Именно ход исторических событий на Альбионе во время правления короля Эдуарда Исповедника (Эдуардом Добрым его еще называли люди) и породил эту версию, хотя заядлые скептики могут лишь улыбнуться этак ехидно, как может улыбаться лишь истина «в первой инстанции».

Вошел посол, сказал после необходимых церемоний:

– Годвин идет не против короля, но против иноземцев…

И далее посол изложил просьбу Годвина, суть которой была чисто экономической: отмена приговора на изгнание, возвращение семье всех поместий и владений, места главного хранителя законов и преимуществ. В этом случае Годвин обещал распустить войска.

И только лишь! Победитель – а сына Вульфнота до этого момента можно было считать таковым! – вернул плоды победы королю. Одной лишь этой просьбой. Не странно ли? Ах, да! Годвин всегда отстаивал интересы народа, он не мог допустить кровопролития на родной земле, он мечтал лишь верой и правдой служить королю, – разве мог такой человек вести себя иначе, разве не победил он в этой схватке с Эдуардом?

Он ее проиграл подчистую. Хотя внешне все могло выглядеть иначе.

Началась игра. На военном совете король не сдержался и проявил-таки инициативу, посоветовав не поддаваться требованиям Годвина, хотя он вовсе и не требовал, а просил, и не военный совет, а короля! Эдуард переложил просьбу на совет. Никто не обратил на это внимания. Это был легкий, подготовительного характера удар. Тут же последовал второй ход Эдуарда, более мощный по своей разрушительной силе. Король лично попросил Сиварда не вести дальнейших переговоров, пока Годвин не распустит войска.

Граф Нортумбрии исполнил эту просьбу, добился принятия соответствующего решения военным советом. Ну, разве после этого кто-то рискнул бы назвать Эдуарда Исповедника вялым королем и никудышным политиком?!

Посол вернулся на корабль Годвина, доложил:

– Король отказал тебе в просьбе. Собрание Витана может состояться только после роспуска всех войск.

Годвин и сыновья призадумались: как быть дальше? На кого теперь будет играть время? На кого?

Вдруг взорвался Тости, закричал громоподобным басом:

– Король не хочет с нами говорить! Оружие решит…

– Молчи! – отцу с большим трудом удалось заткнуть рот среднему сыну.

Тости рычал, как разъяренный лев, его крепкое тело ломало, глаза лезли из орбит. Ему не дали подраться. А он так хотел. Годвин, успокоив его, направился по своим кораблям, чтобы погасить там страсти, вспыхнувшие именно после того, как люди услышали крик Тости. Но вдруг отец услышал настойчивый рокот сотен и сотен голосов:

– Гарольд! Наш Гарольд!!

То кричали воины королевских дружин, к которым смело пошел на переговоры граф Гарольд сын Годвина. Недаром его уважали и ценили соотечественники. Он мог очаровывать не только геройскими подвигами в битвах, но спокойствием, мудрой речью. В тот критический момент Гарольд отправился к воинам, уверенный, что они поймут его и не сделают ему зла.

И они поняли – они приняли его!

– Гарольд! Наш Гарольд!! – гремело нарастающее людское эхо.

Королю доложили о том, что отряды ополченцев и даже лондонская городская дружина перешла на сторону Годвина, и Эдуарду вновь пришлось отступать под напором опытного врага. Он сделал это с артистической грацией.

– Ах, моя родная Нормандия! – сказал король, по-детски всхлипывая. – Зачем я покинул тебя?! Зачем согласился править этой страной?!

Рядом стоял Сивард. Он спокойно смотрел на короля, думал о вечном, о высшей справедливости, которая – как ему казалось – должна была решить исход дела.

– К Годвину перешел еще один отряд! – кто-то вошел в зал.

– Ах, какой я несчастный! – Эдуард с болезненной гримасой упал на королевское кресло, побледнел, свесил голову, испуганно повел глазами, будто в предчувствии эпилептического приступа, и едва слышно – но так, чтобы было слышно! – выдавил: – Ступайте и правьте страной, как вам взбредет на ум! Я – устал.

Какая была сцена! Какой играл артист перед военным советом, перед седым Сивардом! Тот покинул короля, не выдержал – слишком проникновенно играл Эдуард. За графом последовали остальные: вожди Альбиона с гордым видом, нормандцы – с нескрываемым испугом, быстро ускоряя шаг.

Состоялось собрание Витана. Говорить о нем можно стенографически, но лучше – короче, собрание мало отличалось от предыдущего, когда семью Годвина отправили в изгнание, с той лишь разницей, что теперь некоторое преимущество имели сторонники опального графа. Именно так – некоторое преимущество. Именно поэтому графу удалось отстоять старшего сына Свейна, который, впрочем, и не нуждался в оправдании. Он – сильный человек – сам себя приговорил, он душою понял свою ошибку.

Когда-то, еще в раннем в детстве, полюбил Свейн девушку, и она его полюбила. Они долго ждали своего счастья, они его почти дождались. Но вмешались люди (или Время, или что-то, кто-то еще?) и счастье двух любящих сердец рухнуло. Девушку насильно отдали в монастырь. Не спросили, кто, кого и как сильно любит – отдали и не пожалели об этом. Так надо. Она сопротивлялась до последнего, до того момента, как за ней закрылась дверь монастыря. Дверь закрылась, и девушка смирилась. Такие бывают сильные женщины. Они сопротивляются до последнего. Но, проиграв бой со своей собственной судьбой, даже не с любовью, а именно – с судьбой, они остаются – сильными. Так надо. Надо смириться со своей судьбой. Великая сила. Женская.

Но Свейн был всего-навсего мужчиной. Он не мог быть таким сильным, каким могут быть только женщины. Он отыскал ее, «надругался над ней». И сам испугался содеянного, и она испугалась, заболела, умерла, даже в смерти своей не предав судьбу. Так надо.

Свейн не мог забыть ее, забыть свое преступление. Время шло по-разному: то медленно, то быстро. Если быстро оно бежало, думал он о ней чуть реже, но думал, страдал и выхода уже не искал, потому что его не было – ее не было. Если шло время медленно, то так страдал Свейн, что даже родные боялись его вида.

На собрании Витана он не оправдывался, рассказал все, как было. В том месте, где говорил о том, что ее насильно отправили в монастырь, голос невольно слегка возвысился, словно в недоумении: «Как же так, в монастырь и насильно?!» Но голос быстро опустился до грустной ровной высоты. Свейн ничего не просил, он понимал, что Витан не даст ему главного. Его приговорили к изгнанию.

Собрание началось хорошо и закончилось прекрасно для короля Англии. Его врагу не удалось отстоять сына. И, хотя Годвину вернули все отнятое, и он вновь стал помощником (и другом!) короля, Витан почему-то постановил уважить просьбу короля и обязать Годвина выдать двух заложников (сына и внука!) и отправить их к дюку Нормандии!!!

Это была самая великолепная из всех побед Эдуарда Исповедника. Совсем недавно могучий и авторитетнейший граф Сивард говорил на военном совете о том, что даны и саксы стали одним народом, а теперь совет Витана принял решение, совершенно недопустимое с точки зрения логики самого же Сиварда! Причем тут Вильгельм Нормандский? Какое он имеет отношение к внутренним делам английского королевства?! Его подданные – еще собрание Витана не закончилось! – бежали без оглядки к портовым городам, садились на корабли и отправлялись на материк. Здесь, на Альбионе, в их помощи никто не нуждался… Некоторые хронисты, описывая этот замечательный «бег» нормандцев, увлекаются в порыве патриотических чувств и пытаются уверить читателей, что в те дни остров покинули почти все нормандцы. За редким исключением. Но это не так!! Эдуард Исповедник выиграл схватку. Нормандцы в Англии остались. Многие сохранили посты и преимущества. Хотя значительное их число действительно бежало на материк.

Оказавшись в безнадежном положении в тот момент, когда почти вся лондонская рать перешла на сторону Годвина, Эдуард теперь мог праздновать победу, отправив родных Годвина к дюку Нормандии.

Годвин, однако, не считал себя побежденным. И это его в конечном итоге погубило. Даже после собрания Витана он не понял, что бой ведет король. Не поняли этого и многие знатные люди, а те, кто понял, промолчали, не желая портить отношения с Эдуардом. Но почему?! Почему никому на собрании Витана не показалось странным решение отдать заложников Вильгельму.

Может быть, потому что решение не было странным? Обычай брать и давать заложников существовал в тот суровый век чуть ли не во всех уголках земного шара. Ничего странного в решении Витана нет. Есть только одна версия, объясняющая этот факт: Эдуард Исповедник правил страной Англией лишь по своему усмотрению, и никто об этом не догадывался.

Впрочем, дела в семействе Годвина пошли в гору. Эдуард, казалось, забыл о мятеже тестя, внешне был приветлив и добр к нему. Но только внешне! Он был хороший игрок, умел ждать. Он знал наверняка, что дождется того единственного момента, который поставит точку на затянувшемся поединке между ним и Годвином.

И он дождался.

Прошло не более двух лет с тех пор, когда собрание Витана вернуло Годвину и его семье все почести, должности, владения. За это время резко выдвинулся Гарольд. Король все чаще приглашал его к себе, советовался с ним, а, может быть, присматривался к нему. В Вестминстерском дворце всегда было людно: монахи и просители, графы и бароны, торговцы с материка, привозившие на остров редчайшие христианские «ценности», прочий люд постоянно приходил на прием к королю, не скупившемуся на разного рода религиозные дела. Иной раз даже спокойные люди взрывались от негодования, видя, как государственная казна разбазаривается, как король, слепо доверяясь любому пилигриму с материка, отдает ему крупные суммы денег за какой-нибудь амулет.

Однажды король созвал высшую знать на пир. До начала торжества, еще днем, словно бы чувствуя выгодное дельце, в Вестминстерский дворец прибыл торговец с красивым сундуком. В огромной прихожей короля столпился люд. Увидев сундук, один друид спросил у продавца:

– Что это?

– Ценнейшая вещь! – воскликнул проныра-купец. – Я приобрел его по великому случаю всего за три тысячи фунтов серебра и, думаю, король купит его у…

– Крепость на реке Гомбер превратилась в развалину! – запальчиво крикнул сидевший в углу тан. – Воины разбежались, давно не получая жалования, а ты ходишь к королю со своими безделицами.

– В сундуке изображение Бога нашего. Оно защитит страну лучше любой крепости, лучше армии, – упрямо молвил торговец Богом. – Король это знает.

В кабинет Эдуарда прошел Гарольд. Все умолкли, глядя с уважением, а кто-то – со страхом, а торговец – с нескрываемым подобострастием на благородного молодого человека.

У Гарольда было несколько важных дел, он начал с главного:

– Государь мой, – сказал он. – На ремонт крепостных стен Лондона необходимо выделить из казны три тысячи фунтов серебра, на ремонт крепости у реки Гомбер…

– Что ты говоришь! Купец привез из далекого Рима редчайшее изображение Бога нашего Иисуса Христа. Я не могу не купить эту драгоценную вещь.

Дальнейший разговор мало чем интересен. Эдуард, приблизив к себе Гарольда, вел себя с ним точно так же, как и с отцом: изворачивался, прикидывался чуть ли не ребенком, чистым, наивным и добродушным, быстро уставал, если граф упрямо доказывал свою правоту, и – очень часто! – оставлял последнее слово за собой, хотя не всегда высказывал его сам, предоставляя возможность делать это, например, казначею. В тот день три тысячи фунтов серебра перекочевали в карман пронырливого торговца.

– Самое древнее изображение в мире! – восхищался король. – Великолепный подарок для нового храма! Но как же я устал, как устал. Пора заканчивать дела. Объяви об этом людям.

Под вечер в ворота королевского дворца въехала огромная свита семейства Годвина. Эдуард услышал шум копыт, спросил испуганно графа Мерсии Леофрика:

– Что за войско ворвалось в наш мирный дворец?

– Годвин прибыл. Победитель, – скупо ответил граф, не скрывая раздражения, и добавил: – Он очень хочет показать свою силу.

– А я хочу отдохнуть, – произнес король. – Объяви прибывающим на пир, что я плохо себя чувствую и на пир выйти не смогу.

– Государь мой! – Леофрик хотел возразить повелителю, тот мягко перебил его:

– Я болен. Зачем делать себе и своим подданным плохо? Передай Годвину, что я прошу его и сыновей разделить со мной скромную трапезу.

– Значит, остальные гости… – граф был слишком прямодушным, чтобы понять тонкий психологических ход.

Эдуард выслушал пламенную его реплику о том, как грустно будет пирующим без короля, и тихо сказал:

– Поспеши исполнить мой приказ.

Годвин с сыновьями прибыл к королю в плохом настроении. Лет ему еще было не так много, чтобы называть себя почтенным старцем, но годы, проведенные во дворце, хозяевами которого являлись разные люди, дали о себе знать. И беды сыновей тревожили с виду спокойного Годвина. Он все делал для сыновей, быть может, больше, чем любой отец на земле. Он мечтал, чтобы они сделали в жизни еще больше. Но Свейна приговорили к изгнанию, Тости поражал и пугал отца взрывной, неуправляемой силой. Гарольд, конечно же, радовал своими талантами, но слишком он верил в человечность, в высшую справедливость, что для крупного политического деятеля, как считал Годвин, являлось обузой, Леофрик и Гурт еще не проявили себя ничем, хотя и были не без задатков… Старым выглядел граф Годвин, разбитым. Он устал от бесконечных суетных дел. Отдыхать же ему было некогда, опасно.

В приемном покое, под тяжелым балдахином, стояли два кресла. В них сидели король и граф Годвин. За креслами стояли сыновья. Эдуард, недовольный, раздражительный, приказал словно бы нехотя:

– Вина хочу!

Гарольд подошел к столу, взял кубок, развернулся, понес вино, споткнулся, но – цепкий он был воин! – устоял, не расплескал вино, подал его повелителю. Тости громко усмехнулся. Он ненавидел Гарольда за то, что брат так быстро пошел вверх. В семье рождалась распря. Годвин не хотел этого. Он попытался все превратить в шутку.

– Одна нога помогла другой, – сказал он, скупо улыбаясь. – Так и братья должны помогать друг другу.

Эдуард, казалось, не обращал внимания на все, что делалось рядом. Он спокойно пил вино из кубка, о чем-то думал, уставившись в темное вино. Но он ждал. Он постоянно ждал. Несколько долгих лет. Десять лет. И он дождался, встрепенулся вдруг, повернул голову, посмотрел печальными, набухшими как-то очень быстро глазами на Гарольда и Годвина и с чувством произнес:

– Так бы и мне помогал сейчас бедный Альфред, если бы ты, Годвин, не убил его.

Сердце дрогнуло у доброго Гарольда. Он взглянул на отца. Тот мрачно покраснел, напрягся, задрожал от возмущения.

– Эдуард, ты же знаешь, что я этого не делал. Зачем же ты постоянно обвиняешь меня… – молвил старик.

– Нет у меня любимого брата Альфреда! – король готов был разреветься от горя.

– Пусть подавлюсь я этим куском хлеба, если есть моя вина в гибели твоего брата! – крикнул Годвин – сыновья смотрели на него.

Он поднес ко рту руку и вдруг дернулся, в ужасе уставился на кусок хлеба, тряхнул головой – очень вяло, словно бы в полном бессилии, хотел перевести умоляющий взгляд на детей, не смог и упал на пол. Гарольд был уже около него. Он понимал боль отца. Никто никогда не предъявлял Годвину прямых доказательств его участия в том грязном деле. Но… как часто Гарольд ловил ехидные взгляды врагов отца, как часто подначивали они короля. Тот слушал, слушал – ему, казалось, даже приятно было слушать этот говор злых людей. И ждал. И дождался.

– Божий суд! Бог рассудил нас!! – с этакой философичной грустью изрек король и жестко бросил в пространство: – Унесите его. Я так устал.

Затем Эдуард поднялся с кресла, поставил кубок на стол и пошел плавной, словно тень гения, походкой в свои покои. Ничем не выдал он радости победителя, хотя победа его была полной: Всевышний поверг своей волей, наказал Годвина за тяжкий грех.

Слишком много таких побед одержал король Англии за годы правления…

Поверженный Годвин поднялся с постели так и не смог. Через пять дней он скончался.

Смерть заклятого врага – что может быть радостней для бойца, для политика? Издавна существовала в разных странах поговорка, смысл которой заключался в том, что проблема умирает с человеком. Не стоит отвергать и опровергать эту поговорку. Она родилась не сама по себе. И столь живучей она оказалась неспроста.

«Нет Годвина, не будет такой сильной английская партия», – мог ли так думать Эдуард Исповедник? Конечно же, мог. Но, еще не все жители узнали о кончине графа, а королю уже доложили о том, какие люди посетили семью несчастного и что говорили собравшиеся возле тела Годвина.

Сам Бог рассудил старых врагов, вынес приговор «виновному». О куске хлеба, которым подавился первый советник короля, слух пронесся по Лондону мгновенно. Казалось, люди должны были внять строгому гласу Бога и возненавидеть человека, повинного в гибели несчастного Альфреда. Но нет. Бог даровал людям право думать. И они думали, вспоминали все сделанное Годвином для Англии, для Отечества, смотрели в лицо умершего и повторяли друг другу шепотом:

– Какая добрая улыбка у графа! Умирающие с такой улыбкой не могут быть причастны к убийству. Не могут.

Не могут – и все тут.

Эдуард быстро разгадал смысл упорного шепота: народ остался с Годвином. И не только народ. Старый недруг Годвина граф Мерсии Леофрик, воскликнул, взяв руку покойного:

– Вся жизнь твоя была отдана счастью Англии и ее народа. Мы часто бились с тобой. Но сейчас я плачу… как англичанин.

У тела покойного в тот миг остались только Гарольд, Гурт и Леофрик. Они смотрели на Годвина и скупо молчали. Наконец, Леофрик сказал:

– У тебя, Гарольд, будет много врагов. Ты это знаешь. Знай так же, что я твой друг. Я поддержу перед собранием Витана ходатайство о признании твоих прав на графство Эссекс.

Покойный Годвин улыбался. Он делал все возможное для счастья сыновей. Два могущественных рода Англии заключили безмолвный союз у его тела. И мертвый граф улыбался. Ему было хорошо. Он не знал, что ждет его сыновей, что ждет Англию, и это хорошо, что мертвым не дано знать о делах тех, кто идет вслед за ними по сцене жизни. Иначе Годвин не улыбался бы блаженной улыбкой отправившегося на заслуженный отдых человека.

Пусть мертвые улыбаются. Пусть все мертвые улыбаются. Они имеют на это право. Все. Без исключения. Хотя бы потому, что, кроме Бога, никто из смертных, не знает и никогда не узнает той меры, того критерия, которые позволяют с точностью до бесконечно малой ошибки определить, кто же достоин, а кто не достоин улыбки мертвого.

Никто не знает этой меры и не узнает. И это хорошо – мертвым улыбка к лицу.

Гарольд упал на колени, обнял колени старика Леофрика.

ОШИБКА ГАРОЛЬДА

«Ван не является подлинным Ваном, потому что он бездействует, не потому что он не способен». Мен-цзы. Древнекитайский философ. V-IV вв. до н.э.
«Гораздо труднее остерегаться скрытого врага, чем явного». Агафий. Византийский историк. VI в.




Леофрик сдержал слово, Гарольд стал восприемником отца, был провозглашен графом Эссекским. Свое прежнее графство он передал Альгару, с кем совсем недавно находился в непримиримой вражде. Этот шаг молодого талантливого государственного деятеля говорил о многом: Гарольд не хочет распри на родной земле, он мудр и незлопамятен, он готов идти на компромисс, в ущерб себе, лишь бы в стране царили мир и согласие, процветание и спокойствие.

Гарольд был слишком гармоничным для столь напряженного, негармоничного времени. Этот вывод кому-то может показаться необоснованным, опрометчивым и необъективным. Этот приговор может оскорбить, как соотечественников – современников Гарольда, так и любого человека доброго сердца, но… что такое гармония в государственном смысле слова? Это – мир, это – справедливость. Гарольд в своей политике исходил именно из высшей справедливости и огромного желания примирить народы, пустившие на Альбионе могучие корни, сроднившиеся с землей Альбиона, но не породнившиеся друг с другом. Сын Годвина мечтал породнить народы, обитавшие на острове, или хотя бы примирить их. Зла он не хотел никому.

Гармония – это мир. Война – это дисгармония, хотя часто она служит средством достижения мира, гармонии. Не странно ли устроен мир? Не странно ли устроена гармония, к которой добраться можно лишь дорогами дисгармонии? И можно ли оправдать средства достижения цели – гармонии? Никто не знает, задавал ли себе подобные вопросы Гарольд, но решая даже самые путанные государственные проблемы, он искал средства, прежде всего, мирные, и только в исключительных случаях брал в руки оружие, вел войска в поход, бился с врагами не щадя себя. С каждым годом, с каждым днем его авторитет в стране возрастал.

Эдуард Исповедник относился к нему благожелательно, поощрял все его действия, чрезвычайно высоко оценивая сына Годвина как мудрого тонкого политика. Со стороны могло показаться, что с годами король медленно уходил от дел государства, передавая бразды правления Гарольду. Но это было не так. Эдуард продолжал свою игру, ни на секунду не упуская из виду самые важные дела.

Он все прекрасно понимал! Он видел, с какой грустной миной покинул Лондон брат Гарольда Тости, чувствовал, что этот буйный человек никогда не примирится с ролью второго человека в семье ли, в роде. Гарольд, получив права на графство отца, мог бы передать свое графство Тости. Он этого не сделал, понимая, что резкое возвышение их рода может всколыхнуть недовольных.

В 1054 году умер датчанин Сивард, правитель Нортумбрии, оставив после себя малолетнего сына Вальтеофа. Богатую область передали Тости. Эдуард не возражал, отправив Гарольда усмирять валлийцев.

Тот первым делом предложил противнику миром закончить дело, но, получив отказ, одержал блестящую победу, заключил с валлийцами договор о неприкосновенности границ, построил мощную систему укреплений, прибыл в Лондон в ореоле славы. Эдуард Исповедник принял победителя с благодарной улыбкой. Он не мешал возвышению первого советника и даже искренне радовался этому. Хочется тебе славы и авторитета, хочется власти – бери ее. Мне не жаль. Только вот брат твой, Тости, худо правит в Нортумбрии: нарушает обычаи, обложил огромными, непосильными налогами население, без суда, по своей воле и прихоти, расправляется с недовольными… Как бы в Нортумбрии не вспыхнул пожар.

Крут и жесток, беспощаден был Тости. Нортумбрийцы терпели его выходки, надеялись, что брат Гарольда угомонится. Нет! Тости казнил нескольких человек. Чаша терпения переполнилась. Люди направились в Йорк говорить со своим правителем. Большая толпа плохо вооруженных нортумбрийцев в тот день еще не думала о войне – сначала нужно было поговорить с Тости. Но правитель, узнав о том, какая огромная толпа приближается к замку, сел на быстрого коня и ускакал от греха подальше, как нашкодивший школяр. Бегство правителя разозлило народ. Окружив Йорк, люди ворвались в замок, перебили друзей и соратников Тости, захватили казну, склады с оружием. Через несколько часов многоликая, неуправляемая толпа, получив оружие, превратилась в организованное, пусть плохо обученное, но готовое драться войско. Безоружная толпа – это толпа. Настроение у нее меняется хаотично, в любую минуту она может с неистовым ором броситься на штурм любого бастиона, но вдруг под воздействием какой-либо силы, а то и крика, а то и визга, отпрянуть назад, рассеяться, развеяться, как труха соломы под порывом ветра. Безоружная толпа – это хаос. Вооруженная толпа – это уже не хаос. Это огромная сила, которую, впрочем, далеко не все вожди могут использовать.

Нортумбрийцы, почувствовав тяжесть мечей и дротиков, копий и луков в руках, первым делом собрались на большой совет. Говорили недолго. Лишили Тости полномочий правителя Нортумбрии, объявили его вне закона, избрали правителем Моркара сына Альгара. Моркар собрал войско и выступил против Тости, разгромил его в быстром сражении, погнал на юг.

Брат Моркара Эдвин обратился за помощью к валлийцам, те с удовольствием вступили в его войско наемниками, присоединились к нортумбрийцам.

И только теперь король решил заняться проблемой Нортумбрии, послал туда Гарольда. Очень вовремя: пламя войны полыхало там вовсю.

Гарольд имел прекрасное войско, кроме того у брата Тости было много людей, опытных, вооруженных. Но первый советник короля воевать против соотечественников не стал, предложил им переговоры. Он и в этом сложном деле остался верен своим принципам, своей конечной цели: счастье и процветание сограждан. Нортумбрийцы приняли предложение. Ни у кого из тех, кто присутствовал на переговорах, не было ни малейшего сомнения в том, по чьей вине вспыхнула война, но с какой страстью, с каким тактом пытался Гарольд доказать правоту Тости! Нортумбрийцы с уважением выслушали первого советника короля, но отвергли все его попытки примирить их с бывшим правителем.

– Мы родились свободными, – заявили они. – Мы воспитывались в свободе. Несправедливости, жестокости мы не потерпим. Передай это королю.

Гарольд исполнил просьбу нортумбрийцев, закончил дело миром. Все – воины и мирные жители, знать и простолюдины – были благодарны ему за то, что он не поддался искушению силой оружия решить спор, а интересы страны поставил выше интересов своего рода, своего брата, в лице которого он приобрел заклятого врага. Тости уехал во Фландрию, на родину жены.

В семействе Годвина разгорелся огонь войны, пока еще никому невидимый, но очень опасный для всех обитателей острова. Как относился к Гарольду и к Тости Эдуард Исповедник? Можно ли сказать или даже предположить, что король мог служить своего рода ветром, раздувающим пламя внутрисемейной распри? Нет! Он был мудрее. Он делал свое дело… ничего не делая!

Эдуард, если не знал наверняка, то чувствовал душой, что внутренние распри среди народов Альбиона неизживны, что справиться с этим тысячелетним злом не способен ни он сам, ни Гарольд, никто из соотечественников… Никто из соотечественников. Может быть, Эдуард Исповедник был слишком слабым, невоинственным человеком, чтобы так отчетливо, так зримо увидеть Альбион в широком тысячелетнем срезе истории и сделать этот вывод слабых людей – вывод верный. Может быть, правы те, кто называет его слишком вялым и слишком неподходящим королем в столь ответственный период истории, но стоит повториться, многие ходы его, как политического деятеля и короля могущественного государства, были глубоко продуманы и взвешены.

В конце 1065 года Гарольд в одном из доверительных разговоров поднял неоднократно обсуждаемую с королем тему заложников, своего брата и племянника, которые находились уже около 15 лет в Нормандии в замке Вильгельма сына Роберта Дьявола.

– Они должны вернуться на родину, – сказал первый советник.

– Ты прав, – согласился король и замолчал.

– Страдает моя мать, хочет видеть сына, – продолжил Гарольд. – Я решил отправиться в Нормандию, к Вильгельму.

Эдуард лишь устало поднял глаза.

– Я обязан это сделать.

Ну да, конечно! Авторитет сына Годвина достиг апогея, многие на Альбионе, вспоминая его отца, сравнивая их, говорили кто-то с гордостью, кто-то с завистью, а кто-то со страхом, что Гарольд превзошел Годвина в умении разрешать сложные проблемы, исходя из принципов высшей справедливости… Высшая справедливость! Высшие человеческие добродетели! К ним стремится все живое. К ним тянутся злые и добрые, старики и дети, матери…

Мать Гарольда около пятнадцати лет не видела сына. Всесильный Гарольд, для которого, казалось, не существовало в решении государственных задач никаких преград, просто был обязан решить эту наполовину семейную, наполовину государственную проблему, и все его друзья прекрасно знали, что от того, как завершится это дело, зависит многое в судьбе Гарольда и всего Альбиона.

– Пошли кого-нибудь в Нормандию, – словно бы нехотя произнес Эдуард, которому прекрасно было известно, сколько самых знатных послов побывало за эти годы у Вильгельма.

– Это бессмысленно, – сказал Гарольд. – Мне нужно ехать самому.

Эдуард задумался. Часто в подобные минуты он так уставал, что лицо его болезненно бледнело, дыхание учащалось, разговор прерывался на неопределенное время. Но в этот раз Эдуард успел сделать дело. Он вздохнул:

– Не запрещаю тебе, но и согласия не даю. Вильгельм тебя ненавидит. Он хитер, как лиса, беспощаден, как лев. Он очень сильный и опытный враг. Пошли кого-нибудь другого. Я боюсь за тебя.

Гарольд, не проигравший за свою жизнь ни одного сражения, сделавший так много полезного для страны, для соотечественников; Гарольд, имеющий беспрекословный авторитет на Альбионе; молодой, сильный Гарольд, услышав эти слова, твердо заявил:

– Я поеду сам. Это мой долг. Я верну брата и племянника на родину.

Лицо Эдуарда покраснело, король учащенно задышал, выдавил с отеческой лаской:

– Будь осторожен, он очень опасный противник. – И добавил, уже едва слышно: – Я так устал…

Сцена была разыграна великолепно! Граф Гарольд покинул покои короля в полной уверенности, что выполнит свой сыновний долг и вернет заложников на родину, в объятия родных и близких.

Но… была ли эта сцена?

Нормандские летописи рассказывают о том же событии, о том же разговоре короля и первого советника несколько иначе, о чем зафиксировано на знаменитом Байекском гобелене[10] – огромном ковре, сотканном, по одной версии, женою Вильгельма Нормандского Матильдой Фландрской, а по другой – тоже Матильдой, но женою Генриха II, внука Вильгельма.

Нормандцы представляли дело так.

Бездетный Эдуард Исповедник, в поисках наследника престола останавливает свой выбор на двоюродном брате, дюке Нормандии Вильгельме, и обещает ему королевство. В 1065 году он приказывает графу Гарольду: «Отправляйся в Нормандию, подкрепи обещание!»

На Байекском ковре, сохранившемся до наших времен в прекрасном состоянии, ничего не сказано о заложниках, о противостоянии на Альбионе английской партии и нормандской партии, о выдворении любимцев Эдуарда Исповедника с острова в 1052 году, но не стоит винить кропотливых мастериц, соткавших руками и душами своими великолепный ковер, чудесное произведение искусства, пережившее самих мастериц, и тех, кого запечатлели они на своем гобелене. Мастерицы ни при чем. Они за факты не отвечают. За факты отвечают те, кто приказал им писать так, а не иначе.

Между прочим, нормандские летописцы, повествуя о дальнейших событиях на Альбионе, не ставят под сомнение сам факт подобного разговора между королем и графом Гарольдом.

Но Гарольд уже собрался в путь.

Он взял с собой лучших своих воинов, а так же свору собак и несколько соколов и прибыл в порт Бошам. Здесь в церкви он долго молился, просил Иисуса Христа о безопасном плавании.

Покинув церковь, Гарольд с соколом в руке отправился на берег моря.

Почему-то у графа в тот день было замечательное, веселое настроение. Перед отплытием путешественники хорошо пообедали. Игристое вино, вкусная пища, задумчивый шепот волн, легкое покачивание кораблей в нескольких метрах от берега, шумные возгласы крепких, молодых воинов, приятные лица. Гарольд чувствовал себя самым счастливым человеком. На некоторое время он даже забыл о том, зачем они здесь собрались.

Слуга напомнил ему о деле.

– Хозяин, пора отправляться в путь, – сказал он. – Корабли готовы к отплытию.

– Корабли – игрушка рокового ветра, – молвил веселый Гарольд. – Но мои кормчие справятся с любым ветром. Верно я говорю?!

– Верно, Гарольд!

Гарольд залпом осушил кубок вина, поднялся из-за стола под легким, сооруженным на скорую руку, навесом, посадил на левую руку любимого сокола, подошел к берегу, крикнул, обращаясь к друзьям, к морю:

– Соколы и охотничьи собаки – это знак того, что мы плывем в Нормандию с миром.

– Мы с миром плывем! – подтвердили друзья и, подобрав туники, пошли вброд по отмели на корабль.

Море спокойно шлепало мелкой волной о борт боевого судна, свежий ветер набирал силу, словно бы повинуясь воле Гарольда, его желанию поскорее добраться до цели.

Матросы занялись каждый своим делом. Один из них установил мачту, другой поднял якорь. Гребцы вставили в уключины весла. Слуги, оставшиеся на берегу, с нескрываемой завистью смотрели на красивое боевое судно, на разноцветные щиты, прикрепленные по всей длине планшира, на парус, вздувшийся под напором ветра. Не спеша разгоняясь, словно важная птица, полетел корабль по волнам моря. На мачту забрался наблюдатель, посмотрел на родной берег, махнул рукой оставшимся на Альбионе, отвернулся от них и стал внимательно разглядывать морские дали впереди по курсу корабля. В тот век даже столь короткое путешествие через пролив могло закончиться печально для любого смельчака. Морские разбойники, хоть и поутихли к тому времени, хоть и меньше их стало, все же могли внезапно появиться на пути графа Гарольда, у которого, ко всему прочему, был еще и личный враг, семейный – Тости. Долгое время он не слышал о нем ничего. Но даже редкие сведения о брате говорили о том, что Тости затаил на него обиду.

Наблюдатель всматривался вдаль, удивлялся спокойствию графа Гарольда, сам успокаивался, не догадываясь о самом страшном враге, который, набирая злобную силу, уже летел к проливу, туда, где бежал по морю одинокий корабль первого советника английского короля.

Шторм налетел на путешественников внезапно. Матросы делали все, чтобы спасти корабль, спастись самим. Буйный ветер отнес судно к местечку Сен-Валери. Воины Альбиона победили в этой схватке с морем, но не успели сойти на берег, как оказались в окружении крупного отряда графа Гюи, вассала дюка Нормандии.

Гарольд с соколом в руке пошел навстречу воинам Гюи, пытался начать с ним мирный разговор. У меня сокол мира на руке, я приехал на материк с благими намерениями, мы никому не желаем зла. Так он хотел говорить с ними. Но у жителей прибрежной полосы Бретони и всей Франции, испытавших на себе весь ужас трехвековой, непрекращающейся ни на день борьбы с морскими разбойниками – викингами, – появился к тому времени очень жестокий, негостеприимный обычай: все, что выбрасывало море во время штормов на берег, становилось полной собственностью местного хозяина, который мог делать с добычей все, что ему захочется. Суровый обычай. Но – море! Как часто оно приносило местным жителям горе, смерть родных и близких! Как часто викинги – эти злобные дети северных морей – уничтожали на побережье селения, города, постройки, здания, оставляя после себя огонь и пепел, слезы и неизживную беду матерей.

Море кормило, море ласкало. Море губило. Люди не могли спокойно относиться к налетам викингов, обиделись на море, и родился столь жестокий обычай в здешних краях.

Знал ли об этом Гарольд? Может быть, и знал, но он верил в свое красноречие, неотразимое на Альбионе, в своего сокола мира, и в охотничьих мирных собак. Он был слишком гармоничным человеком, и ему нравилось быть таким.

– Вы являетесь нашей добычей! – нагло крикнул командир отряда. – Следуйте за нами в Бюрэйн, в замок нашего хозяина, графа Гюи.

Гарольд с соколом в руке, в окружении друзей, последовал в замок. Хозяин, граф Гюи, встретил его в мрачной большой комнате, сидя на высоком кресле. Первый советник короля Англии смотрел снизу вверх на гордого надменного человека и пытался объяснить ему, что он случайно оказался в его владениях, что отправляется он к дюку Нормандии по важному делу и требует отпустить его во избежание всевозможных неприятностей. Граф Гюи перебил Гарольда:

– По древнему, не мной заведенному обычаю, ты являешься моим пленником, моей добычей.

– Добычу берут победители после сражения, – пытался возразить Гарольд. – Меня случайно выбросило море…

– Море ничего не делает случайно! На все воля Божья. Я брошу всех вас в темницу! – голос графа Гюи был жестким.

Гарольд наконец-то понял в какую страшную попал беду, задумался.

– Я могу сделать с тобой все, что мне захочется: пытать, даже убить тебя, даже продать в рабство! – злобно сверкнули глаза хозяина замка, и сын Годвина покорно промолчал, хотя рядом стоявшие воины графа Гюи могли заметить, как дрожат в бессилии его крепкие руки, как напряглось все его тело, приготовилось к прыжку, к смертельной схватке за честь.

– Уведите пленных, – рявкнул хозяин.

– В темницу? – спросил начальник стражи.

– Нет, пока в комнату для пыток.

Гарольд уже решил, что никаких пыток не будет, что лучше он голыми руками бросится на врага… но благоразумие все же взяло верх: пленники покорно прошли, окруженные стражей, в указанное помещение.

Эту грустную для Гарольда историю нормандские и саксонские источники описывают по-разному, что вполне понятно и объяснимо, но и та и другая «заинтересованные стороны» не могут проигнорировать неопровержимые факты, которые – как бы они не были интерпретированы – говорят гораздо больше, чем того хотелось бы тем или иным хронистам.

Долго и разными путями шли навстречу друг другу два совершенно непохожих человека, наконец, судьба свела их, началась, если так можно выразиться, неравная дуэль. Почему неравная? И кто был явно сильнее в той схватке?

По происхождению, по занимаемому положению в обществе Гарольд и Вильгельм были приблизительно равны. Хотя некоторым может показаться, что по этому показателю английский граф находился в более выгодном положении, даже оказавшись пленником графа Гюи. По образованности и начитанности, пожалуй, он тоже превосходил своего противника. Одержанные на Альбионе победы говорили о том, что как полководец он ничуть не уступает дюку Нормандии, хотя тому приходилось выводить свои войска на поля боя гораздо чаще. В государственных делах Гарольд проявил незаурядные способности… Так может быть, у него и было преимущество? Нет! Преимущество перед схваткой имел дюк Нормандии, потому что… Гарольд был слишком гармоничным.

Гармония – это прежде всего мир. Мир в себе, в сердце своем, и вне себя. К миру стремилась душа Гарольда, искала пути к миру, находила их. Мир – это прежде всего доверие: к себе самому, ко всем окружающим тебя людям. Без доверия мир невозможен. Без мира гармония нарушается. Без гармонии нет доверия – этого удивительного средства сочленять несочленимое, примирять непримиримое. Внутренний мир Гарольда был настроен на постоянный поиск этого средства достижения «внутреннего мира» в окружающей его действительности. Такие люди рождаются редко. Таким людям редко удается жить в гармоничном соединстве с миром людей, с миром вещей. Такие люди редко побеждают. Это – опыт истории. Гармония – если ее и удается воссоздать в каком-либо пространственно-временном поле бытия – быстротечна, как молния…

Жизнь – это прежде всего стремление всего сущего к гармонии.

Дюк Нормандии был слишком раздраженным человеком, чтобы стать гармоничным. Кроме того, он слишком любил побеждать, доказывать, убеждать. Даже если когда-нибудь он вдруг подумал бы о гармонии, то она предстала бы в его воображении не как некое положение в том самом пространственно-временном поле бытия, но именно как стремительное действо, борьба, движение. Жизнь – это прежде всего стремление побеждать, нацеленность на победу; постоянное желание носиться по полю бытия в поисках побед делало Вильгельма чрезвычайно опасным противником.

Жизнь в движении, в ускорении. Даже не в скорости. Но в ускорении. Движение, ускорение требует колоссальной энергии от тех, кто мечтает жить в постоянной готовности встретить на любом повороте, извороте любое препятствие и преодолеть его, используя любые средства. В том числе и доверие, если оно поможет… жить.

Преимущество у Вильгельма было огромное, но Гарольд этого не замечал.

Впрочем, пока он вообще ничего не замечал, кроме понурых друзей своих, уже почувствовавших беду. Они стояли в комнате для пыток и мечтали лишь об одном: как сообщить на родину о случившемся?

А в это время из Бретони в Нормандию скакал, не жалея коня, вооруженный всадник. Солнце катилось, быстро розовея, на запад. На восток скакал конь. Лучи вечернего светила били в бритый до макушки затылок всадника, он чувствовал тепло, погонял коня плеткой. На постоялом дворе его встретили уважительно, накормили, спать уложили, коня напоили.

Спал он всего три часа. Разбудили его, вскочил он в седло боевого скакуна, тот резко взял в галоп. Днем он уже был у Вильгельма. Тот, узнав прекрасную для себя новость, вскрикнул так обиженно, будто обидели его любимую жену Матильду:

– Как он мог пленить первого советника моего двоюродного брата, короля Англии Эдуарда Исповедника?!

Артистизмом Вильгельм Нормандский не обладал – в отличие от короля Англии, но в тот день он сыграл свою роль великолепно! Дюк искренне возмущался, шумно шагал по залу замка в Руане, топал уже изрядно потолстевшими ногами, махал могучими руками, не единым движением не выдавал огромной радости, бесившейся у него в груди:

– Граф Гюи, мой вассал, содеял мне зло! Как он посмел пленить моего гостя?!

Долго бушевал Вильгельм, наконец, надоело ему это дело, он быстро остыл и подобрел:

– А ты молодец. Я награжу тебя. Ты будешь счастлив. А сейчас скачи с моими людьми в замок Гюи. Надо вызволить графа Гарольда из плена.

Повеление Вильгельма было исполнено, хотя граф Гюи сделал это с большой неохотой, давая понять пленникам, что в следующий раз он не уступит их даже Господу Богу.

Гарольд спокойно отнесся к его словам, сел на коня, посадил на руку сокола, и кавалькада нормандцев и англичан, возглавляемая Гюи, поскакала навстречу солнцу. Бывшие пленники посматривали на бритые затылки нормандцев и добродушно ухмылялись: зачем они так некрасиво бреют головы? А воины Вильгельма, в свою очередь, то же самое с тем же чувством думали об англичанах, которые затылки почему-то не брили, зато отращивали пышные усы, совсем уж непонятно для чего. Хорошее настроение было у всех. Гарольд скакал в центре своих лучших воинов, думал, глядя на бритые затылки, о странных обычаях у разных народов и не догадывался, какую коварную ловушку готовит ему судьба.

Конечно же, все, что случилось в том путешествии с английским графом, можно назвать кознями и хитростями Вильгельма Нормандского. Во всем, мол, виноват Незаконнорожденный. Он и шторм придумал в проливе, и корабли отнес во владения графа Гюи, и обычаи суровые ввел, и все остальное спланировал с точностью до той клятвы, которую дал ему первый советник Эдуарда Исповедника… Конечно же, во всем, что случилось с Гарольдом, можно обвинить коварного Вильгельма, но благоразумный Гарольд, человек государственного ума, куда смотрел, о чем думал?

О доверии он думал – вот беда.

Не доверял бы он людям – не случилась бы с ним та беда. В конце 1065 года нашей эры отправился он в Нормандию. За полторы тысячи лет до этого путешествия английского графа сказали мудрые люди Древней Индии, древней Греции и Древнего Китая чуть ли не одновременно (и независимо друг от друга), что человек по натуре зол. В те же самые времена другие столь же мудрые люди в тех же странах сказали, что человек по натуре добр. Кто из них был прав? Кто из них зол, кто – добр? И те, и другие были добрыми людьми, и сказали и те, и другие истину.

А разве такое бывает, чтобы два противоположных суждения об одном и том же предмете, были верны. Бывает. Когда речь идет… о человеке, который зол и добр одновременно. И если государственному деятелю нужно в своей работе исходить из того, что человек по натуре зол, то творцам нужно исходить из того, что человек по натуре добр. И тогда всем будет хорошо. Гарольд, граф Английский, потому и совершил роковые для себя ошибки, что часто он был добрым, доверчивым по отношению к человеку.

На черном красавце-коне скакал во главе кавалькады Гюи. У замка Иу встречал сам дюк Нормандии Вильгельм. Высокий, богатырского сложения, темноволосый – седина еще не подкралась к его голове – он приветствовал гостей и в их лице страну Англию и короля Эдуарда. Он был доброжелателен и спокоен. Могучий конь под ним стоял спокойно.

Гарольду достался норовистый скакун, непослушный. Таким бы только мчаться по полю под свист ветра, под жесткий перестук копыт и не останавливаться. С трудом удержал крепыш Гарольд своего коня, внимательно слушая дюка Нормандии, уже в этой первой встрече расположившего к себе гостя. Да, Вильгельму свыше даровано было это необходимое для крупного политика качество: он умел производить на людей впечатление. Гарольд поверил ему, сказал столь же доброе ответное слово, в котором, однако, все присутствующие заметили гордость и чувство собственного достоинства.

Духовник дюка Нормандии наблюдал за этой сценой с интересом. Он знал давние и заветные мечты Вильгельма, и сейчас, когда всем стало доподлинно известно, что Эдуард Исповедник долго не протянет, он с таким потаенным, тщательно скрываемым чувством безусых юнцов и дотошливых женщин следил за событиями, за действиями Вильгельма и – к удивлению своему! – не находил в них ни единого ложного движения. Дюк Нормандии вел себя естественно!

– Нам пора в Руан! – крикнул он всем, кроме графа Гюи, на которого он просто не обращал внимания от переполнявшей его душу радости.

Владелец замка Бюрэйн, не скрывая обиду, повернул черного красавца коня и в сопровождении горстки телохранителей ускакал в Бретань.

Вильгельм, облаченный в богатый плащ, уступил первое место в строю графу Гарольду, и опять застучали копыта по уставшей траве. Настроение у всех было прекрасное. В Руане гостей ждал прекрасный прием и щедрое угощение.

Гарольд, славный победитель честолюбивых сильных валлийцев, и Вильгельм, покоритель Мэйна, были достойны друг друга. И это они понимали. И понимали это все присутствующие на пиру. И поэтому так весело и беззаботно было в тот день, и в тот вечер в замке Руана. Настоящее веселье беззаботно, как ветер. Настоящее веселье – удел молодых, пожилым – оно утеха, старцам – работа.

Стариков в тот день в Руане не было, и пожилых – тоже. И мудрых не было на пиру у Вильгельма Нормандского. Только – молодые, веселые.

Гарольд сидел рядом с Вильгельмом и рассказывал ему о своем приключении, удивляясь грубым и бесчеловечным обычаям бретонцев.

– Бретонцы досаждают и нам! – повторил несколько раз дюк Нормандии, внимательно слушая гостя, и наконец предложил ему полувопросом: – А не объединиться ли нам, чтобы нанести удар по войску графа Конана? Он осадил в замке Дол моих рыцарей.

– Мы их освободим! – воскликнул Гарольд, и все сидевшие рядом – пышноусые саксы и бритоголовые нормандцы – гаркнули в разнобой:

– Мы освободим их!

Пировали хозяева и гости до поздней ночи. А утром они уже строились в походные колонны.

– Мы освободим их! – то здесь, то там слышались грубые спросонья голоса.

Лесными дорогами, пересекая покатые холмы, поля, переходя вброд реки, шел сводный отряд рыцарей Вильгельма и воинов Гарольда к небольшой, на вид безопасной реке Коуеснон. В том месте, где река впадает в море, стоял на возвышении монастырь святого Михаила.

Под стенами монастыря, в тени, люди почувствовали усталость от долгого перехода, но отдыхать было нельзя. По команде Вильгельма нормандцы спешились и первыми отправились по песчаному склону к воде. За ними последовали воины Гарольда. Брод находился у самой дельты реки. Тяжеловооруженные рыцари, подняв щиты над головами, вошли в воду, и вдруг песчаный берег зашевелился, будто тело громадного чудища, уставшего млеть на солнце. Сверху вниз пошел плывун в реку, наваливаясь рыхлой, влажной массой на людей, на коней. Рыцари – и те, на которых давил песок, и те, кто стоял в безопасности, – онемели от ужаса. Лишь Гарольд не спасовал, бросился на помощь нормандцам.

– Мы освободим их! – зло шептал он сам себе, вытаскивая из песчаного плена рыцаря, уже простившегося – от страха! – с жизнью.

Крепкой была хватка графа. Он вытащил рыцаря, взвалил его, очень тяжелого, на плечи и по зыбкому телу проснувшегося зверя вынес несчастного в безопасное место, опустил на траву, повернулся, ни слова не говоря, к реке и быстрым шагом побежал на помощь второму рыцарю.

Даже Вильгельм – могучий воин, что и говорить! – удивленно покачал головой: ох, и силища у Гарольда.

Подвиг английского графа расковал души воинов, в стремительном порыве бросились они на помощь оказавшимся в беде, спасли всех и через некоторое время форсировали водную преграду в безопасном месте.

Граф Конан, наблюдавший с высокого холма неподалеку от замка Дол этот быстротечный бой с рекой, понял, на что способны воины врага, и бежал подальше от Гарольда и Вильгельма.

– Мы освободили их!! – кричали радостно саксы и нормандцы, а удачливые полководцы решили продолжить поход и взять город Реннес, куда устремился граф Конан на соединение с сильным отрядом, находившемся в крепости Динан.

Город Реннес взять сходу не удалось. Но на осаду времени да и желания у Гарольда и Вильгельма не было. Дюк Нормандский решил использовать в этом деле верное старое средство. Приказал воинам забросать город горящими факелами.

В кольчугах до колен, в шлемах с носовыми пластинами, напоминавшими черные клювы каких-то странных птиц, рыцари быстро справились с несложным заданием: огонь занялся моментально.

Граф Конан понял, что отстоять город не удастся, взобрался на стену, взял в руки копье, повесил на острие ключи, протянул вперед оружие.

– Он сдается! – крикнули окружавшие Вильгельма рыцари.

Дюк Нормандии пришпорил коня, поскакал к крепости. Гарольд остался на месте, с улыбкой наблюдая приятную для любого победителя сцену. Тяжелый конь Вильгельма вздымал вечернюю пыль, она, пропитанная багровым светом, неохотно укладывалась на землю. Унылые люди стояли на стенах и башнях крепости. Они проиграли бой. Надежд у них не осталось никаких. Но надежда у них была! Они с волнением смотрели на Конана, на ключи от города, трепетавшие осенним листом на острие копья, и надеялись.

Гордые победители стояли на небольшой возвышенности в полумили от крепости, смотрели на спокойный ход боевого коня и мечтали о том, чтобы дюк лишил поверженного врага всех его надежд. Странные они люди – воины разных стран и эпох! Взрослые люди. Рыцари. А думают о детском, о слишком детском, о ключах, подрагивающих на кончике копья.

И победители, и побежденные думали в те быстрые мгновенья об одном и том же. Защитники крепости прекрасно знали, что если Вильгельму не удастся с первого раза гордым, легким жестом снять своим копьем с копья Конана ключи, то им же, горожанам, будет хуже: страшен в злости, в гневе дюк Нормандии! Рыцари Вильгельма и воины Гарольда… впрочем, поздно заниматься думами, конь дюка прогромыхал по деревянному мосту, поскакал вдоль стены к тому месту, где позвякивали тихонько ключи на острие копья.

Граф Конан выпрямил руку, Вильгельм, не замедляя хода, протянул вперед копье, подцепил ключи, круто развернулся и поскакал к своим. Нормандцы и саксы успокаивали себя: «Это хорошо, что он такой ловкий, что ему удался сложный трюк. А то во гневе он много горя принес бы нам!» Так утешают себя люди, потерявшие последнюю надежду.

Столь быстрая победа над бретонцами порадовала союзников. Они отправились в Байекс[11]. Настроение у всех было отличное. Граф Гарольд несколько раз пытался завести разговор о главной цели своего визита. Возбужденный удачей Вильгельм добродушно перебивал его:

– В Нормандии для друзей делают все. Ты мой друг. Ты доказал это в боях. И я докажу, что моя щедрость безгранична. Вперед, в Байекс!

Уже в этих диалогах мудрый политик смог бы заметить одну важную деталь: дюк Нормандии все чаще давал понять, впрочем, ненавязчиво, негрубо, что он выше Гарольда. Да, они во многом были равны, хотя «звание» коронованного дюка Нормандии могло выглядеть несколько предпочтительнее в европейской табели о рангах тех времен «званию» графа и первой должности в Англии, которую по праву занимал Гарольд. Да, Вильгельм одержал значительно больше побед – он больше и дольше воевал, хотя первые же победы, одержанные Гарольдом, говорили о высочайшем полководческом даровании этого человека. Да, оба они не являлись представителями древних европейских родов… Можно много говорить о том, что Вильгельм и Гарольд были очень близки по тем показателям, по которым оценивалась в ту эпоху личность. И сам дюк Нормандии до взятия крепости Динан всем своим поведением словно бы подчеркивал это равенство. Он был очень естественен. И сейчас, когда шумная кавалькада приближалась к Байексу, где свершилось важнейшее для двух людей событие, Вильгельм оставался внешне тем же добрым хозяином, готовым щедро отблагодарить своего боевого друга. Он не играл! Он был самим собой. Но в тоне, с каким говорил с Гарольдом, и в гордой осанке, и в движениях всадника опытный политик должен был заметить перемену. Дюк Нормандии становился хозяином положения. Гарольд упустил этот момент, не обратил внимания на командные нотки в поведении дюка. Может быть, он и заметил эту перемену, но не придал ей значения. В самом деле, имеет же право любой человек, победитель, быть хозяином в своем доме!

По пути в Байекс был привал: ночь догнала воинов. На роскошной поляне, спускавшейся к извилистой реке, они остановились, разбили лагерь. Вильгельм и Гарольд отдыхали в одном шатре. Утром – еще роса не спала с разнотравья пологого склона, зажатого древней дубовой рощей, – воины проснулись, дюк Нормандии и английский граф вышли из шатра, и Вильгельм сказал:

– Ты сейчас убедишься в моей дружбе.

Граф Гарольд осмотрел поляну, удивился: здесь каждый был занят своим делом: кто-то собирал шатры и палатки, кто-то готовил пищу, кто-то подносил к шатру Вильгельма оружие, шлемы, кольчуги.

Холодная вода лесной реки взбодрила, разогнала вместе с шумными брызгами усталость и сомнения, зародившиеся было у гостя. Поднялись к шатру. Там уже все подготовили к торжественному ритуалу посвящения в рыцари. Нормандцы и саксы становились друг против друга в строй.

Дюк Нормандии сказал:

– В боях против бретонцев наши друзья, саксы, доказали, что могут сражаться по-рыцарски. Поэтому я с великой радостью совершаю обряд посвящения в рыцари моего славного друга графа Гарольда и всех его воинов.

И опять в голосе дюка чувствовалось некое превосходство над гостями, над сыном Годвина. Хотя легкомысленный человек мог этого и не заметить. Граф Гарольд заметил наконец стремление Вильгельма показать свое превосходство. Первому советнику английского короля стало тревожно на душе. Впервые за все дни, проведенные рядом с дюком Нормандии, он вспомнил слова Эдуарда Исповедника: «Он коварный, он ненавидит тебя».

А Вильгельм тем временем взял со стола боевой меч, вручил его Гарольду, громко продекламировал:

– Вручаю тебе меч и посвящаю в рыцари.

После этого, посвященный в рыцари должен был преклонить колено и дать во всеуслышание клятву рыцаря. Гарольд рыцарем не был, но сражался он не хуже любого рыцаря своего времени и никогда раньше не жалел, что не является рыцарем. Но как гость он не мог отказаться от предложенной чести. Он сделал все, что полагалось при посвящении любого воина в рыцари.

Вильгельм подарил ему богатую перевязь с серебряными бляхами, украшенное значком копье, прекрасный шлем и надежную кольчугу до колен, которую он лично помог одеть своему другу Гарольду, сказав при этом негромко:

– Мы умеем быть друзьями, не так ли?

– О, да, Вильгельм, благодарю тебя!

Затем обряд посвящения в рыцари прошли воины Гарольда. Дюк Нормандии при этом проявил завидную щедрость, наградив всех гостей великолепным оружием, добротными доспехами и боевыми конями: а всем было известно, как любил Вильгельм коней, как дорожил каждым из них… Щедрость подкупает. Гарольд видел восторг в глазах саксов и нормандцев, и слова Эдуарда вылетели у него из головы. «Слишком мнителен старый король», – подумал первый советник, а затем по такому важному в жизни каждого воина случаю Вильгельм дал великолепный пир. То был даже не пир – но торжественный обед на берегу извилистой реки. На следующий день воины отправились в путь. До Байекса оставалось совсем немного. Гарольд пытался завести разговор о брате и племяннике. Вильгельм, ни в чем ему не отказывая, менял тему разговора, направляя ее в нужное ему русло.

– Мы же с тобой друзья, мы – рыцари! Ты – рыцарь, и я рыцарь. Я от тебя ничего не скрываю. Я тебе помогу в любой беде. И ты мне поможешь в любом деле, ведь так?

– Да, Вильгельм, это так, – подтверждал Гарольд.

– Чтобы ты не сомневался в моей искренности, скажу тебе о главном, – продолжил Вильгельм. – Однажды, когда Эдуард еще жил в Нормандии, он сказал мне, что, если он вдруг станет королем Англии, то завещает престол только мне одному.

Дюк на некоторое время замолчал, как бы ожидая реакции собеседника. Гарольд, ошарашенный столь неожиданным откровением, промолчал. Вильгельм пошел в атаку:

– Воля короля для меня – закон. Но, ты сам знаешь, какие ожидают меня трудности в Англии. Без помощников мне не обойтись. О своем брате и племяннике ты можешь не беспокоиться. Ты поможешь мне, я помогу тебе.

Только теперь все стало на свои места, роли окончательно распределились между этими двумя людьми. Вспоминая заплаканные глаза матери, которая уже более десяти лет не видела родного сына и внука, Гарольд чувствовал величайшую ответственность перед ней и всем своим семейством, и перед соотечественниками: он обязан вернуть заложников на родину, вырвать их из лап коварного нормандца.

– Да, мы с тобой друзья, – буркнул Гарольд, стараясь скрыть свои чувства.

– Это воистину так!

Вернуть на родину заложников нужно было во чтобы то ни стало по многим причинам. В противном случае позиции семейства Годвина в Англии пошатнулись бы. И авторитет первого советника – тоже. «Пошли кого-нибудь другого в Нормандию», – говорил Эдуард Исповедник, наверняка зная, что Гарольд его не послушается. Теперь Гарольд понял собственную грубейшую ошибку и многое другое. Теперь он стал относиться к больному королю иначе.

В Байекс они прибыли в тот же день. Все – и рыцари, и горожане, и слуги, и Гарольд – заметили возбужденное состояние Вильгельма. Таким он был перед свадьбой: энергичным, стремительным, непослушным. Он гнал себя и людей к известной одному ему цели, торопил всех, хотя некоторым – в основном ленивым и мудрым – могло показаться, что спешка излишняя. Вильгельм умел спешить и убеждать ленивых и мудрых в своей правоте.

Гарольд в те быстрые минуты, часы находился в каком-то странном состоянии. Никогда ранее такого с ним не бывало. Он чувствовал, что нужно срочно изменить свое поведение, найти ответные ходы, контрмеры или уж хотя бы надежно защитить себя от коварства дюка Нормандии. Но найти эти ходы ему было просто некогда: такой быстрый темп задал Вильгельм в Байексе. Гарольду удалось поговорить со своим младшим братом. Тот выглядел очень хорошо – внешне. Но, оставшись наедине с Гарольдом, он честно признался в том, что не верит в удачу.

Граф успокоил его:

– Я увезу вас из Нормандии.

На том разговор был закончен, и уже через несколько часов гости во главе с Гарольдом были приглашены в тронный зал.

Первый министр Англии вошел в огромное помещение и застыл от удивления: на высоком троне, с парадным мечом в руке восседал крупный человек – Вильгельм, дюк Нормандии. Гордым жестом он подозвал к себе Гарольда. Тот подошел, встал рядом с троном, осмотрел зал: все бароны Нормандии, все знатные рыцари, воины-саксы стояли в напряженном молчании, ждали. Вильгельм поднял свободную от меча руку, произнес речь о том, какого верного боевого друга нашел он в лице графа Гарольда. Дюк умел словом возбуждать людей, вызывать в их душах и сердцах полное к себе доверие.

– Я готов поклясться между двумя этими святыми раками в том, что сделаю все для своего друга, о чем бы он меня не попросил. И так будет. А сейчас мой друг Гарольд во всеуслышание поклянется в том, что он обещал помочь мне стать королем Англии после смерти Эдуарда Исповедника. Мы – рыцари. Наше слово нерушимо.

Гарольд, услышав эти слова, с трудом сдержался от крика, так плохо было у него на душе. Вильгельм еще раз осмотрел всех и голосом победителя повторил:

– Сейчас Гарольд даст клятву.

И Гарольд сын Годвина, произнес над святой ракой клятву:

– Я клянусь, если так угодно Богу, по мере своих сил оказывать помощь дюку Вильгельму занять английский престол.

– Да будет так! – провозгласил громогласно дюк Нормандии, встал с трона, подошел к раке, снял с нее покрывало, и все присутствующие ахнули: в раке лежали собранные со всей Нормандии святыни, почитаемые христианами.

Нарушить такую клятву мог только самоубийца. Гарольд внешне остался спокойным, ничем не выдал своего состояния. В тот же день он возобновил разговор с Вильгельмом о заложниках. Дюк Нормандии резко изменился, похолодел.

– Конечно же, друг мой, я выполню свое обещание и освобожу Хакона, – сказал он. – Но Ульвнадр останется в Нормандии в знак верности нашей с тобой дружбы.

ВОЗВРАЩЕНИЕ ГАРОЛЬДА

«Нет на свете людей, которые так редко слышат правду, как короли». Бартоломео де Лас Касас. Испанский историк. XV-XVI вв.
«Во всеобщей пользе лежит истина». Мо-цзы. Древнекитайский философ. V в. до н. э.




Граф Гарольд стоял на корабле, прислонившись к мачте, жадно вглядываясь в морскую даль. На душе у него было неспокойно. Поездка в Нормандию закончилась крайне неудачно. Уже после данной над святыми мощами клятвы состоялась еще одна беседа Гарольда с Вильгельмом, который в порыве радостных чувств сказал:

– Чтобы закрепить наш договор, ты должен укрепить замок в Дувре, вырыть колодец и сдать замок моим людям. Затем надо выдать твою сестру замуж за одного из моих баронов, а самому тебе жениться на моей дочери. Она еще совсем юная, но через год-другой станет прекрасной девушкой. Обещаешь это сделать?

– Обещаю. – Граф Гарольд полностью проиграл дипломатическую схватку своему грозному сопернику и более того: последнее обещание явилось, по сути дела, государственной изменой, предательством Родины и всего того, что делал для Альбиона Годвин и он сам.

Ветер гнал корабли по мелкой волне пролива на северо-запад. Гарольд, тяжело вздыхая, смотрел вперед, туда, где должны были вот-вот появиться очертания родной земли. Он не хотел и не мог предать Англию. Но обещание и клятвы, данные им, стоили многого. Недолго он был в Нормандии, общался с рыцарями, но успел понять их могучий корпоративный дух, их веру в свои идеалы, не всегда понятные таким людям, как Гарольд. С рыцарями драться тяжело. Ошибок они не прощают. Английский граф нашел в Нормандии не верных друзей, но смертельно опасных, сильных врагов. Ему было совершенно ясно, что ни одного из данных Вильгельму обещаний он исполнять не будет, что интересы Родины для него превыше всего. Он не боялся мести. Но он не догадывался, какую бурю породит нарушение клятвы в душах и сердцах рыцарей Нормандии, Бретани, других областей Франции, где рыцарский дух, как могло показаться несведущему человеку, почти угас. Он, действительно, тлел в душах потомков тех, кто ходил в походы под знаменем Карла Великого, но не угас, и любое неосторожное движение, любое дуновение ветра могло всколыхнуть великий пожар.

Вдали показалась узкая, вибрирующая полоска суши. Настроение быстро улучшилось. Вид родной земли гнал от него душевную скорбь. Берег быстро приближался, проявились дома и улицы Дувра. Гарольд увидел наблюдателей на башне и успокоился.

На берег он вышел уверенный в том, что все будет хорошо. Но вдруг тревога вновь закралась в его душу. В окнах домов граф увидел печальные лица дуврцев. Так же печальны были встретившие их в гавани, редкие прохожие на улицах.

Не долго думая, Гарольд вскочил на коня и поскакал в Лондон. Первым делом он прибыл к Альреду, всеми уважаемому в стране человеку, вошел, весь пропыленный, в его тихую келью, упал перед старцем на колени и рассказал все, что случилось в Нормандии. Он искал помощи, искал истину и надежду.

Альред слушал его, не перебивая. Что творилось в душе у священника, можно лишь догадываться. Он понимал всю меру его ошибки, догадывался о том, что ожидает этого человека в недалеком будущем, и должен был найти в создавшемся положении верный ход. Гарольд умолк, с надеждой посмотрел Альреду в глаза. Тот задал ему несколько вопросов, уточняя самые необходимые для него детали. Гарольд успокоился, отвечал ровным голосом. Альред задумался, уверенно произнес:

– Ты дал клятву, находясь под принуждением. Я имею право снять эту клятву. Именем Бога я избавляю тебя от клятвы, данной Вильгельму, запрещаю данной мне властью держать ее…

Затем старец пожурил Гарольда за опрометчивые шаги, после чего оба они помолились. Тяжелое бремя взвалил на свои старые плечи Альред! Но он не пожалел об этом, потому что Англии в тот момент нужен был Гарольд, как никто другой. Так думал Альред.

Граф простился с ним и отправился в загородный дворец, где находился больной король. Эдуард Исповедник встретил гостя с бодрой улыбкой, приподнялся с постели под балдахином, едва слышно – был он совсем слаб, – произнес:

– Ты убедился, что я был прав?

– Да, государь. Ты мудрее меня.

Гарольд сказал это искренно. Слабеющий король улыбнулся. Ему нравился сын Годвина. Он всегда отличал его от других своих родственников, близких и дальних, ценил в нем благородство и бескорыстие, ум и смелость, огромное желание успокоить людей, успокоить Англию, сделать ее сильной. Только в спокойствии ли сила?

На лице Эдуарда проявилась усталость. Он посмотрел на Гарольда, улыбнулся, сказал: