу подвергались не только прибреж­ные селения и китайские джонки, но и крупные торговые суда Ост-Индской компании.

Чэн оказал существенную помощь китайскому императо­ру из династии Мин в борьбе с маньчжурскими захватчика­ми, получив от него пост адмирала китайского флота. За успехи в войне с маньчжурами он потребовал у императора усыновления своего сына и княжеского титула для него. Однако в этом ему было отказано, чем и воспользовались маньчжуры: они предложили ему титул императора Южно­го Китая, и по прибытии к ним он был схвачен, подвергнут пыткам и казнен.

Во главе пиратского флота стал его сын Коксинга, кото­рый в отместку маньчжурам присоединился к Минам и в течение 20 лет совершал нападения на побережье Китая. Тогда маньчжуры применили тактику «выжженной земли», и ему пришлось обратить все свои силы против старых врагов отца - голландцев, начавших в это время колонизацию Формозы (Тайваня). Коксинга одержал над ними внушительную по­беду, оказав тем самым определенное влияние на судьбу Формозы: «Изгнание голландцев прервало процесс колони­зации, облегчив в дальнейшем связь острова с китайским материком» (162, 178). В данном случае просматривается некая аналогия с казаками, защищавшими рубежи нашего государства от чужеземных захватчиков.

Китайское пиратство было возрождено на рубеже XVIII и XIX веков, когда неофициальным адмиралом всего китай­ского пиратского флота стала госпожа Цин. О могуществе пиратской организации Цин свидетельствует то, что только одна из шести эскадр насчитывала 8 тысяч матросов, сто шестьдесят кораблей с пятьюстами тяжелыми и пятью тыся­чами легких орудий (162, 180). Пиратский флот перешел под командование Цин после смерти ее мужа. Причем ею была установлена в разбойничьем братстве железная дис­циплина. Один китайский историк следующим образом оха­рактеризовал этот порядок: «1. Если кто-либо самовольно сойдет на берег, он подлежит аресту и ему проткнут уши на виду у всего флота. Совершивший повторно самовольную отлучку приговаривается к смерти. 2. Из захваченной добы­чи нельзя ничего брать, пока она не будет полностью учтена. Добыча делится на десять равных частей. Две части предна­значаются для раздачи командам, восемь поступают на склад как всеобщее достояние. Брать что-либо со склада без разре­шения запрещается. Уличенные в этом караются смертью» (184, 244-245).

Цин была весьма разумной особой и понимала, что без поддержки местного населения и союзников она ничего не добьется. Вот почему в одном из положений пиратского ус­тава содержался запрет грабить сельское население, и пред­писывалось платить наличными деньгами за продовольствие (рис, вино и другие сельскохозяйственные продукты) и услу­ги. Любое нарушение относительно местных жителей каралось смертной казнью. Соблюдение этих правил обеспечило пиратам как снабжение продовольствием и порохом, так и поддержку со стороны прибрежного населения.

Цин обладала незаурядным стратегическим талантом, который позволил ей в большом морском сражении с прави­тельственным флотом разгромить его полностью. Затем ее флоту снова удалось одержать крупную победу над прави­тельственными силами, однако через год адмирал Цун Мэн-сен во главе ста кораблей нанес поражение морским пира­там, но пираты опять сумели отомстить. Китайский импера­тор, понимая всю тяжесть борьбы с пиратским флотом, ре­шил соблазнить пиратов обещанием простить их и вступил с ними в переговоры. «В конце концов была достигнута дого­воренность, что каждый пират, отказавшийся от своего раз­бойничьего ремесла, получит одного поросенка, бочонок вина и некоторую сумму денег, чтобы начать новую жизнь. Усло­вия эти удовлетворяли не всех, однако с горсткой пиратов, которые отказались воспользоваться предложением, китайс­кое правительство расправилось довольно легко. С тех пор в китайских водах на время установилось спокойствие. А Цин дожила свой век как главарь крупной банды контрабандис­тов» (162, 180 - 181). Использование китайским императором английской тактики (она была выработана еще древними рим­лянами) «разделяй и властвуй» принесло свои плоды.

С эпохи Великих географических открытий наряду с за­морскими экспедициями, которые снаряжались правитель­ствами Португалии, Испании, Англии и других стран для завоевания новых земель или торговыми компаниями для извлечения выгоды, началась деятельность «авантюристов», занимавшихся попутно морским разбоем. Они находились под явным или тайным покровительством властей, за что вносили в казну значительную часть добычи (42, Гл.4). Следует отме­тить деятельность английских пиратов, подрывающих моно­польное испанское могущество на морях своими внезапными нападениями на караваны галеонов, которые возвращались в Испанию с ценными грузами золота, серебра и всевозмож­ными колониальными товарами. Помимо этого они соверша­ли отчаянные налеты на маленькие гавани и форты, находя­щиеся на побережье Центральной и Южной Америки. В ходе таких корсарских рейдов «авантюристы» или погибали, или неслыханно обогащались, причем они делились своей добы­чей с вельможами, министрами и с самой королевой Елиза­ветой, принимавшей негласное участие в снаряжении пират­ских экспедиций (239).

Британские пираты XVI -XVII вв. своей основной базой в Англии считали порт Плимут, откуда отправлялись в Ат­лантический океан флотилии «морских псов», не дающих житья дряхлеющему испанскому льву. Город процветал за счет морского разбоя, огромная гавань была занята больши­ми и малыми кораблями, склады были переполнены ценней­шими товарами самого различного происхождения. Плимут­ские негоцианты в качестве пайщиков пиратских компаний торговали оптом и в розницу всеми товарами обеих Испании: гвоздикой, шелком, бразильским деревом, амброй, старыми испанскими винами и сахаром. В темных лавках, располо­женных вблизи плимутской гавани, по сходной цене можно было приобрести золотые кольца, снятые с убитых испан­цев, бархатные и шелковые платья с плохо замытыми следа­ми крови (239).

За счет пиратского промысла кормились сотни комиссио­неров, факторов и мелких скупщиков награбленного добра; процветали и богатели кабатчики, содержатели веселых до­мов и воровских притонов. И если судили и отправляли на виселицу нищих, бродяг и воровато знаменитые мастера пиратского промысла пользовались знаками уважения и поч­тения со стороны судей и шерифов. Ведь сами короли зачас­тую были с ними на дружеской ноге, возводили их в дворян­ское достоинство, назначали в состав королевского общества, возводили в разряд национальных героев за отличия в вой­нах. В их число входили сэр Френсис Дрейк, сэр Уолтер Рели, сэр Томас Кэвендиш, Джон Девис, Уильям Дампир, Генри Морган и др. (69, 57).

Английские пираты и корсары действовали, в основном, в водах Атлантического океана, омывающих берега Амери­ки, находившихся в испанском владении. Об их жизни по­вествует А.Эксквемелин в своей знаменитой книге «Пираты Америки». Кстати, он сам был пиратом, и поэтому со знани­ем дела излагает их быт и нравы. Он пишет: «Захватив ко­рабль, команда решает, передавать ли его капитану. Если захваченный корабль лучше их собственного, пираты пере­ходят на него, а свой сжигают. После того как корабль за­хвачен, никому не дается право грабить имущество, пося­гать на товары в его трюмах. Вся добыча - будь то золото, драгоценности, камни или разные вещи - делится впослед­ствии поровну. Чтобы никто не захватил больше другого и не было никакого обмана, каждый, получая свою долю до-, бычи, должен поклясться на Библии, что не взял ни на грош больше, чем ему полагалось при дележке. Это касается как золота, серебра, драгоценностей, так и шелка, льна, хлопка, одежды и свинца. Того, кто дал ложную клятву, изгоняют с корабля и впредь никогда не принимают. Пираты очень друж­ны и во всем друг другу помогают. Тому, у кого ничего нет, сразу же выделяется какое-либо имущество, причем с упла­той ждут до тех пор, пока у неимущего не заведутся деньги» (317, 61-62).

Одно из самых любимых занятий пиратов - это стрель­ба в цель и чистка оружия, которое (ружья и пистолеты) у них является поистине великолепным. К ним имеются пат­ронташи с пулями и порохом, достаточные на тридцать вы­стрелов: пираты никогда не расстаются с оружием и поэтому их никогда нельзя застать врасплох. Если же они останавли­ваются где-либо на продолжительное время, то стремятся отправиться на поиски приключений. Среди пиратов име­лись такие, кто веселился на добытые деньги, пил и разврат­ничал, пока они не кончались. «Некоторые из них умудря­ются за ночь прокутить две-три тысячи реалов, так что к утру у них не остается даже рубашки на теле. Я знал на Ямайке одного человека, который платил девке пятьсот реа­лов лишь за то, чтобы взглянуть на нее голую. И такие люди совершают много всяческих глупостей. Мой бывший госпо­дин частенько покупал бочонок вина, выкатывал его на ули­цу, выбивал затычку и садился рядом. Все шедшие мимо должны были пить вместе с ним - попробуй не выпить, если тебя угощают под ружейным дулом, а с ружьем мой господин не расставался. Порой он покупал бочку масла, вытаскивал ее на улицу и швырял масло в прохожих прямо на одежду или на голову» (317, 74).

У пиратов Америки были свои собственные законы, со­гласно которым они вершили суд над совершившими про­ступки. Если кто-нибудь из них вероломно убил своего сото­варища, то его привязывают к дереву и предлагают ему са­мому выбрать того, кто его умертвит. В случае, когда пират не нападал на своего вооруженного противника сзади, пира­ты прощали убийцу. Среди них очень легко завязывались дуэли, что служило развлечением для собравшихся их пос­мотреть. Когда пираты захватывали корабль, то пленных высаживали при первой же возможности, оставляя себе не­скольких человек на продажу или для прислуживания (после двух-трех лет добросовестной службы их иногда отпускали).

Для нравов пиратов характерно то, что при наборе эки­пажа оговаривались доля пирата в добыче и компенсация за понесенное увечье в бою. В качестве примера можно привес­ти договор, заключенный в 1385 г. Балтазаром Коссой, где, в частности, говорилось: «Все добытое в операциях - будет немедленно делиться на четыре части. Две из них будет по­лучать экипаж, четверть пойдет моим верным и храбрым друзьям - Ринери, Джованни, Ованто, Берардо и Биордо. Последнюю четверть буду получать я, как капитан корабля и руководитель операций. Если в нашей операции кто-то потеряет глаз, он получит компенсацию в 50 золотых цехи­нов, дукатов или флоринов, или 100 скудо или реалов, или 40 сицилийских унцир. Или, если он это предпочтет, - одно­го раба мавра...» (69, 119). Подписывая договор, пираты кля­лись в его соблюдении и в подчиненности капитану на Биб­лии. В целом, можно сказать, что нравы пиратов были доста­точно суровые, и их нарушение каралось весьма жестоко.



Раздел 26. Крестьянство: Восток или Запад?



Все познается в сравнении, и поэтому нравы русского крестьянства лучше всего высвечиваются при их сопос­тавлении с нравами восточного и западного крестьянства. Ведь не секрет, что в нашем представлении до сих пор про­скальзывают высокомерные нотки в отношении русского мужика. Исследователь культуры русских крестьян XVIII- XIX веков М.Громыко пишет: «Случилось так, что в своем высокомерном отношении к крестьянину, к его возможнос­тям, иные современные деятели, хотя и провозглашали себя выразителями народных интересов, оказались в одном ряду с худшей частью надменных аристократов или ограничен­ных чиновников старой России, презрительно поджимавших губы в адрес простого мужика. Именно с худшей частью, потому что не только лучшие из дворян восхищались кресть­янскими сметливостью в хозяйстве или художественным творчеством, но даже средние помещик и чиновник, обла­давшие здравым смыслом, считались с крестьянским опытом и обычаем» (71, б). Сопоставление нравов русского, турец­кого, японского и французского крестьянства феодально-аб­солютистской эпохи весьма поучительно, позволяя более объ­емно представить фигуру крестьянина в ее многомерности. Османская Турция слагалась из территорий четырех ти­пов, а именно: регионы, управляемые непосредственно (Ана­толия, Румелия и некоторые другие провинции); регионы типа Египта, Мекки и Медины; провинции Румыния, Семиградье и пр.; протектораты, к которым относились вассальные государства Арабского полуострова и крымских татар. В наиболее чистом виде быт и нравы турецкого крестьянства проявлялись в Анатолии, где, в отличие от остальных реги­онов империи, крестьяне выплачивали десятину (это относи­лось к мусульманам) деньгами или натурой с произведенно­го продукта. Естественно, существовали налоги на заключе­ние брака, на холостяков и др.

Все существование анатолийского крестьянства связано было с возделыванием земли, принадлежащей крупным фе­одалам-землевладельцам, получившим ее от султана. Эта земля на принципе долговременного владения передавалась крестьянским семьям, которые взамен обязаны были во вре­мя войны выставлять солдат, воюющих под началом феода­ла. Землю мог получить во владение сын умершего арендато­ра или его близкие родственники за небольшую оплату. В случае отсутствия наследника землю передавали кому-нибудь чужому; если же никто из крестьян не хотел воспользоваться ею, то ее можно было передать жителям другой деревни, од­нако местные сельские общины имели достаточно силы, что­бы этого не допустить. Следует иметь в виду то немаловажное обстоятельство, что правительственные чиновники стремились максимально ограничить свободное перемещение крестьян - существующие правила привязывали их к возделываемой зем­ле, \"поддерживали старые обычаи (340, 154-155).

Размеры земельных владений определялись тем, какой участок можно было обработать парой волов за день. Все члены крестьянской семьи занимались хозяйством, после смерти главы все имущество переходило к его детям. Стар­ший сын принимал на себя обязанности отца, касающиеся прежде всего заботы о женщинах семьи, землю же делили. В силу этого возникало множество малых и экономически сла­бых хозяйств. Дочерям доставалось наследство в два раза больше, чем невесткам, причем они должны были оставаться в полученном хозяйстве, которым управляли их мужья. При заключении брака у кади между лицами, чьи земельные участки находились рядом, они могли быть объединены в один, что увеличивало урожайность. Арендаторы должны были изве­щать своих феодальных хозяев обо всех произошедших из­менениях, но не было случая, чтобы какая-то семья произ­вольно была лишена земли, находящейся в собственности султана, если она соблюдала агротехнику и платила налоги. Если же арендатор не занимался хозяйством как положено, то на него накладывали штраф, пропорциональный размеру земельного надела, а после трех лет плохого хозяйствования его лишали этого надела.

Большая часть сельского населения проживала в горис­той местности, вдали от дорог и имела спорадические кон­такты с внешним миром. Поэтому, находясь в таких услови­ях, замкнутые в себе крестьянские общины почти всем обес­печивали себя сами. Все хозяйственные орудия (плуги, бо­роны, сани и пр.) производились на месте, в основном из дерева. Овцы и козы давали не только молоко, из которого вырабатывались продукты, составляющие вместе с овощами пищу крестьян, но и кожу и шерсть, идущие на изготовле­ние одежды, обуви, шатров, ковров, пледов и мешков. Кресть­яне (и горожане) очень хорошо обращались со своими жи­вотными; и хотя время от времени забивали их на мясо, а также использовали на тяжелых, монотонных работах, од­нако весьма редко к ним относились жестоко и даже самые бедные заботились о них не меньше, чем о своих детях. Су­ществовало много хозяйств, занимающихся выращиванием племенных животных, хватало также квалифицированных ветеринаров. Особо заботились о конях - они не знали ни крика, ни битья, на ночь их укрывали шерстяными одеяла­ми, а владельцы скакунов прекрасно разбирались в «генеа­логии» жеребцов.

Дома крестьян представляли собой, по сути, выкопанные на склонах холмов ямы, извлеченную землю использовали для возведения стен и покрытия крыши, которая зарастала травой. В результате оставался видным только вход, а на поросшей дерном крыше паслись овцы и играли дети. Часть дома предназначалась для женщин и находилась в глубине, а конюшня и овин примыкали к переднему, главному поме­щению, обогревая его зимой теплом животных. Внутри, как во всех турецких домах, вещей было мало - пара диванов с одеялами, одежда, все же остальные вещи находились в ко­жаных торбах; полы были устланы шерстяными коврами. Помещения блистали чистотой, особое внимание уделялось той комнате, где обычно обедали. Принимая пищу, члены семьи сидели «по-турецки» на полу; меню же их составляли хлеб с солью, лук, чеснок, огурцы, йогурт, сыр и сушеные или све­жие овощи. Баранину или курицу с рисом подавали в особых случаях; редко лакомились сладостями и напитками: щербе­том, виноградным соком и водой с медом или сахаром.

Так как Анатолия формально была мусульманской, то местная народная религия была пронизана домусульмански-ми верованиями, обрядами. «Независимо от этих языческих пережитков, - отмечает Р.Льюис, - в некоторых районах было сильно влияние различных мусульманских сект. Как в городах, в провинции большой популярностью пользовался орден дервишей-бекташитов, чьи обряды совершались пуб­лично в атмосфере радости и доброжелательства; в некото­рых деревнях весьма живы были традиции мевлевитов» (340, 160). В начале нового года в некоторых районах праздники отмечали траурными шествиями, а в деревнях с шиитскими: традициями (напомним, что турки в основном были сунни­тами) инсценировались представления, показывающие му­чения Гуссейна, которые сопровождались дикими танцами нередко заканчивались кровопролитием.

Деревенские увеселения, в общем, отличались простотой: крестьяне устраивали развлечения, практически состоящие из местных танцев и иногда театральных представлений, где женские роли исполняли мужчины. Эти увеселения приуро­чивались к таким семейным праздникам, как рождение ре­бенка, обряд обрезания и свадьба, а также к празднествам, отмечающим смену сезонов года, начало или конец некото­рых сезонных работ и т.д . Когда заканчивалась пора до­ждей, ребята с зажженными фонарями в сопровождении музыканта обходили дома с пением и танцами, а иногда в открытые двери вносили фонари, символизируя приход Солн­ца; другие празднества устраивали в связи с окончанием убор­ки урожая и наступлением зимней поры - исполнялись тан­цы, символизирующие смерть и воскресение к жизни, или начало нового годового цикла. К этому следует прибавить еще сельские ярмарки, организованные в большинстве окру­гов и имеющие весьма давние традиции. Так как крестьяне прибывали на них издалека, то они длились не меньше трех дней - как правило, целую неделю и больше. Охрану этих необычных для условий деревенской жизни больших скоп­лений народа от возможных нападений грабителей несли солдаты, специально для этого присылаемые властями. На таких привлекательных выставках сельскохозяйственных продуктов и изделий местных ремесленников выступали груп­пы танцоров и ставились драматические представления.

В местных танцах не только сохранялась фольклорная традиция, они представляли собою ту форму искусства, ко­торому крестьяне уделяли наибольшее внимание. И если тан­цующий из какой-либо групп замечал, что другой танцую­щий превосходит его своим мастерством, он уступал ему место. Существовало множество разнообразных танцев: одни ис­полнялись шеренгой, другие полукругом, держась за руки или за плечи, а иногда несколько танцующих исполняли та­нец одновременно, но отдельно, не обращая внимания друг на друга. Женщины и мужчины танцевали отдельно; там же, Где исполняли танец вместе, им запрещалось касаться друг друга, они держались за концы платочков. На танцы одевали самые лучшие одежды: женщины облачались в сва­дебные платья, опоясывались серебряным поясом, а голов­ной убор украшали золотыми монетами; мужчины танцева­ли в вышитых жилетах, опоясанных кушаком, за который затыкали украшенный драгоценными каменьями кинжал, а шаровары подвязывали под коленами, чтобы было легко танцевать; и мужчины, и женщины обувались в чувяки, сши­тые из мягкой кожи. Танцы сопровождались песнями и му­зыкой; исполнялись также и религиозные танцы, доводящие участников до самозабвения. «Танец был всеохватывающим явлением, - отмечает Р.Льис, - своими корнями уходя­щим в незапамятные времена; возникшие из языческих ри­туалов танцы содержали в себе давно забытые элементы экзорцизма и выражали поклонение силам природы» (340, 163). Ислам безуспешно пытался искоренить эти древние танцы - крестьяне просто игнорировали его предписания и культи­вировали именно эти танцы, протестуя таким образом про­тив подобных запретов. Можно сказать, что для нравов ана­толийского крестьянства характерен определенный синкре­тизм, когда языческие и мусульманские элементы перепле­тались в обыденной жизни.

Свои нравы присущи японским крестьянам, чьей основ­ной функцией является выращивание риса для самураев, возделывание хлопка и выделка шелковых изделий (325, 50 - 61). Не случайно Тоётоми Хидаёси, этот японский Иван Грозный, осуществил земельную реформу, чтобы резко уве­личить производство риса, которым выдавалось жалованье всем чиновникам, придворным и самураям. И самое инте­ресное состоит в том, что урожай риса после проведения в жизнь жесткими методами аграрной реформы заметно вы­рос. В социальном плане произошла подлинная реставрация крепостничества в масштабах всей страны.

В соответствии с реформой крестьяне навечно прикреп­лялись к земле и должны были вести мелкое самостоятель­ное хозяйство, причем из них формировались сельские посе­ления с четко очерченными административными границами. Во главе этого поселения находился сельский староста, не­посредственно подчинявшийся феодальному чиновнику, ко­торый представлял интересы дайме. Весьма сильно было ограничено крестьянское самоуправление, у всех крестьян отобрали оружие (они были вооружены местными феодала­ми, чтобы участвовать в борьбе феодалов между собой; те­перь же с созданием централизованного государства, надо­бность в этом отпала). Для нашего изложения существенны те нововведения Тоётоми Хидаёси, которые оказали влияние на крестьянские нравы, а именно: «В самой деревне насаж­далась система коллективности ее жителей за неукоснитель­ное выполнение всех феодальных повинностей. Уже в это время зарождалась печально известная система пятидворок (гонингуми), с помощью которой в стране вводилась поваль­ная слежка за людьми, устанавливалась так называемая кол­лективная ответственность, по которой за малейшую про­винность кого-либо из крестьян наказанию подвергались все жители пяти соседних дворов, а в особых случаях и вся де­ревня. Отсюда - постоянная слежка соседей друг за дру­гом, доносы, которые всячески поощрялись феодальными властями. Добровольные и платные осведомители щедро воз­награждались» (106, 229 - 230).

В этом Тоётоми Хидаёси отнюдь не оригинален - как и все диктаторы, он, не полагаясь на одну только силу, стре­мился использовать весь арсенал методов и средств разобще­ния людей, чтобы держать всех в страхе. Так, еще задолго до него основатель китайской императорской династии Мин Чжу Юаньчжан (XIV в. н. э.) отдал распоряжение провести обследование населения, в результате которого оно все было разбито на стодесятидворки и десятидворки, чтобы было удоб­нее взимать налоги и контролировать всех жителей импе­рии. Для этого был издан указ, согласно которому стодесятидворка, десятидворка и соседи должны знать все друг о друге и доносить о подозрительных лицах и скрывающихся от властей. В противном случае все они наказываются как за соучастие в преступлении: «Если в стодесятидворке среди ста семей все же окажется скрывающийся, если эти семьи не донесут на него, а соседи и родственники не схватят его и если этот скрывающийся совершит неправильные поступки в общественных местах, городах или поселках, то такой пре­ступник подлежит аресту властями и подвергается казни, а соседи по стодесятидворке и десятидворке отправляются в ссылку» (297а, 177 - 178). Доносчики же получали награду и славу. Атмосфера всеобщей подозрительности и шпионо­мании порождает нравы, когда донос и клевета считаются чуть ли не высшими добродетелями, а честность, доброта и порядочность рассматриваются как признаки слабости и не­удачливости человека. Культивирование подобного рода нравов в конечном счете задерживает развитие общества и ведет к деградации культуры. «История, к сожалению, - отмечает А.Искандеров,  - наказывает не самых диктато­ров, которые к тому времени в силу естественной смерти или иных объективных причин уже часто сходят с исторической сцены, и не тех кто делал диктатора диктатором, безбожно раздувая кадило личной власти, а само общество, ибо все эти необходимые атрибуты деспотического режима и поли­цейского государства лишают общество динамического раз­вития, обрекая его на социальную, экономическую и куль­турную отсталость» (106, 230). История свидетельствует, что развитие Японии задержалось на долгие годы как раз в силу существования такой системы тотального контроля над всем населением страны и поощрения такого рода нравов.

Следует отметить, что Тоётоми Хидаёси удалось к концу своего пребывания у власти уложить жизнь японского крестьян­ства в прокрустово ложе жестких феодальных законов и добиться строжайшей регламентации всего уклада крестьянского быта. Пришедший на смену правлению Тоётоми Хидаёси ре­жим Токугава стремился осуществить следующий идеал общес­тва: «Он представлял модель экономики принципиально зем­ледельческого общества с минимальной торговой деятельностью, где самураи властвовали, крестьяне производили материаль­ные блага, а купцы занимались распространением этих благ» (330, 166). Однако данный идеал оказался неосуществимым уже в момент своего появления, ибо он был анахронизмом. И тем не менее сегунат проводил «реформы», суть которых со­стояла в том, что на крестьянство хлынула лавина законов, ограничивающих его достаток, и постановлений, противодей­ствующих плохой обработке земли. Наряду с этим ученые-конфуцианцы настаивали на возвращении страны к идеаль­ному земледельческому хозяйству.

Во все время существования режима Токугава не исчеза­ло ностальгическое видение общества, в котором самураи делили бы с крестьянами простую жизнь в Деревне. Новое объединение сословия-класса самураев и крестьянства поз­волило бы самураям воскресить боевой дух и добродетель умеренности, ибо им хватило бы части употребляемого ими риса. И крестьяне тогда вздохнули бы с облегчением, осво­божденные от тягот налогов и находящиеся под патерналист­ской опекой самураев. Сюда прекрасно вписывалась сущес­твующая в японском обществе весьма разветвленная система кровного родства - клановая организация. Члены одного клана вначале все жили в одной деревне, затем клан стал охватывать всю провинцию, хотя появление сословия саму­раев привело к изменению понятия клана. Жители одного региона находились под властью главы клана, ответственно­го за все. Вот почему на такой политике «возвращения к земле» настаивали дайме, они предпринимали даже единич­ные попытки воплощения ее в жизнь, особенно те, чьи подо­печные оказались в трудной финансовой ситуации, Однако вся совокупность условий, господствующих в Японии, воз­действовала в противоположном направлении, к экономи­ческой дифференциации и коммерциализации.

Когда наступила эра Мейдзи и клановая система была от­менена, тогда люди стали всё чаще перемещаться из деревни в деревню и из провинции в провинцию, в крестьянском сооб­ществе стали развиваться ремесла и промыслы, которые за­частую ничего общего не имели с земледелием. Деревенская семья стала охватывать не только кровных родственников, но и лиц, занимающихся теми же профессиями и родом деятель­ности. В результате японская семья была скорее социальной группой, чем состоящей из кровных родственников семьей; к ней относились также слуги и «клиенты». Понятно, что япон­ская сельская семья была гораздо многочисленнее семьи, опи­рающейся на кровнородственные связи. Она заботилась об общем благе, каждый ее член участвовал в коллективной дея­тельности, приносящей доходы или потери.

Именно семья играла значительную роль в заключении брака, причем в крестьянской среде женились и выходили замуж по любви (в отличие от горожан и представителей аристократии, где любовь считалась чем-то лишним). Инте­ресно отметить, что в крестьянских семьях существовал фак­тически матриархат, так как женщины трудились наравне с мужчинами, занимались торговыми операциями, кормили шелкопрядов и пр. (329, 134). И, наконец, следует отме­тить, что японские крестьяне (как и представители других сословий) всегда были веселыми людьми, даже в минуты неудач они пользовались любым свободным временем, что­бы удовлетворить какую-нибудь из своих склонностей. Тра­диционный японец часто любит смотреть различного рода спектакли; в целом, он не гоняется за плотскими удоволь­ствиями, в противоположность западному индивиду, кото­рых японцы конца XIX века считали «чувственными» су­ществами, он выше всего ставил эстетические наслаждения или удовольствия, вызываемые зрелищем или игрой, кото­рая требует быстрой реакции или ловкости; японский кресть­янин любил вкусно поесть и хорошо выпить, разумеется, в силу своих материальных возможностей. Рядовой японец редко мог позволить себе развлечения, ибо в большинстве случаев ему приходилось бороться с трудностями жизни, на что уходила почти вся его энергия.

С иными нравами приходится сталкиваться при знакомст­ве с образом жизни французских крестьян абсолиютистской эпохи. Прежде всего, в отличие от японского крестьянина, который на социальной лестнице находился выше сословия купцов и ремесленников (по крайней мере, формально), фран­цузский крестьянин в общественном мнении представал в не­человеческом облике. Уже во французской поэзии и поэзии вагантов оценка мужика является резко уничижительной и отрицательной. Во «Всепьянейшей литургии» ненависть ва­гантов к крестьянам находит самое откровенное выражение: «Боже, иже вечную распрю между клириком и мужиком посеял и всех мужиков господскими холопами содеял, подаждь нам... от трудов их питаться, с женами и дочерьми их баловаться и о смертности их вечно веселиться». В «грамма­тическом упражнении» вагант склоняет слово «мужик» та­ким образом: «... этот мужик, этого мужлана, этому мерзав­цу, эту сволочь...» и далее в подобном же роде, и в един­ственном, и во множественном числе. В «Мужицком катехи­зисе» читаем: «Что есть мужик? - Существительное. - Ка­кого рода? - Ослиного, ибо во всех делах и трудах своих он ослу подобен. - Какого вида? - Несовершенного: ибо прежде, чем петух дважды крикнет, мужик уже трижды об­гадится...» (73, 21). Из этих фрагментов французской литературы видна ненависть к крестьянам, которых считают нелюдями, стоящими вне морали и вне культуры. Такого рода установка французской литературы раннего средневе­ковья сохранится и в дальнейшем.

Упоминавшийся выше Л.Февр отмечает, что и в XVI сто­летии сам крестьянин чувствовал себя ближе к животным, нежели к людям: «Это масса бедняков, обездоленных, отста­лых, невежественных, тех, что много работают и страдают, кого едва отличают от скотины и кто сам зачастую испытыва­ет больше братских чувств, живя среди скотины, чем при об­щении с себе подобными» (291, 337). Эти бедные крестьяне, лишь слегка обтесавшиеся в силу того, что ходили в школу, где сносили побои сельского полуграмотного священника и научились с грехом пополам служить мессу и твердить молит­вы из требника, ежедневно посещали церковь. Они стоят на богослужении в полинявшей от многих стирок одежде, устав­шие от тяжелой работы и погрузившиеся в мир грез и мечта­ний. Они крестятся потому что так положено, становятся на колени и поднимаются с колен, слушают краем уха песнопе­ния и молитвы, и в то же время их мысли блуждают в полях и лесах, где у дуба Фей с прохладным источником ночью собираются пить воду сказочные драконы, покрытые медной чешуей и осыпанные жемчужными каплями. В глубине души они хранят память о языческих культах и верованиях, не­смотря на массированную обработку их сознания католичес­кими проповедниками: «Могучие потоки народной религии природных сил, стихийного пантеизма текут через все средне­вековье - не будем об этом забывать - и через все Возро­ждение. Людей, которые дали этой религии соблазнить себя, увлечь, утянуть невесть куда, - таких людей христианство обогатило, наверное, одним представлением о Дьяволе - этом противобоге негодяев» (291, 337-338). Языческие верования живут в сердцах французских крестьян, подпитывая древние коммунистические идеи.

И сама социальная действительность тоже способствует этому - ведь французского крестьянина давят громадные налоги, десятина «обычная» и «необычная», он страдает от ущерба, наносимого охотой дворянина на его полях, от при­дирок и злоупотреблений правосудия. Крестьянин стремит­ся отстаивать свое право на воду и дерево, на рыбу речную и дичь полевую, на лес с пчелами и зверями. Неудивительно, что крестьяне собираются на тайные сходки, где зарождают­ся несметное число бунтов, подавляемых чуждым им миром.

Для нравов французских крестьян рассматриваемой эпо­хи характерна своеобразно понятая религиозность. О ней Л.Февр пишет следующее: «Религиозность заключалась в том, чтобы, находясь в церкви, читать одну за другой молитвы, перебирать четки, пока священник совершает богослужение. Это значило строго поститься в Великий пост, в другие пост­ные дни; не работать по воскресеньям и в дни праздников; молиться ежедневно; два или три раза в жизни совершить паломничество, близкое или далекое; лучше всего наперекор всем стихиям добраться до Святой Земли - не страшась ни пиратов, ни турок, ни штормов» (291, 334-35). Вообще, в сердце французского крестьянина (как и у других предста­вителей третьего сословия) заложено стремление к стран­ствиям, замешанное на старой закваске бродяжничества и крестовых походов.

Семейная жизнь крестьян той эпохи характеризуется не­определённостью отношений между родителями и детьми. Во всяком случае ясно одно - исследователям ничего неиз­вестно о господствовавших чувствах в семье. Жизнь была тогда весьма суровой, на крестьянина обрушивалась масса несчастий и злоключений; чтобы перенести различного рода напасти, он должен был иметь толстую кожу, дубленую шкуру (в прямом и переносном смысле). Возможно, что за грубой внешностью скрывались родники нежных и тонких чувств; однако наша ретроспективная история чувствований исхо­дит из регистрации внешних проявлений эмоций и чувств крестьян. «А то внешнее, что мы наблюдаем в XVI веке, - подчеркивает Л.Февр, - часто беспощадно и сурово. В семье умирает ребенок, два ребенка, пять детей в нежном возрас­те, унесенные неведомыми болезнями, которые не умеют от­личить одну от другой, которые никто не умел тогда ни рас­познавать, ни лечить; сухое свидетельство из семейной кни­ги, просто дата, сообщение о факте, после чего автор записи, отец, переходит к какому-нибудь более значительному собы­тию: сильные заморозки в апреле, уничтожившие надежду на хороший урожай, или землетрясение - предвестник ве­ликих бедствий?» (291, 296). Перед нами только констата­ция факта о смерти детей и ничего больше, что может свиде­тельствовать о неразвитости чувств.

О суровых и жестоких нравах того времени говорят сле­дующие фактические данные о взаимоотношениях детей и родителей, проявлявшихся в экстремальных ситуациях.

Обычно жену крестьянина в деревне почитали за доброде­тель, уважали за женскую плодовитость и иногда хвалили за хозяйственные таланты. Однако если она умирала, оста­вив супругу очень мало детей (не более пяти-шести), то он сразу же женился вновь, чтобы иметь не менее дюжины де­тей. И когда женщина-крестьянка, которая осталась тоже без мужа, выходила снова замуж, то для ее детей, как пра­вило, это означало бездомную жизнь. Они вынуждены были уходить из дома, поступать в услужение или заниматься не­надежным и опасным нищенством на дорогах. Обычно эти дети забывали даже имя своей матери, в памяти у них оста­вались имена двух или трех братьев и сестер; все остальные родственники просто-напросто не существовали для них. Для таких поистине диких нравов, согласно нашим привычным меркам, характерно отсутствие привязанности к семейному очагу, отчему дому, родственникам.

Очевидно, эти нравы вырастали из условий существова­ния французских крестьян, чья жизнь по мере укрепления абсолютистской власти все более ухудшалась (все время уве­личивалось налоговое бремя). Крестьяне, например, в основном жили в деревянных хижинах, отапливавшихся «по-черному», без трубы и окон (окна ведь облагались нало­гом), одевались в грубую домотканую одежду, в зимнюю стужу надевали тяжелую деревянную обувь - сабо. Только небольшая группа крестьян позажиточней выделялась в их среде, однако и они стонали под прессом налового бремени. Об условиях жизни французских крестьян XVIII столетия говорится в письме епископа Масильона, отправленном им в 1740 г. из Клермона в провинции Овернь министру Людови­ка XV Флери: «Народ в наших деревнях живет в чудовищ­ной нищете, не имея ни постели, ни утвари. Большинству около полугода не хватает их единственной пищи - ячмен­ного или овсяного хлеба, в котором они вынуждены отказы­вать себе и своим детям, чтобы иметь, чем оплачивать нало­ги... Негры наших островов бесконечно более счастливы, так как за работу их кормят и одевают с женами и детьми, тогда как наши крестьяне, самые трудолюбивые во всем королев­стве, при самом упорном труде не могут обеспечить хлебом себя и свои семьи и уплатить причитающиеся с них взносы. Если в этой провинции находятся интенданты, говорящие иным языком, это значит, что они пожертвовали истиной и своей совестью ради презренной карьеры» (108, 297). И хотя во всех провинциях Франции положение было столь катас­трофическим, ибо были провинции и позажиточнее, несо­мненна нищета крестьян и беспросветность их существова­ния, порождающая весьма жестокие и дикие нравы.



Раздел 27. В рабоче-мастеровой среде: Восток или Запад?



Заслуживает внимания и рассмотрение в плане сравне­ния нравов ремесленников и рабочих Востока и Запа­да, что позволяет лучше понять особенности жизнедеятель­ности этого социального слоя в условиях монархического строя. Начнем, как не раз уже случалось, с описания быта и нравов ремесленников и мастеровых Османской империи. Сразу же заметим, что в ней почти каждый мужчина занимался какой-нибудь профессиональной деятельностью: торговля, земледе­лие и ремесло или свободная профессия в сферах теологии, права или медицины. Даже среди самых богатых мало было таких, кто прожигал жизнь исключительно в море наслажде­ний, - большинство из них выполняло функции высших го­сударственных чиновников и к тому же энергично занималось устройством собственных имений. Занятие каким-либо ремес­лом считалось похвальным до такой степени, что даже сам султан должен был владеть одним из множества ремесел. Мехмед 1 изготавливал тетивы к лукам; Мехмед II был завзятым садоводом; Селим I и Сулейман I были золотых дел мастера; Мурад III слыл специалистом по выработке наконечников к стрелам, а Мехмед IV был поэтом и даже приказы для войска писал стихами и т. д. Иногда султаны преподносили в пода­рок лицам, прибывшим во дворец, какую-нибудь мелочь соб­ственного изготовления; смысл здесь состоял в том, что факт занятия султаном деятельностью, которая была повседневным хлебом большинства его подданных, подчеркивал достоинство труда и выражал поддержку религиозной и социально-профессиональной функции цехов.

Если попытаться перечислить все отрасли и профессии, то список этот не имел бы конца; во всяком случае, каждый, кто хотел работать, мог найти подходящее для себя занятие. Несмотря на это, возможности свободного выбора той или иной профессии были небольшими из-за ограничений, нала­гаемых цехами. «Ведь житель Османской Турции, - под­черкивает Р.Льюис, - обязан был подчиняться прежде все­го своему цеху, затем религии и только в третью очередь султану, или государству, так что просто невозможно пере­оценить роль, которую играли в структуре турецкого общес­тва цеха» (340, 136). Авторитет цехов был непоколебим, а так как они обладали полной самостоятельностью в ситуа­ции, когда большинство городов и деревень в хозяйственном плане было самодостаточным, то они оставались относитель­но независимыми от всяких изменений политической приро­ды, происходящих в империи. Эталоном для цехов служило рыцарское братство «ахи», объединяющее сильных духом холостых мужчин, которые выбирали предводителя и отда­вали ему все свои доходы; эти деньги расходовались на про­корм и иные нужды членов братства. В османские времена уже только кожевники, шорники, портные и галантерейщи­ки были объединены в аутентичное братское ахи. Остальные же братства утратили свой квазирелигиозный характер и превратились в некие профессиональные союзы, отдельные для каждого ремесла.

В начале XVI века был сформулирован полный свод пред­писаний, касающихся места работы и используемых члена­ми цеха инструментов. Определенное число ремесленников обладало правом заниматься данным ремеслом в четко опре­деленном районе, установлено также было количество лавок и торговых предприятий, которые могли функционировать в этом месте. Ремесленник мог получить двоякого рода свиде­тельство, или «гедик»: одно разрешало заниматься ему своей деятельностью без территориальных ограничений, другое же выдавалось только тем, кто занимался своей деятельностью постоянно в определенном месте, т. е. имел лавку или лоток. Если ремесленник хотел обеспечить за собой право выпол­нять свою работу в определенном месте длительное время, то он обращался в цех для регистрации инструментов и из­делий, которые записывались в соответствующий реестр, а ему выдавалось свидетельство, гарантирующее права. В слу­чае пожелания ремесленника передать свои права кому-либо другому, хотя бы даже сыну, требовалось снова специаль­ное разрешение; когда же он желал перебраться в другой город или на соседнюю улицу, тогда необходимо было обно­вить лицензию.

Власти Османской империи с самого начала противились такого рода ограничениям, однако цеха настояли на своем, утверждая, что они должны охранять права своих членов. В этом духе своеобразного патернализма было сезонное опреде­ление максимально допустимых цен на изделия. Во времена, когда данная отрасль ремесла процветала, выдавалось много гедиков, в случае же уменьшения спроса на данную группу изделий сокращалось количество гедиков, и тем самым умень­шалось количество действующих ремесленников. Этим дости­гался эффект предотвращения условий, стимулирующих по­явление конкуренции. Одновременно весьма точно были очер­чены область и вид продукции в отдельных отраслях ремесел, причем цеха негативно относились к любым инновациям и не. допускали изменения установленных образцов, они заботи­лись о порядке, дисциплине и высоком качестве изделий и создавали среди цехового братства чувство профессиональ­ной солидарности. Так, лавочники, которые уже сегодня что- нибудь продали, часто отсылали следующего клиента к кол­леге, еще ничего не продавшему (340, 137).

Каждый цех располагал в городе помещением, в котором происходили собрания и диспуты его членов. Цеховой стар­шина сидел на возвышении, остальные рассаживались ниже, на полу, причем к участию в обсуждениях допускались только мастера. Некоторые дисциплинарные дела направлялись к кади, однако старались все дела решать в своем кругу. В связи с этим один из членов правления цеха, который дол­жен был исполнять приговор цехового старшины, имел кнут и палку, висевшие на стене для острастки всех. Ремесленни­ки, запятнавшие доброе имя цеха, лишались на время прав членов цеха или, в крайних случаях, исключались из него и тем самым действенно лишались возможности зарабатывать на жизнь достойным образом.

Правление цеха собиралось всегда в первую и третью пятницу каждого месяца и выслушивало информацию своих членов о всем случившемся, о том, что могло повредить их интересам. Принимались также доклады двух членов цеха, которым ранее давалось поручение исследовать материаль­ное положение ремесленников, обратившихся за помощью в цеховую кассу. Эта касса выполняла функцию фонда помо­щи, пополняемого еженедельно и ежемесячно и выделяюще­го средства частью на религиозные цели, например, на чте­ние Корана в мечети во время праздника рамазан и приобре­тение продуктов для нищих, частью на содержание каждого члена цеха, заболевшего или попавшего в трудную финансо­вую ситуацию. Цех покрывал расходы на погребение, если семья покойника не имела денег для этого, и выдавал креди­ты под один процент мастерам, желавшим открыть собствен­ное предприятие. Обычные обыватели также вносили вкла­ды в общую цеховую кассу, к помощи которой прибегали в необходимых случаях; некоторые горожане вносили деньги, если исполнилось какое-либо их желание, а также притека­ли средства от суеверных, а такими были почти все, ожида­ющих благоприятного для себя события. Из цеховой кассы можно было под низкий процент получить кредиты любому гражданину, их нее брались средства для решения таких местных проблем, как постройка дома после пожара или помощь сиротам.

Каждые десять-двадцать лет все цеха принимали участие в празднике; это действо совершалось на лоне природы в форме коллективной вылазки за город. Здесь на лотках вы­ставлялись изделия различных ремесел, причем некоторые из самых прекрасных преподносились в дар султану, пре­жде всего тогда, когда цеховое празднество совпадало с ка­ким-нибудь придворным праздником. Султан же зачастую присылал ответный подарок в виде серебряного или золото­го подноса, который получивший цех бережно хранил и выставлял на празднествах вместе с собственным драгоцен­ным подносом и другими дарами, преподнесенными в знак уважения и почтения властям цеха. Все расходы на празд­нества и официальные приемы покрывались не из цеховой кассы, а путем взимания налога с ремесленников.

Все отношения и нравы цехов оказывали сильное влияние на турецкое общество, придавая ему характер торговой циви­лизации (ведь без ремесленных цехов торговля не имела бы того широкого размаха, который был присущ Османской империи).

Теперь рассмотрим быт и нравы японских рабочих эпохи Мейдзи, весьма напоминающие образ жизни русских рабо­чих прошлого столетия. Среди японских рабочих довольно большой процент составляли дети и подростки в возрасте 17, 10 и 13 лет. Наряду с большими фабриками (с числом рабочих порядка 3000 человек), по всей стране были рассы­пано множество мелких предприятий. В Киото, отмечает Ж.Вейерси, в кварталах Нишиджин, где жили ткачи дорогих шелковых тканей, находилось более 4000 предприятий, пре­имущественно семейных; трудились, в основном, для дзайбацу Мицуи с его 30000 рабочих. «Внешний вид этих пред­приятий неказист; входные двери весьма узкие и настолько низкие, что можно удариться головой. Прихожую, где на татами гостям подается чай, украшают каллиграфически вы­писанные на золотой бумаге стихи; один цех, в нем около 20 работников и работниц. Предприятия почти такие же, как и в XVI веке, когда производство дорогих шелковых тканей размещалось в районе Нишиджин. Единственным источни­ком энергии является человек...» (353, 110 - 111).

На крупных фабриках условия труда мужчин, женщин и детей были страшными, ибо, пренебрегая распоряжением правительства, текстильные фабрики начинали трудовой день на рассвете и заканчивали его около 11 часов вечера. Работ­ницы, разделенные на две группы, трудились 12 часов с пе­рерывом на получасовой обед. Уставы предусматривали еще 15-минутный перерыв, но на практике его просто не соблю­дали, так как станки не останавливались. Независимо от та­кого удлиненного рабочего дня, фабрики и так напоминали настоящий ад. В порядке вещей были увечья, причем иска­леченные рабочие не получали никакой компенсации. После нескольких лет работы почти каждый рабочий приобретал какие-нибудь тяжелые заболевания, в основном, туберкулез и кожные болезни.

О нечеловеческих условиях труда на фабриках свидетель­ствуют рапорты и книги правительственных чиновников, а также заметки иностранцев. «Мерзости промышленного фео­дализма, - с возмущением писал В.Берар, - превращают в каторгу, в камеру пыток те японские фабрики, где шестилет-ние дети, девушки и женщины становятся рабынями только для того, чтобы обогащать каких-нибудь дайме нового типа, капиталистов и банкиров, и чтобы не отставать от европейской промышленности. На этой азиатской почве жестокое право вооружилось еще клыками и когтями; нигде больше в мире жизнь работников из народа, нежные тела детей и женщин не четверту­ются, раздираются, вымучиваются под механическими молота­ми или колесами машин, с такой жестокостью и беззаботностью при молчаливом одобрении правительства» (822а, 102).

Рабочие и работницы жили в так называемых «совмест­ных пансионах», где в одном доме толклись мужчины и жен­щины под неусыпным надзором фабричных надзирателей. Последние выступали в качестве хозяев этого дома, постав­ляли рабочим и работницам продукты и часто одалживали им деньги под высокий процент. Жизнь в этих коммуналь­ных домах была несколько легче, чем в фабричных кварти­рах, которые представляли собой общие спальни и были ок­ружены стенами, чтобы рабочие не могли сбежать. Чаще всего они размещались на территории фабрики или сообщались с цехами длинными коридорами. Выход жильцов находился под строгим контролем. На ночь спальни работниц запира­лись на ключ; некоторым из них за хорошее поведение раз­решалось после работы выйти на два-три часа по специаль­ному пропуску.

Семейные рабочие, если не имели своего жилья в городе или пригороде, вынуждены были довольствоваться наймом «жилого пространства» в одном из длинных домов, выстроенных с этой целью фабрикой, или сдаваемых владельцами домов. Шибушава Кейзо в своем произведении так описывает одно из этих се­мейных помещений: «Номер 3 квартала Такибана-хо в Кобэ за­нимают рабочие спичечной фабрики; это один из известнейших кварталов нищеты. В каждом доме имеется около двадцати ком­нат, каждая размером два метра на четыре. Большую часть мес­та занимают лежащие на полу три мата, татами... Маты для спанья обходятся в два сэна за сутки, поэтому семьи из пяти-шести человек спят только на двух матах» (329, 166).

Опытные и квалифицированные рабочие получали ми­зерную зарплату -она составляла в лучшем случае около 20 иен в месяц, а рабочий содержал семью из отца, матери и более двух детей. Из них он платил за жилье 2 иены, за рис 8 иен, две с половиной иены за древесный уголь печурки, за рыбу и овощи 3 иены. Остальные весьма скромные расходы шли на сакэ, табак, сахар, керосин для лампы, средства лич­ной гигиены, газеты... Немногие из рабочих могли отклады­вать хотя бы два сэна; в большинстве случаев рабочие трати­ли больше, чем зарабатывали, поэтому они вынуждены были занимать у хозяев фабрик и владельцев домов. Ситуация оказывалась безысходной и рабочий попадал в кабалу на всю оставшуюся жизнь. Следует иметь в виду, что уровень жизни и условия труда рабочих как в Европе, так и в Аме­рике были, в целом, такими, что им особенно не позавиду­ешь.

Образ жизни, в том числе быт и нравы, рабочих на Запа­де по сути ничем не отличался от образа жизни японских и русских работников. Это, очевидно, обусловлено общими за­кономерностями перехода от аграрного общества к индус­триальной цивилизации в ходе промышленной революции и становления капитализма. Вполне естественно, что изменил­ся и образ жизни с соответствующими нравами и бытовыми явлениями. Так, один из старых английских чулочных дел мастеров, вспоминая свое детство, которое пришлось на до-промышленную цивилизацию, писал: «Они (чулочники) жили в сравнительной легкости и изобилии, пользуясь пра­вом на выпас на общественной земле свиньи, домашней пти­цы, а иногда и коровы. У каждого из них имелся огород, бочонок домашнего эля, рабочая одежда, выходной костюм и масса свободного времени» (211, 158). В тон ему, только не жалуясь, а страстно обвиняя, звучит популярное четве­ростишие тех времен:



Закон тебя поставит на правеж,

Коль ты гуся в общине украдешь.

Но почему ж молчит законность вся,

Когда крадут общину у «гуся»?



Известно, что Англия в силу ряда исторических причин стала первой индустриальной державой мира, превратилась в «мастерскую мира» с первым на нашей планете классом обезземеленных рабочих. Бесконтрольное развитие молодой капиталистической системы характеризовалось невиданным обнищанием и страданиями ремесленников и рабочих. Мно­гие ремесленники вынуждены были расстаться со своим ре­меслом и либо попасть в работные дома, либо стать бедняка­ми, существуя на нищенское пособие, либо превратиться в рабочих, которые работали в адских условиях по 14 - 16 часов в день.

На многочисленных фабриках просто не было никакой охраны труда и здоровья рабочих, что признавал даже та­кой респектабельный журнал, как «Джельтменс мэгэзин». Он писал в 1782 году следующее об условиях жизни рабо­чих: «Они задыхаются от вредоносных газов в шахтах и рудниках или становятся жертвами ядовитых испарений во время обработки металлов, масел, порошков, жидких соста­вов и т.п. На фабриках они являют собой печальную гале­рею слепых, хромых, преждевременно одряхлевших астма­тических и увечных инвалидов или полуинвалидов, в кото­рых едва теплится жизнь...» (211, 160). Среди рабочих были и малолетние дети (начиная, с семи лет), причем сама их жизнь представляла беспросветное чередование тяжелого труда и короткого сна, нищенской же зарплаты едва хватало для поддержания скудного существования. Характеризуя семейные нравы пролетариата то» эпохи, Э.Фукс пишет о том, что в этой среде супружеская верность не подвергается искушениям: «Уже по одной той причине, что здесь, где приходится страшно работать для поддержания жизни, люди в короткое свободное время совершенно отупели и обессиле­ны» (295, 297). Сюда следует добавить, как уже отмечалось, страшное пьянство и грубость в отношениях между англий­скими рабочими.

Аналогичная ситуация сложилась и во Франции, где тоже нищета и страдания были присущи рабочим, крестьянам и батракам. Многие крестьяне XVIII столетия пытались по­полнить свой нищенский бюджет работой на «рассеянной мануфактуре», другие становились рабочими-сезонниками, уходя в города или оседая на местных предприятиях. «И если у рабочих-горожан, занятых на централизованных ма­нуфактурах, оставалась еще надежда на поддержку тайно­го, хотя бы запретного, союза, то в еще более жалком поло­жении оказывались крестьяне-рабочие рассеянных мануфак­тур: работая поодиночке или всей семьей у себя дома, отдан­ные во власть предпринимателя-скупщика, они прирабаты­вали гроши, позволяющие им как-то существовать после уп­латы королевских налогов и сеньоральных поборов, и еще почитали себя счастливыми, что, кроме нищенского земель­ного надела, в их собственности имеется станок» (108, 298). И вполне естественна та ожесточенность, с которой фран­цузские рабочие расправлялись с представителями господ­ствующего класса. Ведь Великая Французская революция 1789 года в определенной степени является порождением нравов угнетенных социальных слоев и групп. Можно ска­зать, что кровавая революция - следствие жестоких нравов низших слоев общества, сформированных недалекой поли­тикой эгоистичных высших слоев монархического строя.

И наконец, достаточно сильное влияние на нравы рабо­чих оказала индустриальная цивилизация - она убила красоту, что сказалось на взаимоотношениях полов. «Только слепой может не видеть убийственного уничтожения сохра­нившейся еще в народе физической красоты, - подчеркива­ет Э.Фукс, - производимого опустошительным действием чрезмерной и однообразной работы по обслуживанию капи­талистически эксплуатируемой машины» (295, 139). Исчез­новение эстетического начала из взаимоотношений индиви­дов влечет оскопление мира, который становится серым, что в свою очередь, делает жизнь серой и ведет к отуплению рабочих, формирует в их среде «безнравственные», жесто­кие и дикие нравы.



Раздел 28. На социальном дне: Восток или Запад?



С возникновением и развитием цивилизации общество ста­ло усложняться и дифференцироваться - появились высшие и низшие слои, образовалось социальное дно. В сфе­ре последнего существовали такие колоритные фигуры мар­гиналов, как куртизанки, воры, нищие, мошенники, плуты, бродяги и пр. И хотя социальное дно представляет собою почти универсальный феномен (исключение составляют от­дельные цивилизации, например, империя инков, где не было только что перечисленных маргиналов), оно приобретает впол­не определенную окраску в зависимости от социокультурной среды. Поэтому представляет особый интерес выявить инва­риантные и переменные характеристики этого феномена в его восточной и западной версиях, что позволит более рельефно увидеть картину его отечественного варианта.

Достаточно разнообразен мир социального дна в арабо-мусульманской цивилизации, несмотря на устремленность исла­ма к справедливому устройству общества. Следует заметить, что представители социального дна характерны, преимущес­твенно, для городской жизни с ее резкими контрастами между богачами и бедняками. Исследования средневекового арабско­го города показывают эту язву во всей ее «красоте»: «Очень многие в городах не находили никакого жилья и селились в шалашах на пустырях и окраинах города, устраивались на ночлег в мечетях (в первые века ислама это не возбранялось), ночевали в развалинах и даже в банях, где, как хорошо было известно, после захода солнца обитает нечистая сила. Армия поденщиков и бродяг, профессиональных нищих, карманни­ков и просто опустившихся безработных составляла дно боль­ших городов, любой из обитателей которого с удовольствием поменялся бы судьбой с домашними рабами, которые были каждый день сыты и имели крышу над головой» (194, 197).

Нравы социального дна арабо-мусульманской цивилизации привлекали внимание и интерес богатой и влиятельной вер­хушки горожан; поэтому данный социальный заказ нашел свое воплощение в таком специфическом жанре арабской литерату­ры, как макамы. По мнению отечественных исследователей В.М.Борисова и А.А.Долинина, они не имеют аналога в евро­пейской литературе и представляют собой сочетание свойств стихов и прозы, изысканной украшенной литературы и живой речи. В них ученый спор соседствует с рассказом о ловкой плутовской проделке, душеспасительная проповедь - с фри­вольным анекдотом, назидательные рассуждения - со злой сатирой, откровенно условная композиция - с достоверным отражением черт реальной жизни (3, 1987). Персонаж макам, Абу Зейд, относится к низам общества; через его похождения раскрывается мир большого арабского города, где процветала не только торговля, но и самое разнообразное мошенничество.

Абу Зейд, подобно прочим плутам и мошенникам, ненави­дит богачей и власть имущих, поэтому он обманывает и обира­ет прежде всего богатых купцов, судей и правителей. Иногда он не только обманывает, но прямо обличает их жестокость, несправедливость и сластолюбие, заступается за обиженных; однако Абу Зейд обманывает любого, кто подвернется ему под руку, даже своего друга. Он понимает, что его поведение дале­ко не безукоризненно, но оправдывает его необходимостью приспособиться к жестоким условиям своего времени:



«Ведь рок, человеку слывущий отцом,

Нередко прикинется жалким глупцом:

Незрячим родясь, беззаконья творит -

Так сыну грешно ль притворяться слепцом?» (3, 44).



Макамы отражают свое время в художественной форме, позво­ляя наглядно и вместе с тем обобщенно представить жизненные сцены. Соответственно и Абу Зейд не является некой схемой или маской сотесНа с!е1 агЬе, а личностью, чей характер неоднозна­чен: он не «плох» и не «хорош» - ему присущи человечность, ему свойственны и злые, и добрые поступки и нравы.

Красочный мир преступников и мошенников изображен в арабском средневековом плутовском романе «Жизнеописания Али-з-Зибака», частично вошедшем в знаменитые сказки «Тысяча и одной ночи». В центре его находятся проделки мошенницы Далилы, ее дочери Зайнаб, плутов Ахмада ад-  Данафа, Али-з-Зибака и других (253). Перед нами повествование о «войне плутов», о хитростях, которые устраивают друг другу различные «партии плутов». Однако не следует забывать, что повествования такого рода отражают действи­тельное положение восточных городов, где действовали «братства» плутов, или «молодцов». Обычно глава этих «молод­цов» зачастую исполнял обязанности начальника городской стражи или был тесно с ним связан, выплачивая ему опреде­ленную сумму. Правитель, как правило, тоже пользовался услугами предводителя «молодцов», так как тот, прекрасно зная всех представителей преступного мира и все их уловки, мог легко раскрывать преступления и ловить воров и грабите­лей. И как бы нам это ни казалось фантастическим и неверо­ятным, в действительности существовали такие ловкие и про­нырливые предводители различного рода «братств» плутов, шаек воров и банд грабителей, о чем свидетельствуют многие арабские средневековые исторические хроники. В этом нет ничего удивительного - все это вполне вписывается в мента­литет средневекового арабского горожанина «среднего клас­са»: будь хитер, ловок, смел, не будь разиней и не доверяйся слишком людям, и тогда, может быть, судьба будет к тебе благосклонна. Ну, как здесь не вспомнить нашего знаменито­го Ваньку-Каина, порожденного нравами русской действитель­ности эпохи Петровских реформ.

Свой колорит присущи нравам социального дна Японии про­шлых столетий, элементы которых до сих пор существуют в современной жизни. Именно в XVII столетие своими корнями уходят, например, нынешние гангстерские банды - якудза. Если воспользоваться набором образов-штампов, привычных для вос­приятия Японии иностранцами, то можно «выписать» следую­щую картину: японский пейзаж невозможно представить без горы Фудзи, японскую культуру - без икебаны, японскую промыш­ленность  без электроники, так и японское общество - без якудзы. Последние своим появлением обязаны бурно развиваю­щемуся Эдо XVII века, куда устремились тысячи крестьян, ре­месленников и самураев, не имеющие средств для своего сущес­твования. «Бурно строившийся Эдо действительно давал кресть­янам и самураям возможность заработать на существование, а особенно удачливым - разбогатеть. Крестьяне полагались на свои руки. Самураи, которых не до конца развратило тунеядст­во при княжеских замках, выбирали науки, изучение западных языков. Среди воинского сословия оказались, однако, и такие, кто сообразил: в кишащем пришлым людом Эдо не обязательно жить своим умом, можно жить и чужой глупостью. Бандзуин Тёбей был из их числа» (301, 5-6). Он не мог усвоить ни одной буквы и прежде всего букву закона, требовавшую честности в азартных играх, что дало ему возможность, открыв игорный дом, сколотить приличное состояние. Этот Тёбей и стал первым описанным в японской истории якудза, означающее самое пло­хое число 27 в японских картах. Ему принадлежит идея органи­зации принудительного труда, которая приносит неплохой до­ход. Однажды власти предложили Тёбею нанять рабочих для прокладки дорог в городе и его окрестностях и ремонта камен­ных стен Эдосского замка. Не обладая для этого хоть какими-нибудь навыками, он прибегнул к картам: обыгранные им неза­дачливые картежники на стройке отрабатывали долги и процен­ты на них. С тех пор посредничество при найме на работу вместе с азартными играми и букмекерством стало неотъемлемой частью доходов преступного мира Японии.

В середине XIX века развернулась первая гангстерская вой­на, причиной которой явился дележ территорий, на которых якудза в игорных притонах обирали рабочих-поденщиков. Дзи-ротё из города Симидзу, предводительствуя бандой гангсте­ров численностью в 600 человек, беспощадно вырезал группу соперников из соседней префектуры. Нынешние якудза испо­ведуют философско-людоедскую сентенцию Дзиротё: «Пис­толет холоден. Пистолет - это механизм. В нем нет персо­нификации, - так передают гангстеры слова Дзиротё, - а меч - продолжение человеческой руки, человеческой плоти, и я могу, - цитируют якудза изречение своего прародителя, - передать всю глубину ненависти к противнику, когда клинок моего меча пронзает его тело. Погружая руку-меч в тело врага, - в этом месте пересказа слов Дзиротё якудза обычно закатывают в эк­стазе глаза, - нет большего наслаждения произнести: «Синдэ мораимасу», то есть «прошу вас умереть» (301, 6). Не случай­но, что японская организованная преступность пришла к своему 300-летнему юбилею с результатами, вызывающими жгучую за­висть американской «Коза ностра» и сицилийской мафии.