На улаживание скандала ушло два месяца. Нинка, поддерживавшая все это время подругу, снеслась со своим церковным разоблачителем, и тот как специалист венчаться пока отсоветовал. Эдуард Викторович не настаивал: он слишком страдал от случившегося. Тихо расписались в Грибоедовском и устроили небольшой – человек на семьдесят – ужин в Белом зале ресторана «Прага». Вызванная из Степногорска Татьяна Игоревна в своем люрексовом учительском костюме чувствовала себя неуютно и терялась от предупредительной назойливости официантов. А когда про бога Гименея запел специально приглашенный знаменитый бас, мать посмотрела на дочь с благоговейным ужасом. Добила же ее сидевшая рядом Нинка:

Но больше нельзя было прятаться от правды.

– Сволочь! Меньше штуки баксов за арию не берет.

Послеобеденный чай с главой инженерного гиганта вряд ли можно считать преступлением. Но Клод был префектом полиции Парижа. А ГХС, судя по всему, по шею увязла в этом деле.

– Откуда вы знаете? – сдавленно спросила Татьяна Игоревна.

– Он у нас на свадьбе тоже пел. Скажи, Рустик!

В деле об убийстве. Попытке убийства. И каком-то преступлении, о котором стало известно Стивену.

Рустам в подтверждение высокогорно цокнул языком.

К тому же на прямой вопрос о том, знает ли он главу ГХС, Клод Дюссо ответил, что не знает.

После свадьбы улетели в Ниццу и провели первую брачную ночь в том же отеле и в том же номере, где когда-то впервые соединились телесно. Наутро Эдуард Викторович, осунувшийся и постаревший от переживаний, тихо сказал молодой жене:

Он солгал, глядя в глаза Гамашу.

– После всего, что мы натворили, единственное наше оправдание – любовь. Если мы ее предадим…

– А кто второй? – спросила Анни.

– Никогда не предадим, – прошептала Лида.

Они видели его затылок и часть лица, когда он повернулся, слушая мадам Рокбрюн.

Благородная Дама внутри ее содрогнулась и заплакала. Оторва промолчала. Она попросту исчезла. Если бы навсегда!

Темноволосый, с короткой стрижкой. Чисто выбритый.

Все это Лидия Николаевна вспомнила, дожидаясь мужа в их огромной спальне с зеркальным потолком. Но он так и не пришел. Наверное, в тот вечер ему нужно было просмотреть слишком много договоров…

– Охранник мадам Рокбрюн? – спросила Рейн-Мари.


5


– Я так не думаю. Не будет охранник пить чай с охраняемым, – сказал Арман. – Это участник встречи.

Эдуард Викторович заказал изящную золоченую рамку и повесил портрет в столовой. Лида старалась не смотреть на рисунок подземного художника, а муж, напротив, отрываясь от вегетарианской снеди, вглядывался в изображение, а потом, точно сравнивая, переводил взгляд на жену и мрачнел.

– Да что же такое происходит? – спросила Рейн-Мари. – Не могу себе представить, чтобы президент компании в публичном месте давал префекту полиции распоряжение убить кого-то.

Дела у него шли не лучшим образом: министра транспорта сняли за совсем уж неприличную взятку, обидевшую всех остальных своей бесшабашной громадностью. Новый министр, стажировавшийся некогда в Америке, оказался приятелем Старкова. Отношения с Майклом, судя по обрывкам разговоров и другим приметам, все более осложнялись, и порт неумолимо переходил под его контроль. Эдуард Викторович нервничал. Лидия Николаевна несколько раз слышала, как он, разговаривая с Майклом по телефону, срывался на брань. В газетах стали появляться статьи с названиями «Битва за Северомысск» или «Два медведя в одном порту». Не прерывая показательного служения Державе, двоюродный брат Севы Ласкина изловчился и в отместку за давнюю подставу тоже нагадил – мощно, но по-аппаратному изысканно. Однажды Эдуард Викторович вернулся из Белого дома в совершеннейшем бешенстве: ему посоветовали не упорствовать и уступить порт Старкову.

– Они явно не знали, что Стивен остановился в этом же отеле, – сказал Жан Ги. – В нескольких лестничных пролетах от них.

Они ужинали в полном молчании. Эдуард Викторович, по обыкновению, долго смотрел на портрет, а потом сказал:

Арман приблизился к экрану. И вспомнил зернистое изображение Гиммлера в баре «Жозефина».

– Наверное, мы скоро уедем из России.

Об ужасных вещах говорили самоуверенные люди в общественных местах. И не случайно эту запись стерли. Когда убийцы и следователи делают промахи, им приходится заметать все следы.

– Почему?

Невинные люди, ведущие невинные разговоры, не стирают записи своих встреч. А «Секюр Форт» сделал это, как будто ничего подобного не происходило. Клод сделал это.

– Что же такое ему предложили, чтобы он согласился? – спросила Рейн-Мари.

– Здесь слишком много американцев…

– Сегодня он говорил об отставке, – сказал Арман. – Вероятно, ему предложили столько денег, сколько он не заработал бы за всю жизнь, будучи полицейским. Спокойную жизнь и безопасность для него самого и для семьи.

Вместо Марбеллы Лидия Николаевна полетела в Крым. Одна. Эдуард Викторович обещал присоединиться попозже. Рустам ради смеха снял дачу, где когда-то отдыхали члены Политбюро. Огромную, поросшую соснами территорию огораживали высокие стены из бежевого кирпича. Въезд вовнутрь только через КПП, почти военный. Номера были большие, трехкомнатные, но бестолковые, обставленные с убогой советской роскошью. От сквозняка тихо позванивали хрустальными подвесками совершенно театральные люстры. На мебели сохранились жестяные инвентарные бирки, а в туалетных комнатах нет-нет да пробегал юркий тараканчик.

Арман потер лоб, неизбежно нащупав глубокий шрам на виске.

А что они хотят взамен?

Каменная лестница, обсаженная розовыми кустами, спускалась к морю. Прежде здесь был великолепный песчаный пляж. Но лет двадцать назад какой-то умник додумался со дна бухты драгами черпать песок для строительных надобностей, и злопамятное море утащило сыпучую благодать в глубину, чтобы затянуть свои донные раны. Пришлось машинами завозить гальку.

– Мм, – сказала Рейн-Мари. – Тебе нужно кое-что знать. Я спросила у Моники… – Она повернулась к Анни и Жану Ги для пояснений. – Это доктор Дюссо, жена Клода. Я спросила у нее сегодня об этом одеколоне. Извини, Арман, но другого способа не было.

Рустам пробыл с ними три дня. Эдуард Викторович дважды звонил, говорил, что вылетает, но потом все отменялось. Лидия Николаевна с интересом наблюдала, как Нинка управляется с мужем. Рустам был худощав и длинноволос – эдакий декадент с лицом кавказской национальности. Его отец еще при советской власти работал главным гаишником в южной автономии, где правила дорожного движения не соблюдают принципиально, и, будучи человеком небедным, дал сыну хорошее московское образование. Рустам свободно говорил по-английски, одевался с броской восточной элегантностью и до встречи с Нинкой вел жизнь вагинального коллекционера.

– Ничего страшного, – сказал он. – Ты ведь наверняка была осторожна.

Лидия Николаевна всегда удивлялась, как подруге удалось приручить этого горного плейбоя. Понаблюдав супругов на отдыхе, она многое поняла. Варначева виртуозно играла роль сварливой невольницы: злила Рустама дурацкими шуточками, подколами и капризами, на которые тот поначалу не обращал внимания, потом начинал мрачнеть, и наконец его терпение лопалось, тонкое лицо перекашивалось гневом, и он издавал странный гортанный звук:

– Думаю, да. Я выяснила, что он называется «4711». У меня дома флакон, который я купила в БХВ.

– Э-э-х-а!

И тут Нинка преображалась, прямо на глазах превращаясь в льстивое, льнущее, заглядывающее мужу в глаза гаремное существо. Рустам ее, конечно, прощал, и через некоторое время они, загадочно переглянувшись, удалялись в свой номер. По возвращении Рустам имел гордый вид кровника, осуществившего сладкую месть, а Нинка светилась томностью жертвы, получившей долгожданное наказание. Через час-другой она снова начинала целенаправленно злить мужа, Рустам снова простодушно бесился – и все повторялось.

– Сына хочет, – доверительно сообщила подруге Нинка. – Старается!

Оставшись одна, Лидия Николаевна бродила по пляжу и вспоминала свою первую поездку к морю вместе с родителями. Они отдыхали по профсоюзным путевкам на турбазе «Солнечная» в третьем ущелье, близ Пицунды, и жили в легком бунгало, рассчитанном на две семьи. За тонкой перегородкой поселились молодожены, упивавшиеся брачной новизной так шумно, что наутро Татьяна Игоревна, решительная общественница, отправилась к ним, долго вела переговоры и строго условилась: они, семья Зольниковых, каждый вечер обязуются ходить в кино, независимо от того, какой фильм показывают, а молодожены в свою очередь должны окончательно насладиться друг другом в их отсутствие и ночью спать, как положено нормальным людям.

За двадцатичетырехдневный отдых Лида накиношилась до одурения. Фильмы были разные – в основном, конечно, советские, с выверенным семейно-производственным конфликтом в начале и с торжеством справедливости в конце. Наверное, именно эта с детства внушенная вера в неизбежную справедливость и погубила многих простодушных людей, когда в Отечестве объявили капитализм. Случались, правда, и зарубежные ленты, одна даже детям до шестнадцати. В нескольких местах, где страстные поцелуи героев внезапно обрывались, отец хмыкал и говорил тихонько:

– Вырезали!

– И правильно! – строгим шепотом отвечала мать.

После фильма они еще гуляли вдоль ночного моря, тихонько ворочавшегося в своих галечных берегах. Лунная дорожка была похожа на косяк светящихся золотых рыбок, уплывающих к горизонту. Отец возмущался тем, что за него, взрослого человека с высшим образованием, государство решает, что ему можно смотреть, а что нельзя, а это унизительно – и когда-нибудь весь этот детский сад с баллистическими ракетами, занимающий одну шестую часть суши, развалится со страшным грохотом.

– Ну прямо из пятнадцатой школы! – обрывала его мать.

– Почему же из пятнадцатой? – обижался отец.

– Да потому! Ребенок слушает…

Молодожены оказались приличными людьми, соглашение старались соблюдать, а если и нарушали, то тихонько-тихонько. Татьяна Игоревна качала головой и возмущенно вздыхала, как она обычно делала, проверяя тетрадки учеников и обнаруживая какие-то совершенно несусветные ошибки.

На второй день по приезде Лида сгорела на солнце до волдырей, ходила вымазанная простоквашей, и соленый запах моря навсегда смешался в ее сознании с запахом скисшего молока. Отец нырял с маской, а она сидела на берегу, укрытая большим полотенцем, и ждала, когда он приплывет и положит к ее ногам очередного краба, который тут же старался смыться бочком назад в море. Николай Павлович страстно увлекался подводной охотой. В тот год в ущелье приезжал иностранец – один из постояльцев высившихся на самом мысу интуристовских башен. У него были огромные, похожие на перепончатые лапы динозавра ласты, замечательный черно-желтый подводный костюм и фантастическое ружье, бившее под водой, как уверял отец, метров на двадцать. Он завистливо вздыхал и обещал Лиде, что когда-нибудь обязательно купит себе такое же снаряжение. Тем не менее из своего дешевенького резинчатого ружья ему удалось подстрелить однажды здоровенного лобана. Николай Павлович договорился на кухне, и на ужин, к зависти остальных отдыхающих, им вынесли на блюде зажаренную целиком рыбину. Отец резал добычу на куски и говорил, что если бы они такую же заказали в ресторане, то это стоило бы не меньше двадцати пяти рублей – большие по тем временам деньги.

– Ты его нашла?

Ведущий конструктор Зольников был добрым и совершенно некорыстолюбивым человеком, но имел странную привычку все оценивать в деньгах. Например, когда они возвращались на электричке с грибами из леса, он совершенно серьезно прикидывал, сколько стоила бы такая корзинка на рынке, а поклеив в их двухкомнатной квартирке обои, долго высчитывал и докладывал за ужином, сколько бы с них слупила фирма «Заря».

– Oui. Я хотела убедиться, что это тот самый одеколон, которым пользуется Клод. Я не показала Монике флакон, просто сказала, что ищу подарок для тебя, Арман, – проговорила она, заглядывая ему в лицо. – Это одеколон Клода. Моника подтвердила.

Он едва заметно кивнул.

Отец умер совсем молодым – в 94-м. После того как закрылся оборонный НИИ, куда он пришел сразу после окончания института, удалось устроиться только ночным сторожем на мебельный склад. Николай Павлович страшно переживал эту перемену в своей жизни – и вскоре заболел раком. У матери, правда, имелась своя версия ранней смерти мужа. Она где-то прочитала, что из Польши одно время по дешевке гнали в Россию мебель, изготовленную с какими-то чудовищными экологическими нарушениями и выделявшую вследствие этого в воздух канцерогенные вещества. Они-то и погубили отца.

– Она сказала, что этот одеколон подарила его заместитель, – продолжала Рейн-Мари, – купила ему и себе, когда они вместе были в Кёльне. Они посетили фабрику, где его изготовляют. Моника сказала, что он пользуется этим одеколоном, только когда у него намечены встречи с ней.

Она сделала паузу, чтобы это слова дошли до них.

Однажды, кажется в Испании, Лида с Эдуардом Викторовичем зашли в большой спортивный магазин, где целый этаж был отдан под экипировку для подводной охоты. Увидав точно такой же черно-желтый костюм, о каком мечтал покойный отец, Лида заплакала.

– Это значит, – сказала Рейн-Мари, решив, что они слишком медленно соображают, – что в квартире Стивена мы, возможно, столкнулись с Иреной Фонтен.

Мать, всегда относившаяся к мужу со снисходительным неудовольствием, точно к бестолковому ученику, после его смерти сильно сдала, превратившись из цветущей, полногрудой женщины в преждевременную старушку. Больше всего она переживала, что второпях взяла на кладбище слишком маленький участок, да еще возле водопроводного крана, и там все время толклись родственники усопших с банками и ведрами. Деньги, которые ей присылала Лида, она отдавала в основном на восстановление храма, где до этого много лет был завод безалкогольных напитков.

– Еще это может означать, что они ближе, чем мы думали. Нам нужно побольше узнать о ней, – сказал Жан Ги.

Лида, выйдя замуж и став полноправной хозяйкой рублевского имения, долго уговаривала мать переехать к ним и наконец уговорила. Татьяна Игоревна, выйдя из машины, долго стояла на мраморной лестнице, оглядывая парк и огромный викторианский дом.

– И о «Секюр Форт», – добавила Рейн-Мари.

– Богато живете! – только и вымолвила она.

Она повернула к себе ноутбук и ввела название. Появилась главная страница сайта. Выглядела она довольно по-спартански, чтобы не сказать больше. Они видели только домашнюю страницу. Чтобы увидеть больше, требовалось ввести код.

Причем слово «богато» мать произнесла с нарочитым южным «г», отчего фраза прозвучала обидно и даже унизительно. Прогостив неделю, Татьяна Игоревна уехала назад в Степногорск, на прощание посмотрев на Лиду так, словно именно дочь и была виновата во всем, что случилось с отцом…

На домашней странице был изображен красивый, ухоженный, мускулистый мужчина в костюме, стоящий наготове рядом с «майбахом», в то время как женщина, улыбающаяся, но тоже настороже, держала дверь открытой для маленькой девочки и ее матери.

Бродя по берегу в ожидании наказанной Нинки и отмщенного Рустама, Лидия Николаевна нашла на берегу пустую крабью клешню, и приставленный к ней даже на отдыхе Костя изготовил по ее просьбе амулет, наподобие тех, что делал много лет назад отец. Николай Павлович заливал хитиновую полость горячим сургучом, вставлял проволочную петельку и продевал леску. Увидев подругу с амулетом на шее, Нинка стала звать ее Нептуновной.

В правом нижнем углу располагался логотип фирмы.

Рустам улетел в Африку на сафари, и Лида с Нинкой остались вдвоем, если не считать телохранителя, который целыми днями сидел в дежурке с охранниками, пил вино, вспоминал с ними первую Чеченскую войну и играл в нарды. Эдуард Викторович позвонил и объявил, что никак не сможет вырваться даже на день. Он ждал обещанной аудиенции у президента и возлагал на нее большие надежды.

– Эту эмблему я видел на форме охранника, – сказал Жан Ги. – Та же эмблема и в статье.

Подруги загорали совершенно голые – за заборчиком, увитым виноградом. Иногда они замечали, как над оградой смотровой площадки появлялись осторожные головы охранников, подглядывавших за ними.

– Похоже на снежинку, – заметила Анни. – Зачем им корпоративный логотип в виде снежинки?

– Опять! – возмущалась Лидия Николаевна.

– Взгляни поближе, – сказала Рейн-Мари, присматриваясь. – Это же пики, трезубцы, расположенные по кругу.

– Не обращай внимания! – успокаивала Нинка.

Пики начинались в центральной точке, словно защищая ее.

Лида вспомнила еще одну поездку к морю, когда ей было уже лет тринадцать и ее недавно совершенно мальчишеская грудь стала еле заметно припухать. Она объявила родителям, что без лифчика купаться не станет.

– Это не снежинка, – сказала Рейн-Мари. – Это обещание и предупреждение. Умно. – Она улыбнулась. – Придать определенный вид чему-то, что является совсем другим. Спрятать истинную природу. Этот значок не просто логотип фирмы. Это символ. Он имеет важное значение, как и у большинства других военизированных структур.

– Не ерунди! – оборвала мать. – Ничего еще не заметно…

Проведя поиски в Интернете, она откинулась на спинку стула и повернула экран к остальным:

Обнаружив, что девочки, даже моложе ее, купаются, разумеется, в полноценных купальниках, Лида расплакалась, убежала в бунгало и отказалась выходить на пляж. Она лежала на кровати и обиженно читала взятые в библиотеке затрепанные, пахнущие соленой сыростью книжки. Но Татьяна Игоревна была неумолима:

– Voilà. Шлем ужаса.

– Ну прямо из пятнадцатой школы! Запомни: меня не переупрямишь!

– Ты шутишь? – сказала Анни, наклоняясь к экрану. – Название как из комикса.

– «Шлем ужаса, – прочитала Рейн-Мари, – это древний скандинавский символ защиты и подавляющей мощи».

На второй день родители поссорились, отец обозвал жену «унтером Пришибеевым в юбке», взял из спрятанных в матрас «фруктовых» денег десять рублей, поехал в пицундский универмаг и вернулся с пестрым, в цветочках, жутким купальником, который вдобавок оказался еще и велик. Татьяна Игоревна, потрясенная мужниным бунтом, безмолвно взяла купальник и ушила. Наутро Лида вышла и гордо проследовала к воде, удивляясь, почему никто из разлегшихся на берегу не замечает, что она теперь уже совсем как взрослая.

– А какой логотип у Квебекской полиции? – спросил Жан Ги, пока они разглядывали Шлем ужаса. – Котенок?

Над оградой смотровой площадки вспыхнул ослепительный блик: охранники рассматривали их уже в бинокль.

– Да, играющий с клубком шерсти, – ответил Арман.

– Надо Косте сказать! – взорвалась Лида, закрываясь полотенцем.

Анни рассмеялась. Они все знали, что логотип Квебекской полиции – геральдическая лилия. Цветок. Эмблема приемлемая, но вряд ли внушающая страх.

– Да брось ты, Нептуновна! – отозвалась Нинка. – Костя заодно с ними. Тебе жалко? Пусть мужики посмотрят, пока есть на что!

К счастью, для вдохновения им не требовался символ.

От скуки они читали дурацкие дамские романы, сочиненные полными идиотками, и цитировали друг другу особенно восхитительные своей мезозойской глупостью места:

– Там не сказано, кто возглавляет «Секюр Форт»? – спросил Арман.

– Лидк, вот слушай: «Он долго целовал ее отзывчивое тело, словно хотел губами изучить каждый миллиметр этой бархатной, пьянящей кожи, а потом властно, почти грубо вошел в нее…»

– И заблудился…

– Нет, – ответила Рейн-Мари. – Но я уверена, что найду, если поищу.

– Вообще-то, нам бы надо, чтобы ты поискала кое-что другое, – сказал Арман.

– И заблудился! – подхватывала Нинка, хохоча. – Слушай, Лидк, а может, нам с тобой стать лесбиянками?

– Зачем?

Он рассказал ей и Анни о документах, предъявленных Иреной Фонтен и заставляющих усомниться, на чьей стороне был Стивен во время войны.

– Но это же смешно, – сказала Анни. – Он никак не мог быть нацистом.

– Ну так… для разнообразия. Знаешь, ко мне на втором курсе приставала эта… как ее? Сцендвижение у нас преподавала…

– Ты говоришь, эти документы были предположительно спрятаны союзниками? – сказала Рейн-Мари. – Спрятаны в национальном архиве. Я имею опыт работы с этим архивом. Там громадный фонд. Если эти документы были спрятаны семьдесят пять лет назад, найти их было бы очень непросто. Тем не менее она предъявила их через несколько часов с начала следствия. Одно с другим не вяжется.

– Продолжай, – сказал Арман.

– Елена Леопольдовна?

Рейн-Мари немного подумала:

– Ага, Елена Леопольдовна. Я тогда молодая была, глупая, ничего не понимала, а недавно вдруг сообразила, что она за мной, оказывается, ухаживала.

– Вероятно, эти документы уже были у них на руках, готовые к использованию, если возникнет необходимость.

– А как ухаживала?

– Говоря «у них», вы имеете в виду босса Фонтен. Префекта полиции, – сказал Бовуар.

– Показать?

Они вернулись к фигуре Клода Дюссо. Все указывало на него.

– Иди к черту!

– Похоже на то, – сказал Арман.

– Какая-то ты все-таки, Лидка, грубая, нелесбическая, честное слово!

– Но какой в этом смысл? – спросила Анни.

Лидия Николаевна подолгу плавала в море, ныряла как можно глубже и старалась понять, что чувствовал отец, охотясь в зеленом подводном сумраке, среди поросших длинными бурыми водорослями скал, которые словно раскачивались в такт пробегавшим наверху волнам. Иногда она воображала, что если навсегда сдержать дыхание, перетерпеть страх, то в организме произойдут волшебные изменения – и она превратится в русалку. Но в русалку она, конечно, не превращалась, а выскакивала на поверхность и долго не могла надышаться, потом выходила из воды, валилась на песок, еще оставшийся кое-где возле сосен, и мокрое тело покрывалось влажной сыпучей коркой.

– Предположим, Стивен обнаружил, что ГХС крадет корпоративные секреты, – сказал ее отец. – Им нужно было остановить его, прежде чем он предаст гласности их тайную деятельность. Как бы они могли сделать это?

А если песок пристанет к коже навсегда, фантазировала Лида, и она вернется к мужу в таком вот наждачном состоянии, интересно, бросит ее Эдуард Викторович?

– Убить его, – ответила Анни.

Как-то вечером они с Нинкой поехали в ресторан «Моллюск», вылепленный из цветного бетона в виде гигантской раковины с циклопическими шипами. Когда подруги вышли из машины, прибрежные альфонсы буквально бросились им навстречу, но, завидев страшенную физиономию Кости, сразу остыли и с тоской наблюдали их одинокий ужин, не отваживаясь даже пригласить на танец.

– Да, они могли бы пойти на это. Но это довольно радикальный и рискованный способ. Я думаю, для начала они попробовали бы что-нибудь другое.

– Шантаж, – подхватил Жан Ги. – Они принялись искать какую-нибудь грязь, чтобы заткнуть ему рот. Может быть, какой-нибудь криминал.

В углу ресторанной залы имелась небольшая сцена, уставленная аппаратурой. Сначала сцена пустовала, но потом на ней появились простолицая, скромно одетая девушка и длинноволосый парень в джинсах и майке. Завидев их, Нинка сначала даже поморщилась: «Ну вот, пожрать спокойно не дадут!» Но пела девушка замечательно. Репертуар ее состоял в основном из курортных шлягеров. И хитренькая девушка начинала каждую песню именно так, как исполняла ее какая-нибудь звезда, – временами казалось даже, что она просто старательно раскрывает рот под «фанеру». Но потом хитрунья, лукаво и нежно переглянувшись с длинноволосым парнем, мороковавшим у синтезатора, вдруг обнаруживала необыкновенно сильный, изощренный голос и начинала вытворять такое, что столичные аранжировщики поиздыхали бы от зависти в своих миллионных студиях. После каждого исполнения ресторан взрывался аплодисментами, и восхищенные курортники несли певице деньги, которые она не брала – лишь величественно кивала на корзиночку, стоявшую на одном из усилителей, а потом, улучив мгновение, исподтишка взглядывала в ожидании похвалы на своего аккомпаниатора. Тот благосклонно улыбался, но было заметно, что корзиночка интересует его куда больше, нежели влюбленная певица.

– И они нашли эти документы времен войны, – сказала Рейн-Мари. – И пригрозили обнародовать их. Если он их разоблачит, они выставят его коллаборантом.

– Талантливая! – восхищенно сказала Лида, отправив с официанткой сто долларов, перемещение которых от сумочки до корзиночки было тщательно отслежено длинноволосым.

– Супер! Московские курлыкалки отдыхают! – согласилась Нинка, отрывая взгляд от понравившегося ей бармена, похожего чем-то на Харатьяна. (Она, кажется, совсем уже позабыла свои однополые фантазии…)

Жан Ги кивнул. Он прожил во Франции достаточно долго, чтобы понять, что Вторая мировая война до сих пор оставалась где-то неподалеку. В особенности чувствительные вопросы о том, кто действительно работал на Сопротивление, а кто лишь заявлял об этом, а на самом деле прислуживал нацистам.

– Неужели ее до сих пор никто здесь не заметил?

Жан Ги рано узнал, что никогда не должен предлагать коллегам «коллаборацию». Это слово было взрывоопасным.

– Кто? Талант – это укор бездарностям. А их всегда больше. Разве пустят?

– Ну, если такова их стратегия, то они не знают Стивена, – сказала Рейн-Мари. – Это, напротив, придало бы ему еще больше решимости.

– И потому они перешли к плану Б. Ведется ли регистрация того, кто и какие сведения запрашивал в архиве?

– Но ведь кто-то же прорывается?

– Ведется, и я могу посмотреть. – Рейн-Мари сделала паузу. – Но я должна быть там. Есть кое-что еще, Арман. То, что нашла Анни.

– Я попросила коллегу по работе посмотреть, какие заказы Александра Плесснера мы выполняли, – сказала Анни. – Он ответил мне сегодня днем. Месье Плесснер заключил соглашение с нашей фирмой по образованию партнерства с ограниченной ответственностью здесь, во Франции. Это случилось несколько месяцев назад.

– Конечно! Некоторые и до Москвы добираются. Автостопом – на попутных кроватях. Но у этой не получится. На мордочку ее посмотри! Будет здесь всю жизнь глотку драть, кормить своего патлатого, заведет от него ребеночка, и ку-ку… Талант должен доставаться стервам!

Анни заколебалась, и Арман сказал:

– Продолжай.

– Жаль.

– Соглашение было заключено с недавно созданным отделом в Инвестиционном торговом банке. Подразделение венчурного капитала.

– Даниель? – сказал Арман, и Анни кивнула в ответ. – Но может быть, он не знал Плесснера.

– Жизнь безжалостна, как нож гинеколога! – вздохнула подруга.

– Он знал. Его имя стоит в свидетельстве о регистрации.

Значит, Даниель солгал.

В перерыве певица подсела к стойке и залпом осушила бокал красного вина.

– Вот, а потом сопьется, – буркнула Нинка.

Глава двадцать шестая

Арман встал:

Странно, что она это вообще заметила, так как вовсю переглядывалась с барменом. В самый разгар переглядываний позвонил из Африки Рустам и сообщил, что застрелил льва.

– Я еду к нему.

Выйдя из ресторана, подружки решили прогуляться по широкой, уходившей вдаль аллее, недавно проложенной, вымощенной белыми плитами и обсаженной по сторонам молодыми кипарисами. Никто за ними не увязался: их тыл надежно прикрывал угрожающий Костя. В воздухе веяли головокружительные ночные ароматы, где-то мерно шуршало море, а звезды над головой сияли, словно иллюминация в далеком небесном городе. Аллея оборвалась внезапно. Из-за последнего кипариса выскочил непонятно как оказавшийся впереди Костя и предупредил:

– Нет, – сказала Рейн-Мари. – Сейчас почти полночь.

– Дальше – грязь!

– Значит, он наверняка дома.

И в самом деле, впереди была огромная, полная звезд лужа.

Он направился к двери.

Старков возник неожиданно – за день до отъезда. Он тихо вошел на пляж и замер, сравнительно разглядывая обнаженных подружек. Первой заметила его Лидия Николаевна.

– Арман, стой. – Это был приказ. Отданный Рейн-Мари.

«Закройся!» – взвизгнула Дама.

И он остановился. Но остался стоять спиной к ней. Он не хотел, чтобы она хоть на секунду видела ярость и гнев, которые он испытывал по отношению к их сыну.

«Не так быстро!» – очнулась Оторва.

И боль.

Глядя, как подруга набрасывает на себя полотенце, Нинка, наоборот, раскинулась еще завлекательнее и томно упрекнула нежданного гостя:

– Он солгал.

– Майкл, как вам не стыдно находиться в обществе голых дам одетым?

– Да, – сказала Рейн-Мари. – Но если ты ворвешься туда сейчас, это мало поможет делу. Ты это понимаешь.

Он радостно улыбнулся, стянул шорты вместе с плавками, показательно игранул мышцами и с разбегу нырнул в воду.

Наконец Арман повернулся и встретился с ней взглядом:

– Хорош хомо самец! – вздохнула Нинка. – К тебе приехал…

– Он солгал. Не только полиции, но и нам.

– Ты с ума сошла! – Лида быстро натягивала купальник. – Зачем ты его заставила раздеться?

«Мне».

– Ага, такого заставишь! А нудизм, подруга, единственное утешение в нашей нудной жизни!

– Наверное, он испытал шок, когда комиссар Фонтен сообщила, что Александр Плесснер убит, – сказала Рейн-Мари. – Ты знаешь Даниеля. Он глубоко все чувствует и всегда берет время на обдумывание, прежде чем действовать. Но он придет к правильному решению.

– И что ты хочешь, чтобы я сделал?

Лида встала и положила полотенце у самой воды. Миша выходил из волн, словно молодой бог, простодушно не ведающий срама. Увидев полотенце, Старков снисходительно улыбнулся и неторопливо обернулся им, давая возможность по достоинству оценить содержимое загорелых чресел. Нинка, вняв возмущенным взглядам подруги, прикрылась книжкой с целующейся парочкой на обложке и весело спросила:

– Поехали домой, – сказала Рейн-Мари. – Утро вечера мудренее. Поговоришь с ним завтра. Если ты поедешь к нему сейчас, никто не знает, чем это кончится. Какие будут сказаны слова, которые потом нельзя будет забрать. Прошу тебя.

– Какими судьбами, мистер Старк, в наш женский монастырь?

Оказалось, Миша был в Ялте по делам очень важного груза, надолго застрявшего там из-за незалежной упертости хохляцких таможенников, а дальше его путь лежал в Севастополь, где ему под видом металлолома обещали продать свеженький противолодочный крейсер, заказанный и уже частично оплаченный китайцами. И вот он, так сказать, по пути решил проведать очаровательных дам.

Она протянула ему руку. Арман посмотрел на эту руку, потом кивнул и сжал ее.

– Майкл, ты, наверное, шпион? – засмеялась Нинка.

– Ты права. Я подожду до утра. – Он посмотрел на Анни. – Так вы поедете в отель?

– Конечно, меня зовут Бонд. Джеймс Бонд. И я очень люблю красивых женщин!

– Да, завтра прямо с утра, – сказала Анни. – Как только проснется Оноре. Папа…

– Эдуард Викторович знает, что вы здесь? – тревожно спросила Лида.

– Да?

– Разве я похож на самоубийцу? – захохотал Старков.

– Даниель хороший человек. Он никак не замазан в этом деле. Ты ведь это знаешь, да?

Ужинать поехали в «Моллюск». По пути наперебой расхваливали Майклу необыкновенную певицу.

– Знаю.

– Если вы не преувеличиваете, то это интересно! У меня есть знакомый продюсер – ищет таланты…

Но он не отважился взглянуть в глаза Жану Ги. Он знал, что увидит в них.

Но в тот вечер, как назло, пела совсем другая девушка, восполнявшая полное отсутствие вокальных данных буйной автономией роскошных ягодиц. Денег ей несли еще больше, и она благодарно вминала их в свой бездонный лифчик.

Если во время расследования убийства кто-то откровенно лжет о том, что он не знал жертву, то этот человек передвигается вверх в списке подозреваемых.

Когда проходили мимо бара, Нинка кивнула белокурому двойнику Харатьяна, словно старому знакомому. В тот вечер она была томно рассеянна, жаловалась на духоту и несколько раз выбегала из-за стола якобы подышать свежим воздухом. Майкл рассказывал о том, как жил с родителями в Америке и долго, поначалу безуспешно, учился быть нерусским. Со временем научился и однажды, затащив в постель студентку соседнего колледжа, наутро признался ей, что приехал из России.

Действия Даниеля как минимум вызывали подозрение.

– Сначала эта воспиха обалдела и подумала, что я ее разыгрываю…



– Кто? – не поняла Лида.

Приехав домой, они решили оставить мытье посуды на утро и в изнеможении рухнули в кровать.

– WASP – white Anglo-Saxon protestant, – объяснил Старков. – Жуткие зануды! Потом она страшно испугалась и прямо от меня, кажется, побежала в ЦРУ…

Арман ожидал, что будет ворочаться, метаться, но сразу провалился в глубокий сон и проснулся под звук дождя, молотящего по окну спальни.

– А разве в Америке тоже стучат? – удивилась Нинка, в очередной раз вернувшаяся с воздуха.

Начиналось дождливое воскресное утро. Закрывая окно, Арман заглянул в гостиную квартиры на другой стороне узкой улочки.

– Вау! Так стучат, как в доме во время ремонта!

Квартира напротив принадлежала молодой паре с ребенком. Их имен Арман не знал, но иногда они обменивались приветствиями – махали друг другу. Однако сейчас было слишком рано, все еще спали.

Весь ужин он смотрел на Лидию Николаевну с нескрываемым вожделением, и она всячески корила себя за то, что надела платье с глубоким вырезом.

За исключением разве что… Он оглядел улицу внизу – вроде бы никто не вел наблюдение за его квартирой. Хотя обученный сотрудник «Секюр Форт» наверняка делал бы это так, чтобы объект наблюдения ничего не узнал.

«А ведь я тебя предупреждала!» – ворчала Дама.

Впрочем, охранник, который наблюдал за Жаном Ги, странным образом был не только замечен несколько раз, но еще и постарался, чтобы его узнали. Тактика запугивания.

«Нормально, – успокаивала Оторва. – Тебе же приятно!»

Арман посмотрел на прикроватные часы. Четверть седьмого.

«Ничего приятного! У этого Майкла ухмылка сексуально озабоченного тинейджера!»

Принимая душ, он думал о Даниеле. Одеваясь, он думал о Даниеле. Потом, оставив в спальне крепко спящую Рейн-Мари, он пошел в кухню и, стараясь не шуметь, вымыл вчерашнюю посуду.

«А по-моему, у него очень милая детская улыбка…»

И все это время он думал о Даниеле. О том, что нужно сделать. Что нужно сказать.

Нинка объявила, что у нее страшно болит голова и что Костя отвезет ее, а потом сразу вернется за ними. Оставшись вдвоем, они еще долго разговаривали. Майкл рассказывал, как страшно испугался, когда после ареста отца к ним ввалились с обыском и перерыли всю квартиру в поисках запрещенной литературы. Он даже стал заикаться, и вылечили его только в Америке – старенький логопед из военной еще эмиграции. У него на стене в кабинете висел портрет генерала в очках – Власова.

Оставив кофе на плите, Гамаш отправился на прогулку.

– Теперь я заикаюсь, только когда очень в-в-волнуюсь! – с улыбкой сказал Майкл и под столом положил руку ей на колено.

Несколько раз оглянувшись как бы невзначай, он установил, что наблюдения за ним нет. «Это даже немного оскорбительно», – подумал он, раскрывая зонтик.

«Пощечину! Дай ему пощечину!» – заголосила Дама.

Гамаш шагал по знакомым улицам Маре, и дождь, время от времени усиливавшийся, стучал по зонтику. Этот звук своей привычностью приносил успокоение. Кап. Кап. Кап.

«Зачем? Тебе же нравится!» – хмыкнула Оторва.

Гамаш прошел по улице Тампль, как всегда останавливаясь и разглядывая дома. Его бабушка говорила, что улица названа так не в честь еврейского храма, как он мог бы подумать, а в память о тамплиерах. Здесь восемь столетий назад размещалась штаб-квартира рыцарей-тамплиеров.

– Значит, сейчас вы волнуетесь? – спокойно спросила Лидия Николаевна.

«И здесь, – сказала она мальчику, – они хранили сокровища, награбленные в Святой земле во время Крестовых походов. А когда случился переворот, когда тамплиеров арестовали и пытали, ни один из них не сказал, где хранятся сокровища».

– К-конечно! – рассмеялся Старков, и его теплая ладонь осторожно двинулась дальше.

«Сокровища?» – переспросил юный Арман.

– Уберите руку, – тихо приказала Лидия Николаевна.

«Их так и не нашли. Считается, что они где-то здесь, на улице Тампль».

– Почему? Я же вас люблю! Давно. Вы же знаете.

К тому времени Арман уже понимал, что истинными утраченными сокровищами были человеческие жизни.

– Нет, не знаю. Надеюсь, Эдуард Викторович тоже не знает.

Вчера вечером, ложась в кровать, Арман надеялся и молился, чтобы, когда он проснется, у него на телефоне было послание от сына с просьбой приехать. Потому что ему нужно кое-что сказать отцу.

– Надеюсь, – помрачнел Майкл и убрал руку.

Но никакого сообщения на телефоне не обнаружилось.

– Скажите, Майкл, что происходит у вас с моим мужем? – очень серьезно спросила она.

Впрочем, письма все же были. Одно – от Изабель Лакост, которая сообщала, что ее инженер-консультант не нашел никаких изъянов в люксембургском проекте.

Эта серьезность происходила, наверное, от стыда и недовольства собой, потому что на том месте, где побывала его ладонь, остались теплые благодарные мурашки.

– Эдуард, к сожалению, не может понять, что теперь время цивилизованного бизнеса.

Второе письмо пришло от миссис Макгилликадди, Гамаш еще не успел его прочесть. Письма от миссис Макгилликадди всегда были длинные и путаные. И он не мог заставить себя приняться за него в первую очередь.

– Он очень переживает из-за порта.

– Вы, русские, странные люди. Переживать надо из-за другого. Вот я переживаю из-за того, что совсем вам не нравлюсь. – Майкл отхлебнул вина и внимательно посмотрел Лидии Николаевне в глаза. – Я правильно вас понял?

Гамаш понимал, что должен рассказать Рейн-Мари о завещании Стивена. Но он решил, что не будет ничего говорить Даниелю и Анни. Пока.

– Я замужем, – вытерпев его взгляд, ответила она.

Погруженный в свои мысли, он не заметил, как дошел до Аркольского моста. Этот мост через Сену вел к больнице Отель-Дьё. Название моста – Аркольский – содержало в себе тайну, как и многое другое в Париже.

– Вы просто как наши воспихи! Они, конечно, изменяют мужьям, но потом очень переживают.

Некоторые утверждали, что мост назван в честь выдающейся победы Наполеона над австрийцами в сражении при Арколе. Другие говорили, что мост назван в честь одного молодого человека, погибшего во время Французской революции. Этот молодой человек водрузил триколор на баррикаде и крикнул, умирая: «Запомните, меня зовут Арколе».

– Мне эти переживания не грозят.

Даниель, в частности, предпочитал последнюю версию, которая говорила о доблести и самопожертвовании.

Подобного рода героика находила отклик у молодых. И неопытных.

Но это, думал Арман, продолжая свой путь, старая и опасная ложь. Нет ничего правильного и хорошего в смерти за свою страну. Иногда это становится необходимостью. Но всегда остается трагедией, а никак не честолюбивым устремлением.

– Жаль. А Эдуард просто не умеет управлять портом. Это может плохо кончиться, и я этого никогда не допущу. Я вложил в дело слишком много денег.

Его злость на сына за ночь рассеялась, и теперь он думал о том, как, вероятно, был напуган Даниель, если прибегнул к такой лжи.

Ждет ли он в своей квартире стука в дверь, зная, что рано или поздно кто-то обнаружит его ложь и придет?

Арман зашел в больницу Отель-Дьё и провел полчаса со Стивеном. Сначала втирал мазь в его руки и ноги, потом прочитал ему новости со всего мира.

Вентилятор продолжал работать, аппараты, к которым был подключен Стивен, постоянно, почти ритмично издавали электронные звуки.

Когда они покидали ресторан, за стойкой хлопотал совершенно другой бармен. Костя довез их, лихо вписываясь в извилистые повороты. Казалось, машина мчится не по шоссе, а скользит, словно по монорельсу, по белой разделительной полосе. Лидия Николаевна, поблагодарив за ужин, направилась в свой номер, а Майкл остался около машины и о чем-то заговорил с телохранителем.

Но сам он по-прежнему лежал неподвижно и безмолвно.