Утро незаметно перешло в полдень. Билл раздобыл еще чаю и бутерброд. Ему очень хотелось знать, что происходит в комнате, где велся допрос. Для него столь длительное ожидание было не в диковинку: в Иране «часок» означал «попозднее как-нибудь». Но, так как день был уже на исходе, ему становилось все больше не по себе. Не влип ли Пол в беду там, за дверью?

Оба иранца все бродили по коридору, ничего не делая. Биллу хотелось узнать, кто они такие. Но он так и не заговорил с ними.

Билл молил, чтобы время шло побыстрее. У него забронировано место на завтрашний рейс самолета. Эмили и детишки ждут его в Вашингтоне, где живут ее и его родители. Они задумали устроить для него грандиозный прием накануне Нового года. Биллу было невтерпеж снова увидеть их. Ему следовало уехать из Ирана еще несколько дней назад, когда здесь начали бросать в дома зажигательные бомбы. Такую бомбу бросили в дом одной молодой женщины, с которой он когда-то вместе учился в средней школе в Вашингтоне. Она вышла замуж за дипломата из американского посольства. Билл расспрашивал их об инциденте. Никто, к счастью, не пострадал, но было очень страшно. «Теперь нужно быть особо осторожным и постараться поскорее убраться отсюда», – подумал он.

Наконец Аболхасан открыл дверь и позвал:

– Билл! Входите, пожалуйста.

Билл взглянул на часы – было уже пять. Он вошел.

– Холодновато здесь, – сказал он, усаживаясь.

– На этом месте довольно тепло, – ответил Пол с дежурной улыбкой. Билл взглянул на его лицо: по нему было видно, что чувствовал он себя не лучшим образом.

Перед тем, как начать задавать Биллу вопросы, Дэдгар съел бутерброд и выпил стакан чаю. Разглядывая его, Билл подумал: «Нужно держать ухо востро – этот тип стремится поймать нас на чем-то, так что он ни за что не выпустит нас из страны».

Допрос начался. Билл назвал свое имя и фамилию, дату и место рождения, образование, квалификацию и профессию. Лицо Дэдгара, пока он задавал вопросы и записывал ответы, ничего не выражало – он был подобен машине.

Он начал понимать, почему допрос Пола длился очень долго. Каждый вопрос нужно было переводить с фарси на английский и каждый ответ – с английского на фарси. Переводила госпожа Нурбаш, Аболхасан же изредка встревал со своими объяснениями и поправками.

Дэдгар спросил Билла о том, как ЭДС выполняла контракт, заключенный с министерством. Билл отвечал пространно и подробно, хотя эта деятельность была сложной и носила в высшей степени технический характер, а он отлично видел, что переводчица Нурбаш мало что понимала из его ответов. В любом случае, вряд ли кто мог понять все сложности и тонкости проекта, задав всего несколько общих вопросов. Что за чепухой они тут занимаются? Билл ничего не понимал. Зачем Дэдгар просиживает день-деньской в этом морозильнике, да еще задает дурацкие вопросы? Это, наверное, какой-то персидский обряд, решил Билл. Дэдгару нужно сделать ничего не значащие записи, показав тем самым, что он использовал все возможности, и заранее обезопасить себя от нападок, что он, дескать, безосновательно отпустил американцев. Самое худшее, что может быть – их подержат в Иране немного подольше. В любом случае, решить это дело – просто вопрос времени.

Господин Дэдгар и переводчица казались настроенными враждебно. Беседа все больше приобретала форму следственного перекрестного допроса. Дэдгар заявил, что отчеты ЭДС министерству о проделанной работе содержат ложные сведения, а ЭДС использовала их, чтобы выколотить из министерства деньги за работы, которые никогда и не проводились. Билл указал, что чиновники министерства, которые разбирались в их делах, никогда не говорили о том, что отчеты неточны. Если ЭДС не справлялась с работой, то где же жалобы на этот счет? Дэдгару следовало бы заглянуть в папки министерства.

Дэдгар спросил о докторе Тоульяти, а когда Билл разъяснил его роль, прежде, чем Дэдгар открыл рот для ответа, в разговор встряла госпожа Нурбаш и заявила, что его объяснения – ложь.

Затем последовало несколько разных вопросов, в том числе и вопрос, приведший Билла в полное недоумение: были ли у ЭДС греческие служащие? Билл ответил, что таковых никогда не было, и поинтересовался, какое это имеет отношение к делу. Дэдгар теперь отбросил маску невозмутимости и казался раздраженным. Как знать, может, он надеялся, что ответы Билла станут противоречить тому, что говорил Пол, а разочаровавшись в надеждах, полез напролом. Его вопросы стали небрежными и торопливыми; он не следил, как Билл отвечает на них и дает пояснения, и через час закончил допрос.

Госпожа Нурбаш сказала:

– А теперь подпишите, пожалуйста, каждый вопрос и ответ в блокноте господина Дэдгара.

– Но они же написаны на фарси, а мы не знаем ни слова на нем! – запротестовал Билл.

«Это ловушка, – подумал он, – может, мы подпишем признание в убийстве или в шпионаже, или в каком другом преступлении, придуманном Дэдгаром».

Аболхасан предложил:

– Я посмотрю записи и проверю.

Пол и Билл ждали, пока Аболхасан читал написанное. Читал он, казалось, бегло и явно поверхностно. Наконец Аболхасан положил блокнот на стол и произнес:

– Советую подписать.

Билл настроился не подписывать, но у него не было выбора. Если он хочет попасть домой, то должен подписать. Он взглянул на Пола, тот передернул плечами:

– Полагаю, нам лучше подписать.

Они поочередно поставили свои подписи против коротеньких кривых каракулей на фарси.

Закончив, они почувствовали, что атмосфера в комнате стала какой-то напряженной. «Ну а сейчас, – подумал Билл, – он должен сказать, что мы можем отправляться домой».

Дэдгар собирал свои бумаги в тонкую пачку, что-то говоря Аболхасану на фарси. Затем он вышел из комнаты. Аболхасан обратился к Полу и Биллу с посеревшим лицом.

– Вас сажают под стражу, – сказал он.

У Билла оборвалось сердце. «Ни тебе самолета, ни Вашингтона, ни Эмили, ни новогоднего вечера…»

Выяснилось, что залог потянул на девяносто миллионов туманов – шестьдесят за Пола и тридцать за Билла.

– Боже мой! – воскликнул Пол. – Девяносто миллионов – это ведь…

Аболхасан быстро подсчитал на клочке бумаги:

– Чуть меньше тринадцати миллионов долларов.

– Это какое-то надувательство! – запротестовал Билл. – Тринадцать миллионов! Залог за убийство и то двадцать тысяч.

Аболхасан сказал:

– Он спрашивает, готовы ли вы заплатить залог.

Пол засмеялся и ответил с подковыркой:

– Скажите ему, в данный момент я не при деньгах. Пойду сбегаю в банк.

Аболхасан ничего не ответил.

– Нет, это несерьезно, – заявил Пол.

– Но он-то не шутит, – проронил Аболхасан.

И вдруг Билл обозлился, как черт – обозлился на Дэдгара, на Лю Гольца, на весь этот проклятый мир. Зачем, спрашивается, они притащились сюда? Ведь их никто на аркане не вел, только чтобы не подвести посольство, которое условилось о встрече. Они не сделали никому ничего плохого, и никто не может сказать дурного слова против них – и все же их собираются отправить в тюрьму, да еще в самую что ни на есть худшую – в иранскую тюрьму!

Аболхасан прервал их мысли:

– Вам позволено позвонить по разу каждому.

Прямо как в детективном телевизионном фильме – всего один звонок и после – марш в камеру, под замок. Пол поднял трубку и набрал номер:

– Ллойда Бриггса, пожалуйста. Это Пол Чиаппароне… Ллойд? На ужин я сегодня не приду. Меня отправляют в тюрьму.

Билл подумал: Пол все еще не верит по-настоящему. Пол выслушал ответ, затем сказал:

– А что, если для начала позвонить Гэйдену?

Билл Гэйден, чье имя так похоже на имя Билла Гэйлорда, был президентом корпорации «ЭДС Уорлд» и непосредственным начальником Пола. Как только весть о них дойдет до Далласа и ЭДС запустит свой аппарат на всю катушку, подумал Билл, эти иранские придурки узнают, почем фунт лиха.

Пол положил трубку, теперь ее взял Билл. Он набрал номер посольства США и попросил к телефону генерального консула.

– Гольц? Это Билл Гэйлорд. Нас только что арестовали, а залог установили в тринадцать миллионов долларов.

– Как же это случилось?

Билл пришел в бешенство от спокойствия Гольца, от его размеренного голоса:

– Это вы устроили нам эту чертову встречу. Ведь вы же говорили, что после нее мы можем уезжать.

– Уверяю вас, что если вы не сделали ничего дурного…

– Что вы имеете в виду под «если»? – заорал в трубку Билл.

– Я пошлю кого-нибудь в тюрьму, – сказал Гольц. Билл положил трубку.

В комнату вошли два иранца, которые болтались по коридору. Билл заметил, какие они были крепкие, и понял, что это переодетые полицейские.

– Дэдгар сказал, – заметил Аболхасан, – что нет необходимости надевать на вас наручники.

– Вот здорово! Ну, спасибо, – съязвил Пол.

Биллу внезапно припомнились разные истории о пытках заключенных в шахских тюрьмах. Он старался отогнать эти мрачные мысли.

– Не хотите ли передать мне портфели и бумажники? – спросил Аболхасан.

Они передали. Пол отсчитал и оставил себе сотню долларов.

– Не знаете ли случайно, где эта тюрьма? – спросил он Аболхасана.

– Вас поведут прямо в камеру предварительного заключения в Министерстве юстиции на улице Кайям.

– Быстренько летите в «Бухарест» и все подробно расскажите Ллойду Бриггсу.

– Будет сделано.

Один из переодетых полицейских открыл дверь. Билл взглянул на Пола. Тот передернул плечами.

Они пошли к выходу.

Полицейские сопроводили их до двора и усадили в маленькую автомашину.

– Сдается мне, что пробудем в тюрьме два-три часа, не более, – сказал Пол. – За это время посольство и наша фирма подошлют людей, они внесут залог, и нас выпустят.

– Они, должно быть, уже там, у тюрьмы, – с оптимизмом произнес Билл.

Верзила-полицейский уселся за руль. Его напарник устроился рядом с ним на переднем сиденье. Машина проехала по двору и, ускоряя ход, выехала на Эйзенхауэр-авеню. Вдруг они свернули в узкий переулок и помчались по нему на предельной скорости. Билл вцепился руками в спинку переднего сиденья. Они лавировали на полном ходу по узенькой улочке, увертываясь от встречных машин и автобусов, клаксоны ревели, а шоферы грозили им кулаками.

Они двигались в сторону южной части города. Билл думал о предстоящем заключении. Будут ли представители ЭДС или посольства вести переговоры об уменьшении залога, чтобы они с Полом смогли уехать домой, а не сидеть в тюрьме? Конечно же, Дэдгар своими действиями грубо оскорбил сотрудников посольства. Посол Салливан вмешается в дело и потребует немедленно освободить их. В конце концов, это вопиющее беззаконие – посадить в тюрьму двух американских граждан, не совершивших никаких преступлений, а потом потребовать залог в тринадцать миллионов долларов. Вся эта ситуация выглядит очень нелепой.

Может, она и выглядела бы так, если бы он не сидел здесь, на заднем сиденье автомашины, не смотрел бы молча в окна и не ломал бы голову, что произойдет дальше.

Они неслись все дальше и дальше на юг, а картина, открывающаяся ему из окна, пугала его все больше и больше.

В северной части города, где жили и работали американцы, бесчинства и стычки носили до сих пор случайный характер, но здесь – Билл это понял – они, должно быть, и не прекращались. На обочинах дымились обгоревшие остовы автобусов. Бесновались сотни демонстрантов, крича что-то и распевая молитвы, устраивая поджоги и возводя баррикады. Подростки бросали в автомашины «молотовские коктейли» – бутылки, наполненные бензином вместо зажигательной смеси, с самодельными фитилями. Похоже было, что бросали они их куда попало. «Ну, мы будем следующими», – подумал Билл. Он услышал выстрелы, но было темно, и он не мог разглядеть, кто в кого стреляет. Водитель нигде не снижал скорости. Все другие улицы были перекрыты толпами, баррикадами и горящими автобусами. Водитель повернул назад, не обращая внимания на сигналы других машин, и погнал машину по переулкам и боковым аллеям, с головокружительной скоростью объезжая препятствия. «Ей-богу, мы не доедем живыми», – подумал Билл. Он нащупал в кармане четки.

Казалось, они ехали целую вечность, как вдруг их маленький автомобильчик свернул в круглый двор и остановился, как вкопанный. Не говоря ни слова, мощный водитель вышел из машины и направился к дверям здания.

Министерство юстиции находилось в большом дворце, занимавшем целый квартал. В темноте – уличные фонари не горели – Билл сумел разглядеть пятиэтажное здание. Водитель отсутствовал минут десять-пятнадцать. Он вышел во двор, снова уселся за руль и повел машину вокруг здания. Билл подумал, что он отметил доставку арестованных в регистрационном бюро, находившемся в парадном подъезде.

Сзади здания автомашина вползла на пандус и остановилась у массивных металлических двустворчатых ворот в длинной высокой кирпичной стене. Немного правее, где оканчивалась стена, смутно виднелись очертания небольшого парка или садика. Водитель вышел. В одной из половинок ворот открылся глазок, и водитель перекинулся словами на фарси с кем-то внутри. Затем ворота приоткрылись, и водитель дал знак Полу и Биллу выйти из машины.

Они прошли внутрь.

Билл огляделся. Они стояли в маленьком дворике. Он заметил десять-пятнадцать охранников, вооруженных автоматами. Прямо перед ним находилась круглая клумба с фонтаном посередине. Вокруг нее припарковались легковушки и грузовики. Слева у кирпичной стены он увидел одноэтажное здание, справа – металлические двери.

Водитель подошел к ним и постучал. Опять приоткрылся глазок, и опять водитель сказал что-то на фарси. Дверь открылась, и Пола и Билла ввели внутрь.

Они оказались в небольшом приемном помещении, где стояли стол и несколько стульев. Билл посмотрел вокруг. Не было ни адвокатов, ни сотрудников посольства, ни представителей ЭДС – никого, кто бы мог им помочь.

Позади стола стоял надзиратель с авторучкой и стопкой бланков. Он задал какой-то вопрос на фарси. Догадавшись, Пол ответил: «Пол Чиаппароне» – и продиктовал свое имя по буквам.

Заполнение бланков заняло почти час. Для перевода привели из тюрьмы заключенного, знающего английский язык. Пол с Биллом сообщили свои адреса в Тегеране, номера телефонов, даты рождения и перечислили свои носильные вещи. Все деньги у них отобрали и выдали каждому по две тысячи риалов – около тридцати долларов.

Затем их провели в соседнюю комнату и приказали раздеть их до нижнего белья. Одежду и обувь тщательно прощупали, Полу разрешили одеться, а Биллу нет. Было очень холодно – отопление не работало и здесь. Наверняка в этой тюрьме другие американцы не сидели. Все, что Биллу доводилось читать или слышать о тюрьмах, было ужасно. Что надзиратели станут вытворять над ними? А как будут обращаться другие заключенные? Да, конечно же, с минуты на минуту кто-то ведь непременно придет и освободит их отсюда.

– Мне можно надеть пальто? – спросил Билл надзирателя.

Тот ничего не понял.

– Пальто, – повторил Билл, жестом показывая на него.

Надзиратель протянул ему пальто. Немного погодя пришел другой надзиратель и разрешил Биллу одеться.

Потом их привели обратно в приемное помещение. Снова Билл завертел головой в надежде увидеть адвокатов или знакомых и еще раз глубоко разочаровался.

Они прошли через приемное помещение. Открылась какая-то дверь. Их повели вниз по лестничному пролету, прямо в подвалы. Там было холодно и мрачно. Повсюду грязь. Тянулся ряд камер, битком набитых заключенными – и только одними иранцами. Из-за резкой вони Билл плотно сжал губы и потихоньку дышал через нос. Надзиратель открыл дверь камеры номер 9. Пол и Билл вошли.

С оживленным любопытством на них уставились сразу шестнадцать лиц. Пол и Билл в испуге отпрянули назад. Дверь камеры за их спинами с лязгом захлопнулась.

Глава вторая

До этого момента жизнь для Росса Перо складывалась исключительно благоприятно.

Утром 28 декабря 1978 года он сидел за завтраком в своем загородном доме в горах под Вейлом, в штате Колорадо. Ему прислуживала кухарка по имени Холли.

Его «скромный бревенчатый домик» стоял на высоком горном склоне, наполовину спрятавшись среди осинника. В домике насчитывалось шесть спальных комнат, пять санузлов, большая гостиная и спортивный зал для разминки перед лыжной прогулкой с небольшим бассейном перед камином. Это был настоящий дом для отдыха во время отпусков. Росс Перо был богат.

Он основал ЭДС, имея в кармане всего тысячу долларов, а теперь акции его корпорации оценивались в несколько сот миллионов долларов, из которых свыше половины принадлежали ему лично. Кроме того, он стал единоличным владельцем корпорации «Петрус ойл энд гэс» с капиталом на сотни миллионов долларов. Он также владел очень значительным недвижимым имуществом в Далласе. Трудновато было даже примерно подчитать, во сколько оценивалось его состояние, – многое зависело от того, какие методы исчисления применять, но с уверенностью можно сказать, что оно превышало полмиллиарда долларов, а может, чуть-чуть не дотягивало и до миллиарда. В романах фантастически богатые люди обычно описываются алчными, обуреваемыми жаждой власти неврастениками, ненавидимыми всеми и в то же время несчастными – всегда, во всех случаях несчастными. Перо не читал романов. И он был счастлив.

Он не считал, что счастье ему приносили деньги. Хотя он верил в делание денег, в бизнес и прибыль. Ему доставляло удовольствие покупать себе дорогие игрушки: вместительную яхту, скоростные катера, вертолет, но все же мысль тратить попусту большие деньги никогда не приходила ему в голову. Он мечтал наладить процветающее дело, которое обеспечивало бы работой тысячи людей, а самая большая его мечта, ставшая явью, была вот она – прямо перед глазами. Это снующие повсюду в теплой одежде, в любую минуту готовые встать на лыжи, члены его семьи. Вот Росс-младший, двадцатилетний парень; во всем штате Техас вряд ли нашелся бы более толковый молодой человек, чем он. А вот четверо – ну-ка, сосчитай его дочерей: Нэнси, Сюзанн, Каролин и Кэтрин. Все здоровенькие, ловкие и премиленькие. Иногда Перо говорил репортерам, что он измеряет свой успех в жизни тем, кем окажутся его дети. Если они вырастут и станут хорошими гражданами, проявляющими заботу о других, то он будет считать, что прожил жизнь не зря. Репортер в таких случаях нередко заявлял: «Ладно, черт побери, лично я верю вам, но, если вставлю эту белиберду в интервью, читатели подумают, что меня купили с потрохами». На что Перо обычно отвечал: «А мое какое дело? Я говорю сущую правду, нравится она вам или нет – пишите ее». А дети пока оправдывали его надежды и чаяния. Хотя они и росли среди очень большого богатства и разных там привилегий, но ничуть не избаловались. Это походило на чудо.

Приобретала детям билеты на лыжный подъемник, шерстяные носки и крем против загара автор всего этого чуда, миссис Марго Перо – красивая, живая, умная и великолепная мать. Если бы она захотела, легко смогла бы выйти замуж за Джона Кеннеди, Пола Ньюмена, принца Ренье или за Рокфеллера. А вместо них она влюбилась в Росса Перо, неизвестного бизнесмена из Тексарканы, в штате Техас, 165 сантиметров ростом, с переломанным носом, без цента в кармане, но с большими надеждами. Всю свою жизнь Перо верил, что он из клана везунчиков. Теперь, когда ему стукнуло сорок восемь, он мог оглянуться на прожитую жизнь и тогда понимал, что самое большое счастье, которое привалило ему, – это Марго.

Он был счастливым человеком со счастливым семейством, но на минувшие рождественские праздники их счастье очень омрачилось. Умирала мать Перо. У нее оказался рак. Накануне Рождества она упала у себя дома: ударилась не сильно, но, так как раковая опухоль изъела кости, сломала шейку бедра, и ее пришлось положить в больницу Бейлора в Далласе.

Сестра Перо, Бетт, просидела всю ночь напролет возле матери, а потом, в день Рождества, Перо, Марго и все их пятеро детей загрузили в легковой фургон кучу подарков и поехали в больницу. Бабушка находилась в таком хорошем настроении, что они с удовольствием провели у нее весь день. И все же на следующее утро она не захотела, чтобы они приезжали: она знала, что внучата задумали лыжную прогулку, и настояла, чтобы они уехали за город, несмотря на ее болезнь. Марго и дети отправились в Вейл 26 декабря, а Перо все же остался в Далласе.

Мать и сын показали друг другу характер, как это бывало во времена его детства. Хотя Лулу Мэй Перо была невысокого роста, всего около 160 сантиметров, и довольно хрупкого сложения, но волей она обладала не меньшей, чем сержант из морской пехоты. Сыну она сказала, что он много работал и ему нужно отдохнуть. Он ответил, что не хочет уезжать от нее. В конце концов, в их спор вмешались врачи и сказали, что он не должен перечить матери и оставаться вопреки ее желанию не стоит. На следующий день он уехал к семье в Вейл. И на этот раз мать настояла на своем и, как всегда, одержала верх.

Одна из их стычек произошла по вопросу похода со скаутами. В Тексаркане случилось наводнение, и скауты решили разбить лагерь в пострадавшем районе и трое суток помогать в ликвидации последствий потопа. Подросток Перо настроился было тоже поехать в лагерь, но мать считала, что он слишком мал для этого – станет только обузой руководителю группы скаутов. Росс упрашивал маму и так и сяк, а она только ласково улыбалась и говорила – нет.

Потом он все же вырвал у нее уступку: она позволила ему поехать на один день в лагерь и помогать там ставить палатки, но с условием, что к вечеру он вернется домой. Уступку нельзя было назвать компромиссом. Он никак не мог ослушаться маму. Стоило ему только вообразить, как он придет домой и станет объяснять ей, почему не послушался, – и уже знал, что наперекор ей пойти не сможет.

Мама никогда не шлепала его. Он не мог даже припомнить, чтобы она прикрикнула на него. Она никогда не воспитывала его в страхе. Ее белокурые волосы, голубые глаза и мягкий характер – все это приковывало его и сестру Бетт к матери прочными цепями любви. Она только глянет своими прекрасными голубыми глазами и скажет, что делать, – и дети просто не в силах были ослушаться и огорчить ее.

Даже когда Россу исполнилось двадцать три и он, помотавшись по белу свету, снова вернулся домой, она обычно спрашивала: «С кем это у тебя вечером свидание? Куда ты намыливаешься? Когда вернешься?» А придя со свидания, он никогда не забывал поцеловать маму и пожелать спокойной ночи. Но к настоящему времени недоразумения между ними случались крайне редко, а ее взгляды настолько глубоко укоренились в нем, что стали его собственными. Теперь она управляла семьей, подобно конституционному монарху, удерживая в руках внешние регалии власти и соглашаясь, что реальная власть находится в руках законодателей.

Перо воспринял от матери не только ее взгляды и принципы. Он унаследовал и ее железную волю. Он тоже командовал людьми одним взглядом. И женился-то на девушке, напоминавшей его мать, – блондинке с голубыми глазами. Как и Лулу Мэй, Марго тоже обладала мягким характером.

Любая мать не бессмертна, а Лулу Мэй пошел уже восемьдесят третий, но для Перо ее смерть явилась бы тяжким ударом. Мать все еще занимала в его жизни немалое место. Хотя она больше не командовала им, но продолжала поддерживать его и придавать ему силы. Она подтолкнула его начать дело с ЭДС, а в первые годы становления корпорации была ее бухгалтером и директором-основателем. Перо мог обсуждать с ней любые проблемы. Он советовался с матерью в декабре 1969 года, в разгар проводимой им кампании по обнародованию обращения американских военнопленных в Северном Вьетнаме. Он тогда намеревался отправиться в Ханой, но его коллеги из ЭДС побоялись, как бы из-за реальной угрозы его жизни не упали акции корпорации. Перо столкнулся тогда с дилеммой морального порядка: обладает ли он правом заставлять владельцев акций рисковать, даже ради благого дела? Он спросил об этом мать, и она, не колеблясь, ответила: «Пусть они продают свои акции». Военнопленные во Вьетнаме умирали, и этот факт был гораздо важнее, нежели стоимость акций ЭДС на бирже.

К такому же заключению Перо пришел и сам. Конечно же, он не нуждался в ее советах, как ему поступать. Даже без нее он оставался бы тем же самым человеком и делал бы то же самое, что и делал. Но ему будет недоставать матери, и этим сказано все. Он очень тяжело переносил разлуку с ней.

Перо, однако, не принадлежал к людям, которые предаются горестным размышлениям. Да, сегодня он сделать для нее ничего не может. Два года назад, когда ее поразил инсульт, он воскресным днем исколесил весь Даллас, но разыскал лучшего в городе нейрохирурга и привез его в больницу. Он реагировал на критические ситуации действием, а не размышлениями. И вот теперь, когда уже ничего нельзя поделать, он сумел отрешиться от проблемы, забыть о печальных известиях и приняться за решение следующих задач. Он не намерен портить членам семьи праздничное настроение, расхаживая со скорбным выражением лица. Нужно включиться в семейные игры и забавы и радоваться вместе с женой и детьми.

Вдруг, прервав его мысли, зазвонил телефон. Росс пошел в кухню и поднял трубку.

– Росс Перо слушает.

– Росс, это Билл Гэйден.

– Привет, Билл.

Гэйден, один из ветеранов ЭДС, работал в корпорации с 1967 года. В буквальном смысле слова он был прирожденным коммерсантом. Общительный человек, находящийся со всеми на дружеской ноге, он был шутником, любил выпить и перекинуться в покер. Но при всем том Билл оставался мудрым финансистом, как никто умел делать выгодные приобретения, покупать акции других компаний и заключать сделки. Поэтому Перо и назначил его президентом, ведающим зарубежными операциями. Гэйден был неистощим по части юмора – в самых серьезных ситуациях он находил что-то смешное, но сейчас по его голосу чувствовалось, что ему не до шуток.

– Росс, у нас проблема.

«У нас проблема» – это принятый в ЭДС пароль, означавший, что случилось нечто совсем уж плохое. Гэйден продолжал:

– Дело касается Пола и Билла.

Перо вмиг сообразил, о чем идет речь. Методы, посредством которых двух его главных распорядителей в Иране задерживали и не выпускали из страны, приобретали уж очень угрожающие признаки, и мысль об их судьбе ни на минуту не выходила из его головы, даже когда его мать находилась при смерти.

– Но ведь считалось, что их сегодня выпустят из страны.

– Их посадили под стражу.

Внутри у Перо стало закипать и все больше шириться раздражение.

– Послушай, Билл. Меня заверили, что им разрешат уехать из Ирана сразу же после допроса. Я хочу знать, как же все это произошло.

– Их просто-напросто швырнули в тюрьму.

– А в чем обвиняют?

– А обвинений никаких не предъявили.

– По какому же праву их посадили под стражу?

– Им ничего не сказали.

– Что же ты делаешь, чтобы вызволить их?

– Росс, иранцы установили залог в девяносто миллионов туманов. Это двенадцать миллионов семьсот пятьдесят тысяч долларов.

– Двенадцать миллионов?

– Да, да.

– Как же, черт побери, все это случилось?

– Росс, я полчаса висел на телефоне и пытался выяснить все это у Ллойда Бриггса, но факт есть факт – и Ллойд ничего не понимает.

Перо замолк и задумался. Он всегда ждал от сотрудников ЭДС ответов, а не вопросов. Гэйден, прежде чем позвонить, должен был тщательно все изучить. Перо не рассчитывал узнавать у него в данный момент больше, чем тот знал. Гэйден просто не располагал информацией.

– Вызови Тома Льюса в офис, – сказал Перо. – Позвони в госдепартамент, в Вашингтон. Это перво-наперво. Я не желаю, чтобы они даже минуту торчали в этой проклятой тюрьме.

Марго навострила уши, когда услышала, что Росс произнес «проклятой»: от него было в диковинку слышать ругательства, особенно в присутствии детей. Он вышел из кухни с окаменевшим лицом. Его глаза холодно застыли и побелели, как Ледовитый океан. Она знала, что означал такой взгляд. Это был не просто признак крайнего раздражения – Росс не относился к тем людям, которые понапрасну растрачивают энергию, прилюдно выплескивая гнев и злость. Такой взгляд воплощал непреклонную решимость и означал, что он перевернет небо и землю, но своего добьется. Марго впервые познала его решимость и силу воли, когда познакомилась с ним в военно-морской академии в Аннаполисе, неужели с тех пор минуло целых четверть века? Именно эта черта характера отличала его от остальных людей, выделяла его из массы обыкновенных мужчин. Ну конечно же, у него были и другие достоинства: он обладал приятной наружностью, не лишен был чувства юмора, умел увлекать за собой людей – но только сила воли придавала его натуре необычайность. Когда в глазах Перо появлялось такое выражение, ничто не могло остановить его, как нельзя задержать поезд, летящий без тормозов под уклон.

– Иранцы упекли Пола и Билла в тюрягу, – мрачно сказал он.

У Марго сразу же мелькнула мысль об их женах. Она уже несколько лет знала обеих. Рути Чиаппароне – невысокая, улыбчивая молоденькая женщина с копной белокурых волос. У нее был беззащитный, ребяческий вид, мужчины, глядя на нее, испытывали желание взять ее под свое крыло. Для нее эта весть окажется очень тяжелой.

Эмили Гэйлорд была менее спокойной, по крайней мере, с виду. Стройная, светловолосая женщина, всегда оживленная и пробивная – она, чего доброго, еще вызовется сама полететь в Тегеран и вызволить Билла из тюрьмы. Различия между двумя женщинами проявлялись также и в их одежде. Рути предпочитала скромные платья, с мягкими очертаниями; Эмили же щеголяла в цветастых платьях, сшитых у первоклассных портных. Эмили будет тяжело переживать известие, но виду не подаст.

– Я еду в Даллас, – сказал Росс.

– На улице метет, – заметила Марго, глядя на хлопья снега за окном. Она понимала, что напрасно тратит слова: теперь уже ни снег, ни лед не остановят ее мужа. Кроме того, она заранее знала, что Росс не сможет долго усидеть в офисе в Далласе, пока двое его служащих находятся под стражей в Иране. Он помчится не в Даллас, промелькнула у нее мысль, а прямо в Иран.

– Я возьму вездеход, – проронил он. – Может, удастся улететь самолетом из Денвера.

Марго подавила в себе страх и приветливо улыбнулась.

– Поезжай осторожнее, помни о дороге, пожалуйста, – промолвила она.

Перо уселся, сгорбившись, за руль вездехода марки «Дженерал моторс-сабарбан» и аккуратно повел машину. Дорога была скользкая, снег залеплял ветровое стекло, оставляя узкую дорожку после снегоочистителей. Он внимательно всматривался вперед, в дорогу. Денвер находился в 180 километрах от Вейла. Времени для размышлений в пути было вдосталь.

Он все еще кипел от негодования и злости. Но вовсе не потому, что Пол и Билл попали в тюрьму. Их засадили, потому что они поехали в Иран, а туда их послал он сам.

Иранская эпопея не давала ему покоя уже несколько месяцев. Однажды, всю ночь не сомкнув глаз, он заявился в офис и предложил: «Давайте их вывозить. Если мы ошибемся, то убытки составят всего-навсего стоимость трех-четырех сотен авиабилетов. Начинаем эвакуацию сегодня же!»

Но его указание не было выполнено, что вообще случалось чрезвычайно редко. И в Далласе, и в Тегеране эвакуацию безбожно затянули. Не потому, что боялись получить от него нагоняй. А из-за того, что он не набрался до конца решимости. Если бы он остался тверд в своем решении, эвакуация началась бы тотчас же, но он колебался, а на следующий день иранцы затребовали паспорта Пола и Билла.

Перо был обязан Полу и Биллу многим. Особенно он чувствовал признательность к людям, которые рисковали своей карьерой, поступив на работу в ЭДС, когда она находилась еще в стадии становления и боролась за место под солнцем. Неоднократно он встречал нужных людей, беседовал лично с ними, заинтересовывал их, предлагал хорошую работу, но, как только окольными путями узнавал, что они считают ЭДС несолидной, новой и довольно рискованной компанией, прекращал с ними дальнейшие переговоры.

А вот Пол и Билл не только воспользовались предоставленным им шансом, но и активно участвовали в работе корпорации, чтобы их риск превратился в гарантированный доход. Билл разработал базовую компьютерную систему для руководства программами медицинской помощи и страхования, которую теперь применяют во многих штатах США и которая стала основным делом ЭДС. Он работал над этой системой долгие часы, неделями не бывал дома, а ведь в эти годы он мотался с семьей с места на место по всей стране.

Не менее преданным сотрудником оказался и Пол: когда у компании оказалось очень мало сотрудников и не хватало денег, Пол работал за троих инженеров – специалистов по системам. Перо припомнил, как компания заключала свой первый контракт в Нью-Йорке с фирмой «Пепсико». Пол тогда пришел из Манхэттена через Бруклинский мост пешком по снегу, тайком проскользнул через пикетчиков – фабрика фирмы «Пепсико» в ту пору бастовала – и приступил к работе.

Нет, Перо был слишком обязан Полу и Биллу и должен во что бы то ни стало вытащить их из беды.

Он должен привести в действие правительство Соединенных Штатов, чтобы оно оказало на иранцев свое мощное влияние.

Однажды Америке уже понадобилась помощь от Перо, и он отдал ей три года своей жизни – и кучу денег, – когда занимался проблемой военнопленных. Теперь же настало время просить у Америки помощи для себя.

Перо припомнил 1969 год, когда в разгаре была вьетнамская война. Кое-кто из его приятелей по военно-морской академии был убит там или попал в плен: к примеру, Билла Лефтвича, удивительно отзывчивого, сильного и доброго служаку, убили в бою, а ему шел только сороковой год, а Билл Лоуренс попал в плен к северовьетнамцам. Перо было тяжко и горько смотреть, как его страна, величайшая в мире, терпит поражение в войне из-за отсутствия воли к победе. А еще тяжелее было видеть, как миллионы американцев выступают, без всяких на то оснований, против войны, заявляя, что это несправедливая война и ее нельзя выиграть. Потом как-то, в 1969 году, он повстречал Билли Синглтона, мальчика, который ничего не знал о судьбе своего отца. Отец пропал без вести во Вьетнаме и даже никогда не видел своего сына. Невозможно было дознаться, попал отец в плен или же его убили. Неизвестность хуже всего – она просто разрывала сердце.

Сентиментальность для Перо всегда была не печальным переживанием, а трубным гласом, призывающим к действию.

Ему стало известно, что таких, как отец Билли, нашлось немало. Многие жены и дети, может, сотни, ничего не знали, убиты или же попали в плен их мужья и отцы. Вьетнамцы заявляли, что они не связаны положениями Женевской конвенции об обращении с военнопленными, так как Соединенные Штаты не объявляли им войну, и отказывались сообщать имена находившихся у них военнопленных.

Но хуже всего было то, что из-за жестокости и дурного, обращения многие пленные умирали. Президент Никсон задумал «вьетнамизировать» войну и вывести из страны американские войска в течение трех лет, но к тому времени, по разведанным ЦРУ, половина пленных американцев перемерла бы. Даже если отец Билли Синглтона и не умер в плену в ту пору, домой живым он не вернулся бы.

Перо жаждал действий.

У ЭДС были налажены неплохие связи с аппаратом Белого дома при Никсоне. Перо отправился в Вашингтон и переговорил с главным консультантом по внешнеполитическим проблемам Совета национальной безопасности Генри Киссинджером. Тот разработал план.

Вьетнамцы утверждали, по крайней мере, в пропагандистских целях, что они воюют не против американского народа, а только против правительства США. Более того, они выставляли себя перед всем миром эдаким маленьким пареньком, сражающимся с великаном, своего рода Давидом в конфликте с Голиафом. Судя по всему, они хотели сохранить свое лицо перед мировой общественностью. По мысли Киссинджера, международная кампания с разоблачением страданий военнопленных и показом переживаний их родных и близких может заставить вьетнамцев улучшить обращение с пленниками и объявить их имена.

Такая кампания должна была финансироваться в частном порядке и выглядеть как не имеющая никакого отношения к правительству США, хотя в действительности ею руководили бы непосредственно чиновники из Белого дома и государственного департамента.

Перо принял предложение Киссинджера.

(Он по своей натуре мог сопротивляться чему угодно, но от вызова уклониться не мог. Его учительница в старших классах школы, некая миссис Дак, раскусила эту его черточку в характере. «Должно быть стыдно, – как-то сказала она, – что ты не столь находчив и сообразителен, как твои классные приятели». Подросток Перо настаивал, что нет, он столь же сообразителен и находчив, как и друзья. «Ну ладно, а почему же тогда у них отметки лучше, чем у тебя?» А просто потому, что им интересно учиться в школе, а ему нет, ответил тогда Перо. «Это любой может встать здесь и заявить, что он умеет делать то-то и то-то, – продолжала учительница – А вот взгляни-ка в журнал – по нему сразу видно, что твои приятели могут это делать, а ты не можешь». Ее слова задели Перо за живое, и он сказал, что в ближайшие полтора месяца будет получать высшие отметки. И он учился потом только на «отлично», и не в течение полутора месяцев, а до конца учебы. Проницательная миссис Дак поняла, что самый действенный побудительный мотив для Перо – это подзадорить его.)

Приняв предложение Киссинджера, Перо пошел в «Уолтер Томпсон», самое крупное в мире рекламное агентство, и объяснил его сотрудникам, чего от них хотел бы. Они предложили прийти с готовым планом проведения кампании через месяц-два, а первые результаты появятся не ранее, чем через год. Перо осадил их: он намеревался начать работать сегодня же и чтобы результаты сказались уже завтра. Он уехал домой в Даллас и сколотил там небольшую инициативную группу из сотрудников своей корпорации. Эта группа начала обзванивать редакторов газет и публиковать в них простые бесхитростные объявления, которые сами же и писали.

И повалили письма целыми грузовиками.

Для тех американцев, которые стояли за войну, жестокое обращение с пленными свидетельствовало, что вьетнамцы были и впрямь плохими парнями. Для тех же, кто выступал против войны, призыв военнопленных о помощи стал еще одним доводом к тому, чтобы убираться из Вьетнама. Только самые твердолобые противники войны выступили против ведения кампании. В 1970 году ФБР предупредило Перо, что вьетконговцы натравили на него террористов из организации «Черные пантеры» и те собираются убить его. (В сумасшедшем вихре конца 60-х годов такое было ничуть не в диковинку.) Перо нанял на всякий случай телохранителей. И вправду, спустя несколько недель целый взвод крепких парней перелез через забор, огораживающий участок Перо в Далласе размером около семи гектаров. И лишь благодаря свирепым псам их удалось разогнать. Несмотря на это происшествие, семья Перо, в том числе и его неугомонная мать, никогда не услышала от него, что он сворачивает кампанию ради их безопасности.

Самое большое рекламное мероприятие Перо провел в декабре 1969 года, когда зафрахтовал два самолета и попытался прилететь в Ханой с рождественскими продуктовыми посылками для военнопленных. Самолетам, само собой разумеется, не дали разрешения на посадку, однако, хотя информационная кампания в тот период уже выдохлась, он сумел придать проблеме значительный международный резонанс. Перо потратил два миллиона долларов, но, по его расчетам, расходы на рекламу корпорации ЭДС составили бы все шесть миллионов. Опрос же института Гэллапа, проведенный вскоре после этого по его заказу, выявил, что отношение американцев к северовьетнамцам оказалось в подавляющем большинстве негативным.

В 1970 году Перо применял уже не столь эффектные меры. Он побуждал небольшие общины по всей стране проводить местные кампании в защиту военнопленных. Общины создали фонды и направили своих представителей в Париж, чтобы всячески теребить там членов северо-вьетнамской делегации на переговорах. Они организовали серию телемарафонов и достроили макеты лагерей, в которых содержались военнопленные. В Ханой было направлено такое количество писем с протестами, что северо-вьетнамская почтовая служба захлебнулась в их потоке. Перо разъезжал по всей стране, выступая с речами всюду, куда его приглашали. Он встречался с северо-вьетнамскими дипломатами в Лаосе и привозил с собой списки их военнопленных, находящихся в Южном Вьетнаме, а также письма от них и фильм, демонстрирующий, в каких условиях они там содержатся. Он прихватил с собой и представителя института Гэллапа, чтобы вместе передать северовьетнамцам результаты опроса.

Его меры или часть из них все же срабатывали. Обращение с американскими военнопленными улучшилось, письма и посылки стали до них доходить, а северо-вьетнамские власти начали публиковать списки пленных. А самое главное – военнопленные узнали о ведущейся кампании от новых угодивших в плен американских солдат, и эти известия значительно поднимали их моральный дух.

И вот спустя восемь лет, осторожно ведя машину в Денвер по заснеженному шоссе, Перо припоминал и другие последствия прошедшей кампании: последствия, которые в ту пору казались немного неприятными, а сейчас могли бы стать важными и ценными. Кампания в защиту военнопленных неизбежно означала и рекламу самого Росса Перо. Он приобрел общенациональную известность. О нем должны помнить в коридорах власти, особенно в Пентагоне. В правительственный центр по руководству кампанией входили адмирал Том Мурер, в ту пору председатель Объединенного комитета начальников штабов; Александр Хейг, тогда помощник Киссинджера, а теперь главнокомандующий войсками НАТО, Уильям Салливан, в то время заместитель помощника государственного секретаря, а сейчас американский посол в Иране; и, наконец, сам Киссинджер.

Эти люди помогут ему установить нужные связи в администрации, выяснят, что же произошло, и окажут немедленную помощь. Он позвонит также Ричарду Хелмсу, который был в прошлом и директором ЦРУ, и послом США в Тегеране. Переговорит он и с Кермитом Рузвельтом, сыном бывшего президента Теодора Рузвельта. Он участвовал в успешном перевороте, подготовленном ЦРУ, в результате которого шах возвратил себе власть в 1953 году…

«А что, если эти связи не сработают?» – подумал он.

Перо привык обдумывать свои действия больше чем на шаг вперед. «Что будет, если администрация Картера не сможет или не захочет помогать? Тогда я буду сам вызволять их из тюрьмы. Как следует поступать в подобной ситуации? Нам никогда не приходилось сталкиваться с чем-либо похожим. С чего начать? Кто бы еще мог помочь нам?»

Он подумал о ведущих служащих ЭДС – Мерве Стаффере и Т. Дж. Маркесе и о своей секретарше Салли Уолтер. Они были практическими исполнителями кампании помощи военнопленным и с удовольствием занимались организацией встреч с разными лицами, находившимися нередко на другой стороне земного шара, используя для этого телефон…

«Но посылать их штурмовать тюрьму? Из кого комплектовать группу?»

Начиная с 1968 года, ЭДС при найме на работу предпочитала брать в первую очередь ветеранов вьетнамской войны – такая практика началась из патриотических побуждений, а затем продолжалась, когда Перо убедился, что из ветеранов получаются первоклассные бизнесмены.

Однако теперь ставка делалась не на бывших вышколенных, хорошо обученных солдат, а на компьютерных программистов, которые знали устройство электронного телефона получше, чем винтовку. «А кто будет планировать и возглавлять рейд по вызволению арестованных?»

У Перо в крови заложена способность подыскивать самых подходящих работников на то или иное конкретное место. Хотя в истории американского капитализма Перо и являлся одним из самых преуспевающих дельцов, которые достигли вершин благодаря своим способностям, он вовсе не стал величайшим в мире спецом по компьютерам и не был даже величайшим организатором в области бизнеса. Но одно дело он все же знал в совершенстве: подыскать для конкретной работы нужного человека, дать ему все необходимые средства, заинтересовать его, а потом предоставить ему полную свободу действий в работе.

И вот теперь, по дороге в Денвер, он задал себе вопрос: кто в мире самый крупный спасатель и специалист по вызволению пленников?

И сразу же подумал о Билле Саймонсе.

Легендарный в американской армии полковник Артур Д. Саймонс, по прозвищу Бык, приобрел широкую известность в ноябре 1970 года, когда во главе отряда десантников совершил рейд на лагерь заключенных в Сантей, расположенный в сорока километрах от Ханоя, с целью освобождения американских военнопленных. Это была дерзкая и хорошо продуманная операция, но разведка, на данных которой планировался рейд, дала неточные сведения: военнопленных в лагере не оказалось, их перевели ранее в другое место. Операция повсюду считалась провалившейся, что, по мнению Перо, было чудовищно несправедливо. Его однажды пригласили на встречу с десантниками, участвовавшими в рейде на Сантей, чтобы рассказать, что есть на свете, по крайней мере, один американец, который восхищается их храбростью, и чтобы поднять их моральный дух. Он тогда провел весь день в Форт-Брэгге в Северной Каролине, где дислоцировались десантники, и встречался с полковником Саймонсом.

Всматриваясь в ветровое стекло, Перо отчетливо представлял себе Саймонса в хлопьях летящего снега: крупный широкоплечий мужчина, немногим более 180 сантиметров ростом. Его седые волосы коротко подстрижены под ежик, как принято у военных, но косматые брови еще сохранили свой цвет. По щекам до уголков рта пролегли глубокие складки, что придает лицу Саймонса неизменно энергичное, властное выражение. Голова крупная, уши большие, челюсть тяжелая, квадратная, а руки очень мощные – таких рук Перо ни у кого прежде не видел. Полковник казался высеченным из гранитного монолита. Пробыв с ним весь день, Перо подумал: «В мире фальши он – подлинная вещь».

В тот раз, и в последующие годы, Перо многое узнал о Саймонсе. Самое большое впечатление на него произвело отношение самих десантников к своему командиру. Саймонс напоминал ему легендарного тренера команды «Грин бэй пэкерс» Винса Ломбарда: он вызывал у своих игроков самые разные эмоции – от боязни, уважения и восхищения до любви. Саймонс был импозантной фигурой и решительным командиром, виртуозно ругался и обычно говорил солдатам: «Делайте, что я говорю, а не то поотрываю ваши чертовы башки». Само собой разумеется, эти и подобные крепкие выражения не остужали сердца и не умаляли привязанности к своему командиру закаленных в боях десантников. За его крутой внешностью скрывалась сильная натура.

Тем солдатам, которым выпала удача служить под началом Саймонса, больше всего нравилось усесться в кружок и рассказывать про него всякие байки. Хотя у Саймонса комплекция и была как у быка, но прозвище пристало к нему отнюдь не из-за этого, а, по легенде, происходит от игры десантников «бычий загон». Выкапывалась яма глубиной метр восемьдесят, кто-нибудь из десантников спрыгивал в нее. Цель игры заключалась в том, чтобы вытащить запрыгнувшего из ямы большим числом играющих, а тот при этом отбивался. Саймонс считал игру глупой, но однажды и сам не удержался. Чтобы вытащить его из ямы, понадобились силы пятнадцати человек, а некоторые из них потом оказались в госпитале со сломанными пальцами, разбитыми носами и сильными укусами. После этой игры его и прозвали Быком.

Впоследствии Перо узнал, что почти все в этой легенде оказалось преувеличено. Саймонс играл в «бычий загон» не один раз, как правило, его вытаскивали из ямы вчетвером, и он никогда никому не ломал кости. Саймонс попросту принадлежал к тем людям, о которых при жизни слагают легенды. Он вызывал преданность солдат без всякой показной бравады, а своим искусством боевого командира. Операции он планировал очень тщательно и терпеливо и вместе с тем предусмотрительно – одним из его принципов всегда оставалась осторожность: «На этот риск мы пойти не можем». Особенно он гордился, когда приводил с боевого задания весь отряд без потерь.

Во время вьетнамской войны Саймонс руководил операцией «Белая звезда». Он пробрался в Лаос, вместе со 107 солдат сколотил там двенадцать батальонов из людей племени мао, направил их воевать против северовьетнамцев. Один из батальонов перешел на сторону врага, прихватив с собой в качестве пленных нескольких американцев из отряда «зеленых беретов» Саймонса. Тогда он приземлился на вертолете прямо в расположение мятежного батальона. Увидев его, лаосский полковник сделал шаг вперед, встал по стойке «смирно» и отдал честь. Саймонс приказал немедленно освободить американцев – в противном случае будут вызваны самолеты, которые уничтожат весь батальон. Полковник освободил пленных, Саймонс забрал их с собой на вертолете, а потом все же направил на лагерь самолеты. Через три года Саймонс вернулся из Лаоса и привел всех 107 своих «зеленых беретов». Перо никогда не проверял эту легенду – она ему нравилась в своем непорушенном виде.

В другой раз Перо встретился с Саймонсом уже после войны. Как-то он арендовал целую гостиницу в Сан-Франциско для отдыха вернувшихся из плена ветеранов и устроил там на уик-энд их встречу с участниками рейда на Сантей. Мероприятие обошлось ему в четверть миллиона долларов. Это была великолепная встреча. Пришли Нэнси Рейган, Клинт Иствуд и Джон Уэйн. Перо будет вечно помнить, как встретились Джон Уэйн и Саймонс, как Уэйн со слезами на глазах пожимал руку Быку и говорил:

– Вот вы-то как раз тот самый человек, которого я играл в кино.

Перед построением для проведения челночной манифестации Перо попросил Саймонса предупредить своих десантников, чтобы они не обращали внимания на протестующих демонстрантов. «У Сан-Франциско есть кое-что заслуживающее больше внимания, нежели антивоенные демонстрации, – сказал он. – Вам не оторвать своих ребят от его соблазнов. Если кто-то из них рассердится, он может запросто свернуть шею самому черту, а потом будет сожалеть об этом».

Саймонс как-то по-особому взглянул на Перо. Тот впервые ощутил, что такое знаменитый взгляд Саймонса. Он заставлял чувствовать себя самым круглым идиотом всех времен и народов. Взгляд вынуждал сожалеть о сказанном. Лучше бы земля разверзлась.

«А я уже переговорил с ними, – ответил Саймонс – Проблем никаких не будет».

В тот уик-энд и впоследствии Перо узнал Саймонса еще лучше и подметил в нем и другие черты характера. Когда Саймонсу было нужно кого-то прельстить, он становился очаровательным. Жена Перо, Марго, была от него в восторге, а дети находили его просто великолепным. Со своими солдатами он говорил на солдатском жаргоне, сдобренном солеными словечками, но он же был на удивление точен и понятен, когда выступал на банкете или на пресс-конференции. Обучаясь в колледже, он увлекался журналистикой. Некоторые его пристрастия не отличались изысканностью – он любил читать вестерны и читал их целыми пачками, предпочитал «супермаркетную музыку», по выражению его сына, но он читал также и серьезную литературу и проявлял живой интерес к всевозможным предметам и наукам. Поэтому мог вести беседы на тему, скажем, античного искусства или истории столь же непринужденно, как и по вопросам битв и вооружения.

Перо и Саймонс, эти две волевые властные личности, неплохо ладили, предоставляя друг другу широкую свободу действий. Но близкими приятелями они не стали. Перо никогда не называл Саймонса фамильярно, по первому имени – Арт (хотя Марго так называла). Как и большинство других, Перо никогда не догадывался, о чем Саймонс думает, пока тот сам не скажет. Перо вспомнил свою первую встречу с Саймонсом в Форт-Брэгге. Перед публичным выступлением он спросил супругу Саймонса Люсилль: «На кого же, право, похож полковник Саймонс?» И она тут же ответила: «О, да он же вылитый большой медвежонок». Перо ввернул ее реплику в свое выступление. Участники рейда в Сантей попадали от смеха, а Саймонс же, как всегда, даже бровью не повел и даже не улыбнулся.

Перо не знал, станет ли его непостижимый знакомый рисковать и выручать двух ответственных сотрудников ЭДС из персидской тюрьмы. Остался ли Саймонс признателен за прием, устроенный тогда в Сан-Франциско? По всей видимости, остался. А после той встречи в Сан-Франциско Перо еще финансировал рейд команды Саймонса в Лаос для розысков американских солдат, пропавших без вести, – тех, кто не числился в списках военнопленных. Возвратившись из Лаоса, Саймонс заметил, выступая перед руководством ЭДС: «Перо трудно отказать в чем-то».

Подъезжая к денверскому аэропорту, Перо подумал: «А что, шесть лет спустя Саймонс все еще считает меня человеком, которому трудно отказать в просьбе?»

Но такая вероятность слишком далека от действительности. Перо настроился предпринять все возможные усилия.

Он вошел в здание аэропорта, купил билет на ближайший рейс до Далласа и направился к телефонам. Набрав номер своего офиса, Перо попросил подозвать Ти Джея Маркеса, одного из высших руководителей ЭДС, которого все звали Ти Джеем, а не Томом, потому что в корпорации было полным-полно Томов.

– Поезжай и оформи мне загранпаспорт, – сказал он Ти Джею, – и сделай визу в Иран.

– Росс, думаю, что хуже этого ничего не придумаешь, – ответил Ти Джей.

Если Ти Джея не остановить, он будет перечить до полуночи.

– Мне некогда спорить с тобой, – кратко заметил Перо. – Мне сказали, будто Пола и Билла задерживают там, и я намерен вытащить их оттуда.

Он повесил трубку и направился к выходу на вылет. Как бы там ни было, Рождество пошло насмарку.

Маркеса немного задели за живое слова Перо. Он был не только его старинным приятелем, но и вице-президентом ЭДС и не привык, чтобы с ним разговаривали, как с мальчиком на побегушках. Перо никак не мог отделаться от постоянного недостатка в своем характере: включаясь в какое-нибудь дело на всю катушку, он не считался с чужим самолюбием и его никогда не мучил вопрос, не обидел ли он кого-нибудь. Да, он был незаурядной личностью, но не святым.

* * *

Рождественские праздники у Рути Чиаппароне тоже прошли кое-как.

Она их проводила в старом родительском двухэтажном доме, построенном еще восемьдесят пять лет назад на юго-востоке Чикаго. В суматохе эвакуации из Ирана она забыла прихватить большинство рождественских подарков, купленных для дочерей – одиннадцатилетней Карен и пятилетней Энн Мэри. Но вскоре по прибытии в Чикаго она сходила за покупками с братом Биллом и прикупила кое-что. Ее семья постаралась, чтобы встретить Рождество весело и беззаботно. К родителям пришли ее сестра и трое братьев и натащили для Карен и Энн Мэри множество разных игрушек. Но все спрашивали про Пола.

Рути так нужен был Пол. Покладистая слабохарактерная женщина, моложе своего мужа на пять лет – ей исполнилось тридцать четыре, – она очень любила его, отчасти потому, что могла спокойно спрятаться за его широкой спиной и чувствовать себя в безопасности. Она всегда нуждалась в защите. Еще ребенком, даже когда ее мама была не занята на работе, – она прирабатывала к зарплате мужа, водителя грузовика, – за Рути, кроме того, всегда приглядывали два старших брата и старшая сестра.

Когда Рути впервые повстречала Пола, поначалу он не обратил на нее никакого внимания.

Она работала секретаршей у одного полковника, а Пол обрабатывал данные по заказу армии в том же здании. Рути обычно спускалась в кафетерий заказать чашку кофе для своего полковника, ее друзья были знакомы с молодыми офицерами, и она подсаживалась к ним поболтать, а Пол даже не замечал ее. Она тоже сперва обращала на него ноль внимания, а затем как-то вдруг он назначил ей свидание. Их встречи продолжались целых полтора года, а потом они поженились.

Рути никак не хотелось ехать в Иран. В отличие от большинства жен сотрудников ЭДС, которых увлекала перспектива пожить в новой стране, Рути была очень обеспокоена переездом. Она никогда не покидала пределов Соединенных Штатов, самое далекое, куда она выезжала, были Гавайи, а Средний Восток казался ей роковым и страшным местом. Пол привозил ее в Иран на недельку в июне 1977 года, втайне надеясь, что эта страна понравится ей, но она не изменила своего мнения. В конце концов, она согласилась поехать туда на длительный срок, но лишь потому, что мужу требовалось работать именно в Иране.

Она перестала искать здесь что-то утешительное для себя и достойное уважения. Иранцы доброжелательно относились к ней, колония американцев жила тесно и дружно, а Рути, благодаря своему тихому и ровному характеру, смогла спокойно относиться к ломке привычной жизни, проходившей в этой примитивной стране почти ежедневно. К тому, например, что отсутствовали супермаркеты, а при ремонте стиральной машины возникали всяческие трудности, да и сам ремонт тянулся не менее полутора месяцев.

Отъезд из Ирана показался ей очень странным. Аэропорт был переполнен, просто невероятное количество людей забили его до отказа. Она увидела многих знакомых американцев, но большинство были все же убегающие иранцы. Она еще подумала: «Не хочу улетать таким образом – зачем они выгоняют нас? Что они вытворяют?» Она летела вместе с Эмили, женой Билла Гэйлорда. Останавливались они в Копенгагене, где пришлось провести холодную ночь в гостинице, в которой не закрывались окна, – дети спали прямо в верхней одежде. По прилете в Штаты ей позвонил Росс Перо и что-то говорил про затруднения с паспортом, но она толком так и не уразумела, что же произошло.

В тягостный день Рождества – так непривычно было справлять этот светлый праздник вместе с детьми, но без папы – Пол выдал звонок из Тегерана.

– У меня для тебя подарок, – сказал он.

– Достал билет на самолет? – с надеждой спросила она.

– Пока нет. Но зато купил тебе ковер.

– О, как мило.

Пол сказал, что провел весь день в обществе Пэта и Мэри Скалли. Чья-то чужая жена приготовила ему рождественский ужин, а он смотрел, как чьи-то чужие дети разворачивают подарки.

Спустя два дня она узнала, что у Пола и Билла на следующий день назначена встреча с человеком, который не выпускает их из Ирана. А после этого им позволят уехать.

Встреча состоится сегодня, 28 декабря. В полдень Рути уже волновалась: почему же до сих пор никто не позвонил ей из Далласа? Время в Тегеране идет впереди чикагского на восемь с половиной часов – встреча наверняка уже закончилась. Пол, должно быть, пакует чемоданы в путь-дорогу домой.

Она позвонила в Даллас и попросила к телефону Джима Найфелера, служащего ЭДС, уехавшего из Ирана еще летом, в июне.

– Что решено на встрече? – спросила она.

– Решение не слишком удовлетворительное, Рути…

– Что вы имеете в виду – не слишком удовлетворительное?

– Их арестовали.

– Арестовали? Бросьте придумывать!

– Рути, Билл Гэйден хочет переговорить с вами.

Рути не клала трубку. Пол арестован? Почему? За что? Кем?

Трубку взял президент корпорации «ЭДС Уорлд» и непосредственный начальник Пола:

– Хэлло, Рути.

– Билл, что все это значит?

– Мы сами не понимаем, – ответил Гэйден. – Встречу организовало наше посольство. Думали, будет обычная, ничего не значащая встреча. Они не выдвинули никаких обвинений… А потом, примерно в полседьмого по их времени, Пол позвонил Ллойду Бриггсу и сказал, что их сажают в тюрьму.

– Пол в тюрьме?

– Рути, постарайтесь не слишком волноваться. Мы наняли кучу адвокатов, и они занимаются этим делом. Мы подключили госдепартамент, а Росс уже на пути из Колорадо. Мы уверены, что через пару деньков сумеем выправить положение. Вопрос всего дня-другого, точно говорю.

– Ну ладно, – сказала Рути, ничего не соображая. Известие ошеломило ее. Это была какая-то нелепость. Как ее муж мог очутиться в тюрьме? Она попрощалась с Гэйденом и положила трубку. Что теперь будет?

* * *

В последний раз Эмили Гэйлорд видела своего супруга Билла, когда запустила в него тарелкой.

Сидя в доме своей сестры Дороти в Вашингтоне и советуясь с ней и ее мужем Тимом, как можно помочь Биллу совершить побег из тюрьмы, она никак не могла забыть эту летящую тарелку.

Ссора произошла у них дома в Тегеране. Однажды вечером, в самом начале декабря, Билл пришел домой и сказал, что она и дети должны без промедления уезжать в Штаты, прямо на следующий день. У них было четверо детей: Вики, пятнадцати лет, Джеки, двенадцати лет, девятилетняя Дженни и шестилетний Крис. Эмили без раздумий согласилась отправить детей на родину, но сама уезжать наотрез отказалась. Она считала, что, может, самолично и не в силах оказывать ему в чем-то помощь, но, по крайней мере, ему будет с кем перекинуться словечком.

Вопрос не подлежит обсуждению, ответил тогда Билл. Она улетит завтра же утром. Этим же рейсом летит и Рути Чиаппароне. Все остальные жены и дети сотрудников ЭДС эвакуируются через день-два.

Эмили и слышать не желала про других жен. Она останется со своим мужем.

Они заспорили. Эмили злилась и свирепела. Когда же, в конце концов, не смогла выразить свои чувства словами, то схватила тарелку и запустила ее в мужа.

Она была уверена, что он никогда не простит ей этого – впервые за восемнадцать лет их супружеской жизни она потеряла самообладание и взорвалась. Она была очень взвинченной, пылкой, заводной, но так, как в этот раз, не бесилась никогда.

Бедный добрый Билл! Вот какой награды удостоился ты под конец…

Впервые она повстречала Билла, когда ей только исполнилось двенадцать лет, а ему четырнадцать, и сразу же возненавидела его. Он влюбился в ее лучшую подругу Куки, поразительно красивую девчонку, и все время только и выспрашивал, с кем Куки встречалась, не рассердится ли Куки, если он уйдет, и позволит ли она сделать то-то и то-то…

Сестра и братья Эмили искренне любили Билла. Она не могла отделаться от него, так как их семьи были членами одного и того же загородного клуба, и ее брат играл с Биллом в гольф. Как раз брат-то и надоумил Билла назначить Эмили свидание, когда он уже давно забыл Куки. И вот после многих лет взаимного безразличия они страстно полюбили друг друга.

Потом Билл поступил в колледж в Блэксберге, штат Вирджиния, в 400 километрах от Вашингтона. В колледже он учился на аэрокосмического инженера, домой приезжал только на каникулы и время от времени на уик-энды. Они не могли выдержать разлуки и находиться вдали друг от друга, поэтому решили пожениться, хоть Эмили и исполнилось всего восемнадцать лет.

Они были под стать друг другу. Оба происходили из одинаковых старинных фамилий – влиятельных вашингтонских католиков, и Билл по своему характеру – чувствительному, спокойному, рассудительному – как нельзя лучше дополнял беспокойную живость Эмили. В течение целых восемнадцати лет они вместе прошли через многое в жизни. У них умер ребенок от воспаления мозга, а Эмили трижды делали серьезные операции.

И вот теперь новая беда – Билл угодил в тюрьму. Эмили пока ничего не говорила своей матери, так как именно в тот день умер ее брат Гус, дядя Эмили, и мать находилась в неутешном горе. Но она рассказала все сестре Дороти и ее мужу Тиму.

Тим Риэрдон был прокурором в Министерстве юстиции США и имел очень влиятельных знакомых. Его отец работал в свое время помощником по административным вопросам у президента Джона Ф. Кеннеди, а сам Тим находился в команде Теда Кеннеди. Он также был лично знаком со спикером палаты представителей конгресса США Томасом (Типом) О\'Нилом и сенатором от штата Мэриленд Чарльзом Матисом. Он хорошо знал вопросы оформления и выдачи паспортов. Эмили, как только прилетела из Тегерана в Вашингтон, рассказала ему о случившемся, и он обсудил вопрос с Россом Перо.

«Я мог бы написать письмо президенту Картеру и попросить Теда Кеннеди передать его лично», – предлагал Тим.

Эмили кивнула в знак согласия. Ей было трудно сосредоточиться. Она непрестанно думала, что сейчас делает ее Билл.

* * *

А Пол и Билл в это время стояли посреди камеры номер 9, насквозь пронизанной холодом, и лихорадочно соображали, что будет дальше.

Пол чувствовал себя довольно неуютно: он, белый американец, в строгом деловом костюме, не говорящий на фарси ни слова, стоит посреди толпы иранских заключенных, больше смахивающих на головорезов и убийц. Вдруг ему вспомнилось, как он где-то читал, что в тюрьмах мужчин частенько насилуют, и с ужасом подумал, что ему не отбиться от этакой шайки разбойников.

Пол бросил взгляд на Билла. У того от напряжения побелело лицо.

Один из арестованных обратился к ним на фарси. Пол спросил:

– Кто-нибудь тут говорит по-английски?

Из камеры на противоположной стороне коридора донесся голос:

– Я говорю.

Последовал быстрый разговор на отрывистом фарси, и добровольный переводчик спросил:

– За что вас сюда упекли?

– Мы ничего такого не сделали.

– А в чем вас обвиняют?

– Ни в чем. Мы всего-навсего простые американские бизнесмены, живем здесь с женами и детьми и не знаем, за какие прегрешения угодили за решетку.