— Надо твоей сестре сказать! — жизнерадостно заявила она.

Пришлось дать телефон деда. Все равно встречи с сестрой не избежать. Мы теперь обе в Японии. И при всем том я знала, что сестра меня ненавидит, и сама ненавидела ее. Между нами нет ничего общего. Как две стороны монеты. Реакция сестры была такой, как я и ожидала.

— Чтоб я тебя в школе не слышала! Все с тобой тут носятся… Подумаешь, чудо природы! А мне жить надо, выживать.

Мне тоже надо было выживать. Но как ей было это объяснить? Я не нашла таких слов.

— Тебе всегда везет! — сказала она.

— Я хочу видеть деда.

— А он не хочет. Он тебя не выносит. Потому что у тебя вдохновения нет.

— В каком смысле?

— Дура! У тебя интеллект на нуле!

На этом разговор закончился. Сталкиваясь со мной в школе, сестра делала вид, что мы не знакомы. В последнем классе я ушла из школы и больше с системой Q. дела не имела. После этого мы долго не виделись. И вдруг в последнее время сестрица стала доставать меня звонками. Хотела бы я знать, что такое могло с ней произойти.

Ребенка сдали совершенно чужим людям. Нет, я сама им себя отдала, по собственной воле. И сестре не было никакого дела до того, что ждет этого ребенка. Она об этом даже не думала. Потому что сама жила с родным дедом. Я его видела всего несколько раз, совсем маленькой. Он мне понравился — добрый и непоседливый. Но сестрица его монополизировала и обрекла меня на жизнь в одиночестве.

С самого детства во мне живет тревожное ощущение, что я всему и всем чужая. Потому что полукровка. Даже родительская любовь не могла меня от него избавить. Для этого мало просто прижать к груди и успокоить. Я завидовала сестре, которая быстро порвала с родителями. Моей новой семьей стали Джонсоны, с которыми мы в детстве встречались лишь изредка, когда приезжали в отцовскую «горную хижину». Меня с ними связывало только то, что Джонсон хотел меня. Вряд ли сестра была способна понять, в каком положении я оказалась.

5

3 октября

Вчера вечером зашедший к нам в клуб парень достал меня одним вопросом. Ему еще не было тридцати; он пришел с приятелем, который работал на стройке верхолазом. Молодец сидел, широко расставив ноги в бриджах, озирался по сторонам, изо всех сил делая вид, что заглянул в это заведение, где торговали перезрелым товаром, исключительно из любопытства.

— Что у тебя с лицом?

— А что такое?

— Чудное. Какое-то разобранное.

Ему сделалось смешно от своих же слов, и он рассмеялся.

— Я с рождения такая.

Парень закашлялся и отвернулся. Что им всем покоя не дает в моей внешности? Неужели то самое ядро, которое составляло мою суть и начало разрушать меня изнутри, постепенно проступало на поверхность и уже захватывало всю меня целиком? Я непроизвольно принялась грызть наманикюренный ноготь на среднем пальце левой руки. Привычка так обращаться с ногтями была у меня до четвертого класса. Я никак не могла от нее отвыкнуть, сколько мать ни старалась меня отучить. К зубу прилип кусочек лака с накрашенного ногтя. Я соскребла его и поднесла к глазам, чтобы рассмотреть получше. Клиенты испуганно уставились на меня: что это она разглядывает? Я подумала, что в этом клубе тоже вряд ли задержусь надолго. Покачусь дальше под откос.

Помню, я с самого раннего детства заглядывала матери в глаза, пытаясь справиться с мучившим меня вопросом: на кого я похожа? На мать — нет. Лицо другое. Волосы, цвет кожи, фигура — все не как у нее. Только цвет глаз одинаковый. Глядя в ее карие глаза, я успокаивалась. Но в один прекрасный день мать заявила, что кроме глаз я еще кое-чем похожа на ее родню.

— Знаешь, у тебя пальцы точь-в-точь как у бабушки.

Мать ласково погладила мне руку. У нее руки были как у ребенка — с короткими пальцами и маленькими ногтями. Совсем не то что у меня. Бабушку я никогда не видела, и в доме о ней почти не говорили, но если у нас с ней руки действительно похожи, значит, во мне и вправду их кровь. Эта новость меня обрадовала, я решила впредь следить за руками и с того дня бросила грызть ногти. И еще мне захотелось повидать бабушку.

— Я хочу к бабушке. Она вместе с дедушкой живет?

— Ее уже нет.

— А где она?

— Бабушка в раю.

— А зачем она туда уехала? — разочарованно поинтересовалась я.

— Она шла и упала в большую реку. Утонула и умерла.

— А почему она упала?

— Хм… Почему?..

Мать будто посмотрела куда-то вдаль, и разговор на этом закончился. Я поняла, что она ничего не расскажет, хоть и знает, как это случилось. Когда взрослые молчат, от них правды не добьешься. Я расстроилась и с тех пор стала питать к воде отвращение. На меня это так подействовало, что я решила держаться от реки подальше. Я и сейчас боюсь кататься на лодке, а по мосту обычно бегу, стараясь не смотреть вниз.

— А тебя на этой самой реке подобрали, на мосту, — заявила сестра, подслушивавшая наш разговор.

— Ну что ты врешь! — напустилась на сестру мать.

Глядя на них искоса, я побелела, как полотно. Неужели это правда? У меня задрожали ноги, я почувствовала, что проваливаюсь куда-то в темноту.

В тот же вечер я тихонько спросила у отца, вернувшегося с работы:

— Папа! А правда я мамина дочка?

Отец изменился в лице и раскричался. Он вообще быстро выходил из себя.

— Кто тебе такого наговорил?

Услышав, что сказала сестра насчет моста, он тут же ее позвал.

— Тебе не стыдно такую чушь говорить родной сестре? Вот уж не ожидал от тебя!

— Я больше не буду, — еле слышно пролепетала в ответ сестра и, быстро обернувшись, показала мне язык. Потом мы с ней страшно поссорились.

У нас в спальне стояла двухэтажная кровать, сестра спихнула меня на нижнюю полку. Она привыкла получать лучшее и спала внизу. Я упала прямо на ее постель и ударилась головой о стенку.

— У-у, ябеда! Ненавижу тебя!

Я вскочила с кровати.

— А ты злая! И врунья!

— Я правду сказала! Ты на маму совсем не похожа!

— А ты на папу! Это тебя на мосту подобрали!

Теперь настала очередь сестры бледнеть от досады. Она замолчала, опустила голову, но тут же подняла на меня взгляд:

— Ты же ничего не знаешь. Так я расскажу. Все тебя жалеют и не говорят. А я слышала, что тебя дедушка и бабушка под мостом нашли. В корзинке для белья. Ты в ней лежала и плакала. Вот как было. В корзинку еще запихали три пеленки и грязные распашонки. И письмо: «Девочку зовут Юрико. Возьмите ее, пожалуйста, и воспитайте. Родная мать». Дед с бабкой решили тебя взять и передать маме. У нее тогда уже была я, а они подумали, что еще один ребенок не помешает.

— Что за корзинка?

— Дура ты! — Сестра презрительно засмеялась. Тогда она, конечно, знала побольше меня. — Такая большая корзина, куда складывают одежду. Поедем на лыжах кататься, на обратном пути заедем на горячий источник. Там полно таких корзин. Понятно?

Сестрица довела меня до слез, я разрыдалась. Уж больно убедительно она врала. Творческая натура, легко обвела меня вокруг пальца.

— Значит, меня уже тогда звали Юрико?

— Ну да! — торжествующе ответила сестра.

— Но папа мне говорил, что это он меня так назвал, потому что любит лилии.[20]

Сестра на миг опешила, но тут же перешла в наступление:

— Как бы не так! Это он нарочно. Ты же знаешь, как он любит, чтобы все было, как ему хочется.

Я с трудом вскарабкалась на свою полку и, заливаясь слезами, забралась под одеяло. И все-таки я чего-то не понимала. Свесившись с кровати, я спросила:

— А где же тогда твой настоящий папа? На нашего ты совсем не похожа.

Сестра не ответила. Наверняка до сих пор отчаянно изобретает ответ на этот вопрос.



После возвращения я всего один раз видела деда. Это было в августе. Стояла необыкновенная жара. На краю темно-синего небосвода вскипали огромные белые облака, наливавшиеся снизу свинцом и грозившие обрушиться ливнем. Получив инструкции от Масами, я зажала в руке бумажку с адресом и села на электричку. Дед жил в микрорайоне, до которого надо было добираться по надземке, а от станции — еще минут двадцать на автобусе. Сойдя на остановке, я сразу уперлась взглядом в дамбу, и мне сделалось не по себе. Интуиция подсказывала, что за дамбой — река, где утонула бабушка. Человек, на которого я так похожа, — у меня даже пальцы такие же. Я испугалась: стоит идти к деду или нет?

На дамбе я увидела девушку. Она стояла и смотрела на реку. Сестра! Я ее сзади узнала. Помню, на ней была блузка без рукавов. Она обернулась — наверное, почувствовала мой взгляд. Спрятавшись, я наблюдала за ней. Прошло всего пять месяцев, как мы не виделись, но за это время она стала еще больше похожа на мать. Круглое лицо, маленький рот. Чуть выступающие вперед зубы. Я почему-то разозлилась. Она мне завидовала, потому что была копия матери. В детстве дразнила меня уродиной — а мне было до лампочки, красивая я или нет. Куда важнее было убедиться, что я у матери родная, такая же, как сестра И к деду в тот день я потащилась, скорее всего, потому, что хотела проверить, правда ли эта история о приемном ребенке, из-за которой мы поругались с сестрой.

Боясь, как бы сестра меня не заметила, я двинулась к дому деда. Микрорайон состоял из нескольких выкрашенных светло-коричневой краской многоэтажных корпусов, окруженных низенькими домиками. В парке без всяких качелей-каруселей играли дети, старики болтали о чем-то на скамейках в тенечке. Картина мне напомнила Берн — тот квартал, где мы жили. Однако при моем появлении дети повернули ко мне удивленные лица и стали перешептываться:

— Гайдзин! Гайдзин!

Я решила спросить у сидевшей на скамейке старухи, где живет дед.

— Ой! Ты, оказывается, по-японски понимаешь! — облегченно вздохнула старуха, уже навострившая было уши, и ткнула пальцем в стоявший прямо перед нами дом. — Вон его балкон. Видишь деревья в горшках?

Я посмотрела наверх и увидела балкон, заставленный горшками с бонсаем. На веревках сушились майки — наверное, сестры — и дедова пижама. Мне хотелось повидаться с дедом до того, как сестрица вернется, и я взбежала по лестнице.

— Извините, можно?

— Входите, открыто.

Увидев меня, лежавший на кровати в одних трусах дед торопливо поднялся и, путаясь в штанинах, стал натягивать брюки. Бонсаев в маленькой квартирке было как в ботаническом саду. Дед оказался ниже, чем я думала; он все время облизывал губы с жуликоватым видом.

— Ты кто такая?

— Дедушка! Это я, Юрико.

— Юрико?! — изумился дед. — Ого! Да ты уже совсем взрослая. Вот я и не узнал. Ты когда приехала?

— Две недели назад. Разве сестра тебе не говорила?

Дед покачал головой, из глаз потекли слезы.

— Маму-то как жалко! Что ж теперь… И зачем она туда поехала? Я слышал, твой отец женился на другой, а дочь, выходит, бросил. Заходи. Сестра тоже вот-вот должна прийти. — Дед бросил взгляд на старые часы на стене.

— Ничего, я ее в школе видела.

— Тебя, значит, тоже в эту школу приняли. Молодец! Ну что у меня за внучки!

Бормоча «молодец, молодец», он провел меня в комнату, налил ячменного чая. Я пристально посмотрела на него.

— Настоящая красавица! А посмотри, какая у меня карликовая сосна растет.

— Дедушка, а что такое вдохновение? Правда, что ты меня не любишь, потому что у меня вдохновения нет?

Дед недоуменно наклонил голову, как бы говоря: «Вот те на!» Судя по его выражению, все это — плод воображения сестры. Вот бы запереться на ключ и не пускать ее на порог. Но в большой комнате стоял ее стол, в квартире был порядок. Для меня здесь места не оставалось.

— Дедушка, я хотела у тебя спросить…

— Что такое?

Дед заерзал, засуетился. Видно было, что ему не по душе сидеть вот так, с кем-то лицом к лицу, и ежиться от вопросов.

— Скажи, ведь неправда, что меня под мостом нашли?

— Что за выдумки? Конечно неправда. А-ха-ха! — рассмеялся дед беззубым ртом. — Ну что ты, Юрико? Как ребенок, честное слово. Откуда ты это взяла? Такая красавица выросла!

— Ну тогда расскажи, почему умерла бабушка.

Дед переменился в лице. Глаза неуверенно забегали.

— Бабушка? День был — как сегодня. Страшная жара. Здесь у нас еще была вода, засыпать еще не начали. Бабушке вдруг захотелось искупаться. Жарко было. Ее все отговаривали, но она не послушала и полезла в воду. Как будто черт ее подтолкнул.

Я вспомнила, как сдавала экзамен в школу Q. Бассейн, который видела из окна класса, где проходило собеседование. Момент, когда, забыв обо всем, я готова была броситься в воду. Наверное, и у бабушки в тот день была такая же мысль. В жизни не получается так, как думаешь. Свобода бывает только у тебя в голове. Я встала.

— Понятно. Ну я пойду.

— Погоди, Юрико.

Дед положил руку на мое плечо. Он был маленький, и ему пришлось привстать на цыпочки.

— Что?

— С кем ты сейчас живешь? Отец снял квартиру?

— Живу у Джонсонов. У нас раньше дачи рядом были.

— А ну как и твоя сестра здесь жить не захочет… — с тревогой проговорил дед. Он переживал, как бы она от него не уехала.

— Не бойся. Все нормально будет.

— Да? Хорошо бы. Ну будь здорова. Шла бы ты в артистки. У тебя получится.

Больше мы с дедом не виделись.

6

Когда Джонсоны меня приютили, Масами было тридцать пять — на пять старше мужа. Смысл ее жизни заключался в том, чтобы не выпускать супруга из поля зрения — не дай бог изменит. Я была любимицей Джонсона, поэтому Масами всячески старалась показать ему, как она обо мне заботится. Мне кажется, она боялась, что, если допустит со мной какую-то оплошность, Джонсон к ней охладеет.

Когда мне что-то не нравилось, я никогда не жаловалась Джонсону. Какой толк? Вряд ли бы он рассердился на Масами, начни я на нее наезжать. Мне предоставили полную свободу. Для бездетной Масами я была чем-то вроде любимой собачки, для Джонсона — игрушкой, безделицей. В этом и заключалась суть моего существования.

Скажете: тяжело же тебе приходилось. Ничего подобного. По жизни меня всегда используют. Для мужиков я инструмент удовлетворения полового инстинкта, для сестры — девочка для битья. Сестра воспринимала меня как хилого зверька, которого она по прихоти взяла на кормление. А когда интерес ко мне пропадал и ей было не до меня, вдруг начинала надо мной издеваться. Что касается Масами и Джонсона, то они, конечно, себе такого не позволяли, но и восхищения моей персоной тоже не выражали. При чужих я училась подавлять в себе личность. Кто искренне, по-настоящему, может дорожить мной? Ведь для всех я лишь игрушка, кукла.

Мне приходилось носить одежду, купленную Масами, делая вид, что я от всего без ума. Даже если это была какая-нибудь розовая кофточка с оборочками или облепленная ярлыками «фирма», которую и надевать стыдно, или что-то уж совсем настолько оригинальное, что люди оборачивались. В ее вызывающих нарядах я привлекала взгляды прохожих, а ей это нравилось.

При этом Масами никогда не покупала для меня нижнее белье, чулки или гольфы. По ее мнению, мне нужно было только то, что Джонсон мог оценить визуально. Приходилось изворачиваться и покупать эти вещи на мелочь, которую мне выдавали на карманные расходы. Временами крохоборничать надоедало, и я брала деньги у мужчин, которые заговаривали со мной прямо на улице.

Теперь по-японски это называется «помощь в обмен на отношения». Тогда этот термин еще не придумали, и я просто преподносила себя как товар. Заговаривали со мной в основном мужики за сорок, вроде Карла. Но у них было больше денег и ни капли угрызений совести за то, что они спят с несовершеннолетней школьницей. Так что все получалось легко и просто.

Масами позволяла собой вертеть как угодно. Стоило сказать: «Какая у вас чудесная дочка!» — и она расплывалась в улыбке, будто она и впрямь моя мать. Когда учителя говорили ей: «У Юрико не хватает самолюбия, она не может за себя постоять». — Масами бросалась на мою защиту: «Вы же знаете, что она пережила! Самоубийство матери!» Когда ко мне заглядывали школьные подруги, она вспоминала прошлое — работу стюардессой — и устраивала нам обслуживание по первому классу. Оставалось ни в чем ей не возражать, и все проходило как надо.

Чем бы меня ни кормила Масами, я все нахваливала. Пончики, как снегом посыпанные сахарной пудрой, обильную французскую еду — готовить ее она училась в кулинарном кружке, куда ходила раз в неделю. Или сытные, как на выставку уложенные в коробки, бэнто. Их Масами готовила мне в школу накануне вечером. Я уже не раз говорила, что свободу можно ощутить только сердцем. Может, поэтому мне доставляло такое наслаждение обманывать с Джонсоном его жену.

Джонсон классно исполнял роль верного и любящего мужа. Он брал ее за руку, обнимал за талию. Всегда помогал убирать со стола, а по вечерам в выходные они оставляли меня дома и вдвоем отправлялись куда-нибудь поужинать. Вернувшись, запирались в спальне и не выходили до утра. Масами ни сном ни духом не ведала о наших отношениях с Джонсоном. До того самого случая.

Мы занимались любовью с утра пораньше. У Масами было пониженное давление, и утром она никак не могла подняться. Поэтому готовить завтрак было делом Джонсона.

Он тихонько забирался ко мне в постель, когда я еще спала. Мне нравилось, как он ласкал мое еще не проснувшееся тело. Сначала пробуждались пальцы, потом кончики волос; медленно-медленно тепло разливалось по всему телу, оно начинало пылать, почти доходя до исступления, и я не могла успокоиться, пока жар не достигал самых дальних нервных окончаний.

Сделав свое дело, Джонсон говорил, поглаживая мои волосы:

— Юрико, я не хочу, чтобы ты вырастала.

— Ты перестанешь меня любить, если вырасту?

— Не знаю. Просто лучше мне ничего не надо.

Но я выросла. И хотя в школе Q. сантиметров уже не прибавляла, грудь моя округлилась, очертились талия и бедра. На глазах я превратилась из девочки-подростка в молодую женщину. Лишившись детскости, которую так любил Джонсон, я боялась ему разонравиться. Но вышло наоборот. Джонсон стал приходить ко мне, едва дождавшись ночи. Он буквально сгорал от желания. Масами — жертва диеты — со своей худосочной фигурой, как бы ни наряжалась, не могла его удовлетворить.

Мое совершенное тело притягивало к себе мужиков, причем не только папиков, но и парней. По дороге в школу ко мне обязательно кто-нибудь приставал. Я не отвергала никого. И никогда не показывала, что творится в моей душе.



Летние каникулы кончились, начался новый учебный год. Меня определили в девятый класс, в Восточную группу. Классным нам назначили моего знакомого — преподавателя биологии Кидзиму, который, как мне показалось, тоже воспылал ко мне страстью. Я сделала вид, что ничего не вижу, и рассеянно поздоровалась с ним. Лицо мое было настолько безупречно в своей красоте, что в нем не отражалось никаких движений души. Пожирая меня глазами, Кидзима, одетый в отглаженную и накрахмаленную белую рубашку, проговорил:

— Надеюсь, ты быстро привыкнешь к нашим порядкам и школа тебе понравится. Если что, сразу обращайся ко мне.

Я посмотрела ему прямо в глаза, сверкнувшие за стеклами очков в металлической оправе. Кидзима отвел взгляд, будто чего-то испугался, и поинтересовался:

— Я слышал, твоя старшая сестра тоже у нас учится. Да?

Я кивнула, назвала ее имя и подумала, что Кидзима, пожалуй, рванет сейчас в старшие классы, поглядеть на сестру. Можно представить, какая кислая физиономия у него будет, когда он увидит, что она совсем на меня не похожа. А то еще подозревать что-то начнет, искать во мне недостатки. Узнав, что мы сестры, люди всегда смотрят на нас с любопытством. Настолько мы с ней разные.

В то утро, как только кончился классный час, меня со всех сторон окружили мальчишки и девчонки (в системе Q. раздельное обучение — только в школе высшей ступени) и стали разглядывать самым бессовестным образом. Воспитание подкачало, но они от этого не страдали.

— Эй, красотка! Как ты такая получилась? — обратился ко мне какой-то серьезный с виду парень.

— Кожа — как у фарфоровой куклы! — Одна девчонка погладила меня ладонью по щеке. — Цвет точно как у мейсенского фарфора.

Она приложила свою руку к моей. Ее подружка потрогала меня за волосы. Третья завизжала от восторга и полезла обниматься. Сгрудившиеся у стены мальчишки кидали на меня пылкие взгляды. Детский сад, честное слово.

Я решила изображать в школе невинную девочку. Надо и дальше прикидываться ребенком, хотя в день собеседования я почувствовала себя старухой. И это в пятнадцать лет! Чрезмерным любопытством и бесцеремонностью — чертами, которые даются хорошим воспитанием, — я не отличалась. Поэтому решила, что лучше помалкивать. Отвела глаза и тяжело вздохнула: разве может здесь кто-нибудь меня понять?

Подняв взгляд, я встретилась глазами с коротко стриженным парнем, сидевшим рядом. Он осуждающе смотрел на меня из-под изогнутых и нахмуренных по-стариковски бровей. Его тоже звали Кидзима. Сын классного.

Молодой Кидзима не возбудился от меня, первый из всех мужиков. Я это сразу поняла. И второй, кто меня возненавидел. После сестры, конечно. Перед такими я чувствовала всю бессмысленность своего существования. Дело в том, что я жила лишь благодаря людям, которые хотели, домогались меня. Наконец мне удалось отделаться от липучего взгляда Кидзимы. Меня так и подмывало сказать ему: «Это твой отец меня хочет. Он принял меня в эту школу. Так что весь спрос с него». В тот день стало ясно, к чему все придет. Прежде моя независимость редко задевала других людей.

Так вышло, что наш класс занимался в том же помещении, где я проходила собеседование. С аквариумом возле доски и обитавшей в нем черепахой. Той самой, что съела улитку. Теперь она опять как ни в чем не бывало неуклюже ползала по аквариуму, отыскивая, кого бы еще сожрать.

Наступила большая перемена. Все разбрелись кто куда, и я, оставшись в классе одна, принялась за бэнто, которое положила мне Масами. Еды она не пожалела — все съесть было просто невозможно. Я огляделась, ломая голову, куда бы выбросить остатки, и услышала голос за спиной:

— Вот это да! Тут на несколько человек хватит!

Девчонка с мелкими, выкрашенными в каштановый кудряшками уставилась на мою коробку с обедом. Вынула из нее симпатичный кусочек заливного с креветкой и маслиной и только поднесла ко рту, как кусок развалился в ее пальцах и шлепнулся на стол, растекшись жалкой лужицей в лучах сентябрьского солнца. Девчонка быстро схватила маслину и сунула в рот.

— Пересоленная, — констатировала она.

Я заметила, что у корней ее крашеные каштановые волосы были черными, как у всех японок. Обыкновенная японка. Как моя сестра. Мне вдруг почему-то вспомнилась Урсула. У нее были такие же симпатичные завитки. Интересно, как она справляется с водопроводным краном?

— Доедай, если хочешь.

— Не-а. Невкусно.

Я опустила голову, пряча улыбку. Представляю, как бы взбеленилась Масами, услышав такое.

У девчонки было мудреное имя — Мокуми, но все звали ее просто Мок. Ее отец занимался производством соевого соуса, был президентом известной фирмы. Поэтому церемониями она себя не утруждала, смотрела на других свысока.

— У тебя что, отец белый?

— Белый.

— Полукровки красивые получаются. Надо будет и мне родить от иностранца, — на полном серьезе заявила Мок. — Хотя сестра у тебя, прямо скажем, совсем не красавица. У нас все ходили на нее смотреть. Она что — в самом деле твоя сестра?

— Да.

Мок, не спрашивая моего согласия, захлопнула крышку бэнто.

— Не может быть. Она такую рожу скорчила… Настоящая свинья. Вы ни капельки не похожи. Тебя она тоже достала, скажи?

Со мной такое бывало, и не раз, и все из-за сестры. При виде меня у людей разыгрывалась фантазия: они воображали меня куклой Барби, живущей в сказочном домике с папой — красавцем мужчиной и симпатичной, милой мамашей. Еще у нее есть старший брат и старшая сестра (тоже, конечно, красивые), которые ни за что не дадут ее, то есть меня, в обиду. Но стоило им взглянуть на мою несимпатичную сестрицу, как вся картинка рассыпалась и все иллюзии, в том числе на мой счет, развеивались. Меня начинали презирать и всерьез уже не воспринимали.

Я оглядела класс. Возвращавшиеся с перемены парни и девчонки, так возбудившиеся утром от моего появления, рассаживались по местам, стараясь не глядеть на меня. У них уже был один ответ на мою загадку. Теперь все смотрели на меня с подозрением.

Тут на мой стол приземлился бумажный комочек. Я схватила его и сунула в карман. Кто это? Сидевшая через проход девчонка уткнулась в учебник английского. Перед ней сидел Кидзима. Он обернулся и посмотрел на меня. Кидзима? Я бросила ему записку обратно. Можно не читать, и так все ясно. Увидев сестру, он решил, что мы с ней — одного поля ягоды.



После уроков ко мне подошла Мок и потянула за руку.

— Пойдем. Тут на тебя хотят посмотреть.

Ростом Мок была примерно с меня, а по ее нагловатому виду всякий бы понял, что с ней с детства все носились как с писаной торбой. Она вытащила меня в коридор. Там стояла старшеклассница с чудным бронзовым загаром, конским хвостом на затылке, узкими глазками и крупным ртом. Яркая девица. Уверенная в себе на все сто.

— Ты, что ли, Юрико? Я Наканиси. Давай к нам, в группу поддержки. Я там главная.

— Да ведь я ничего не умею.

Меня такие дела никогда не интересовали. Да и денег не было, и, вообще, петь хором я не любила. Какое в этом удовольствие?

— Ничего, научишься. Мы из тебя звезду сделаем. Все от тебя будут тащиться — и в школе, и студенты.

Тащиться… Игрушку из меня сделать хотят.

— Я не уверена, что у меня получится.

Не обращая внимания на мои слова, Наканиси разглядывала мои ноги.

— Ноги у тебя красивые, длинные. То, что надо. Придраться не к чему. Есть что показать.

В голове у меня вертелись слова Джонсона: «Юрико, ты — совершенство». Надо же, и здесь меня за совершенство признали!

— Тебе человек такое предлагает! Не будь дурой!

Мок попыталась надавить на меня, высовываясь из-за спины Наканиси. Раздраженная моей нерешительностью, она скривила толстые губы, блестевшие от розовой помады.

— А может, она того… с приветом? — хохотнула Мок, не дождавшись ответа.

Наканиси толкнула ее в бок:

— Не зарывайся, Мок.

— А что? Она чересчур красивая. Хочешь, чтобы еще и умной была?

— Просто растерялась, — оборвала Мок Наканиси. — Пусть подумает немного. В октябре будет много игр, придется покрутиться.

Прихватив с собой Мок, Наканиси удалилась. Она шла по коридору под аккомпанемент восторженно-заискивающих голосов и шепота младшеклассников. Еще бы — из группы поддержки, да еще самая главная! Терпеть не могу такие игры! Может, попросить Джонсона достать мне справку от врача, чтобы не дергаться в этой группе поддержки? Хотя он наверняка обрадуется, если я нацеплю их дурацкую юбочку.

Надо мной вдруг нависла чья-то большая тень. Кидзима!

— Ты почему не стала читать мое письмо?

7

Лицо у Кидзимы красивое, с тонкими — для мальчишки — чертами, острые, как хорошо оточенный клинок, глаза, узкая переносица. Но в его внешности было нечто ущербное. Как и в моей красоте, за которой не разглядеть ни ума, ни воли, ни желаний. В привлекательности Кидзимы чего-то не хватало, но чего-то было и чересчур — пожалуй, самомнения и еще эгоизма. В нем не было внутреннего равновесия, и от этого он казался одновременно и жалким, и нахально-высокомерным.

— Чего молчишь?

От злости у Кидзимы кривились губы. Утром, когда меня обступили одноклассники, я все же как-то реагировала на них — рассеянной улыбкой, кивком или парой слов. Но Кидзиме отвечать охоты не было совсем. И это его бесило.

— Я с незнакомыми не разговариваю.

Встретив такой отпор, Кидзима презрительно ухмыльнулся.

— Как же к вам обращаться? Ваше королевское величество? Чего с тобой церемониться? Я же знаю, какая ты дура. Видел у отца бумаги. Тебе в нашей школе делать нечего. Тупая как пень. По внешним данным приняли. Сечешь?

— И кто же меня принял?

— Как это — кто? Школа приняла.

— А вот и нет. Папаша твой принял. Кидзима-сэнсэй.

Удар достиг цели. Долговязый сынок пригнулся и сделал шаг назад. В придачу к сестре у меня появился новый противник.

— Он на меня глаз положил. Придешь домой — поинтересуйся. Как у тебя с отцом вообще? Он и в школе учитель, и дома. Тяжко тебе, бедненький?

Кидзима уставился в пол, засунув руки в карманы и нервно переминаясь с ноги на ногу. Конечно, иметь такую сестру, как у меня, ни на что не похожую, — не подарок, но у Кидзимы дело обстояло еще хуже. Под угрозой оказался папашин авторитет классного руководителя; могли пойти разные слухи… Короче, мы с ним оба сидели в заднице. Быстро оценив ситуацию, Кидзима наконец торжествующе поднял голову, как бы говоря, что нашел достойный ответ.

— У нас дома полно засушенных бабочек и других насекомых. Отец же биолог. Вот он и тебя в свою коллекцию засунул. Как редкий вид.

— А ты тоже у него в коллекции? Хотя ты к ценным экземплярам вряд ли относишься.

Я попала в больное место. Красивое лицо Кидзимы вспыхнуло и тут же побелело от злости.

— Все так думают! Считают, что я бездарь.

— Наверное. Слухи, сплетни… Никуда не денешься.

— Значит, ты сплетница?

— А ты нет? Потащился смотреть мою сестру, чтобы потом поиздеваться надо мной вместе со всеми.

Кидзима точно язык проглотил. Вообще-то я человек не агрессивный. Не то что моя сестрица. Но на Кидзиму я разозлилась по-настоящему. Почему? Все очень просто. Как и сестра, он меня ненавидел. Соответственно, и я его ненавидела. Я ни разу не отказывала мужчинам. Какой бы мужик ни был, стоило мне почувствовать, что он меня хочет, как желание тут же переполняло мое тело и душу. И только к Кидзиме я не испытала ничего. Абсолютно ничего. В этом смысле это был настоящий уникум. Только потом, много позже, мне пришло в голову, что он мог быть «голубым».

— Ладно! Почему ты не стала читать письмо? Думала, я в любви признаться хочу? Считаешь, наверное, что по тебе все с ума сходят.

— Ничего я не считаю. — Я пожала плечами, как часто делал Джонсон. — Зато знаю, про что написал. Про мои оценки на экзамене.

— Как ты узнала?

Я наклонила голову и прошипела:

— Потому что я тебя терпеть не могу.

Вот вам и школа! Отношение одноклассников ко мне изменилось всего за полдня. Им вдруг захотелось сделать из меня игрушку. Все ясно как божий день. Интересное местечко школа Q., ничего не скажешь, подумала я. Надо разобраться в здешних порядках. Оставив стоявшего столбом Кидзиму, я быстро зашагала по коридору мимо горящих любопытством физиономий, высовывавшихся из каждого класса.

— Я тебя тоже!

Кидзима бросился за мной, пыхтя у меня за спиной, как стадо чертей. Сказать по правде, у него в самом деле было что-то общее с чертом — заостренные уши, например. Я не стала ему отвечать. Ну сколько можно!

— Я еще хочу спросить. Чего тебе надо? Зачем ты сюда приехала? Учиться? Или шляться? Или и то и другое?

Я резко остановилась и, глядя Кидзиме прямо в лицо, заявила:

— Чего я хочу? Секса, наверное.

Кидзима изумленно уставился на меня.

— Ты это любишь?

— Обожаю.

Он окинул меня оценивающим взглядом. В его глазах застыло удивление, словно он столкнулся с каким-то редким животным.

— Значит, тебе партнеры требуются. Могу помочь.

О чем он? Я бросила на Кидзиму ответный взгляд. Из-под воротника его белой рубашки виднелась футболка. Серые школьные брюки отглажены. Все при нем, все аккуратненько, а вид какой-то расхлябанный.

— Готов быть твоим менеджером. Нет, агентом.

Что же, неплохая идея. Красивые глаза Кидзимы загорелись.

— В группу поддержки тебя уже позвали. Теперь начнут заманивать и в другие секции и клубы. Ты у нас личность заметная, хочешь стать звездой. А куда податься, наверняка не знаешь. Я могу переговорить кое с кем, выяснить, куда лучше. — Кидзима покосился на взявших нас в кольцо одноклассников, которые не отрываясь слушали наш разговор. — У нас каждый обязательно где-нибудь состоит. Коньки, танцы, яхт-клуб, гольф-клуб. Все захотят иметь у себя такое редкое создание, чтоб было чем похвастаться. И не только перед своими, но и перед чужими: вот какие в школе Q. красивые девчонки! Богатые есть, умные тоже. Что еще остается? Красота.

— Ну и куда же мне записаться? — прервала я разговорившегося Кидзиму.

— Секс нужен? Лады! Тогда лучше всего в группу поддержки. Там так зажигают! И потом, Наканиси сама тебе предложила. Тут нельзя отказываться.

Я решила не сопротивляться — все равно от судьбы не уйдешь. Но почему он вдруг так прилип ко мне?

— А тебе от этого какая польза?

— Меня все зауважают, если я к тебе в менеджеры запишусь, — строя глазки, гадко ухмыльнулся Кидзима. — Через полгода у нас в классе будут одни парни. Новички понабегут. И дело не в том, кто как будет учиться. Такая рубка начнется! Но я обязательно выберусь наверх. Как? За твой счет. Любой захочет, чтобы я тебя с ним свел. Здесь все — что парни, что девчонки — думают, что за деньги можно все решить. А я буду рулить. Как тебе идея? Ничего?

Неплохо.

— О\'кей, — кивнула я. — И сколько ты за это хочешь?

— Сорок процентов. Много?

— Это неважно. Но есть одно условие. Ты не должен звонить мне домой.

— Ты вроде живешь с американцем? Он ведь тебе не родня? — спросил Кидзима, разглядывая мою новенькую школьную сумку.

Я покачала головой. Он вытащил из кармана записную книжку.

— Любовник?

— Что-то в этом роде.

— На сестру ни капли не похожа, живете отдельно… Непросто с тобой.

Кидзима черканул что-то на листке, вырвал его из записной книжки и быстро сунул мне в руку.

— Место для встреч. Кафешка в Сибуя. Будем встречаться там после уроков.

Так у меня появился сутенер. Скоро наши пути разошлись — Кидзима стал ходить в мужскую школу, я — в женскую, но он по-прежнему сводил меня со старшеклассниками и студентами. Отбор у него был очень тщательный.

Однажды со мной захотели познакомиться председатель секции регби и его заместитель, и Кидзима устроил мне ночевку в лагере команды. Как-то по его наводке я переспала с одним учителем, курировавшим яхт-клуб. На молодость и красоту «звезды» группы поддержки клевали не только в нашей школе. Было полно и желающих со стороны: школьников, настоящих и бывших студентов, даже учителей и преподавателей. Кидзима справлялся со своими обязанностями без проблем, и наше сотрудничество продолжалось, пока я не взяла все в свои руки.



В тот день мы с Кидзимой отметили нашу сделку кока-колой, купленной в школьном буфете. Распили ее на скамейке возле бассейна, где тренировалась секция синхронного плавания. Ее создали совсем недавно, специально пригласили тренера. Увидев прозрачные прищепки на носах девчонок, Кидзима рассмеялся:

— Тренерша из олимпийской команды. За одно занятие — пятьдесят тысяч. Три раза в неделю. С ума сойти! А в гольф-клубе что, знаешь? Наняли тренером профессионала, который выступал в открытом чемпионате Англии. Хороши мастера! Думают: только бы здесь зацепиться, а потом можно и детишек сюда пристроить. Попасть в систему Q. — это не шутка!

— А твоему папаше что-нибудь перепадает?

— Иногда. — Кидзима потупился. — Как-то, особо никому не говоря, он подрядился давать уроки одной девице из школы высшей ступени. За ним машину присылали; за два часа — пятьдесят тысяч. Мы на эти деньги на Гавайи смотались. Всей семьей. В школе об этом все знают.

Я вспомнила его слова: здесь все думают, что за деньги можно купить все. Проституция дает неплохой доход. Я задрала голову. Сентябрьское небо над Токио еще дышало жарой. Затянутое тонкой сероватой дымкой, оно будто вобрало в себя извергнутое мегаполисом тепло.

Кидзима допил колу и, переведя взгляд на спортивную площадку, где было полно девчонок в темно-синих шортах, стукнул меня по плечу.

— Пошли, увидишь кое-что интересное.

— Что?

— Урок физкультуры в классе твоей сестры.

— Не пойду. Не хочу я с ней разговаривать.

— Да ну, пойдем. Интересно же! У твоей сестры в классе такие личности!

Девчонки как раз начали какие-то чудные ритмические упражнения. Подражая движениям танца, который исполняют на поминках, они двигались вокруг женщины-инструктора, наблюдавшей за этим действом как строгий судья. Вдруг бубен в ее руках дрогнул, и в тот же миг круг танцующих стал выделывать руками и ногами странные кренделя.

— Нога — раз, два, три! Рука — раз, два, три, четыре!

Шаг на счет три, взмах руками… Смех! Не гимнастика и не танцы. Не поймешь. Скорее все-таки какой-то сложный ритуальный танец.

— Ритмическая гимнастика. Традиция школы Q. Для женской половины. Тебя тоже заставят ее делать. Так что смотри, учись. По этому они определяют, есть у человека амбиции или нет.

— Какие еще амбиции?

Для меня никаких амбиций не существует. Я думаю лишь о том, как ладить с людьми. Раз свобода живет только в душе, какой смысл в мирских желаниях? Я не могла представить, какие могут быть амбиции в школе.

— Чтобы заработать хорошие оценки. Тогда пройдешь в университет, факультет — на твой выбор. Но одной учебой не отделаешься. И в ритмике надо быть первой. От этого тоже общий результат зависит, — втолковывал раздраженный моей непонятливостью Кидзима, подергивая коленом. Была у него такая привычка.

— Амбиции? На такую ерунду?

— Не все же такие куколки, как ты. Большинство людей по-другому живут.

Короче, гонки на выживание. Терпение и труд все перетрут. Не верю я в это.

Интересно, а как у моей сестры с амбициями? Я посмотрела на танцующих. После нескольких кругов у сестры стали заплетаться ноги, и она остановилась. Сошедшие с круга стояли в стороне. Сестра, сложив руки на груди, без особого интереса наблюдала за одноклассницами, не жалевшими себя. Я поняла, что у нее просто пропала охота дергаться вместе со всеми.

— Нога на счет семь, рука на двенадцать!

Движения танца становились все сложнее. Одна за другой девчонки ошибались, сбивались с ритма. Они выходили из круга и, присоединившись к сестре, продолжали наблюдать за оставшимися, которых становилось все меньше.

— Гляди, вот выпендриваются! — не скрывая то ли неприязни, то ли отвращения, пробурчал Кидзима себе под нос.

Теперь танцевали всего двое. Сумасшедшие команды инструктора они выполняли с ловкостью акробаток. В сторонке собрался народ из разных классов, чтобы поглазеть на представление. Стараясь, чтобы сестра нас не заметила, мы с Кидзимой подошли поближе.

— Нога на счет восемь, рука на семнадцать!

У одной девчонки из этой пары, миниатюрной и складной, энергия просто била ключом. Все у нее получалось необыкновенно легко, казалось, она еще и не то может.

— Это Мицуру. Лучшая в школе. Ни разу ни на чем не прокололась. На медицинский хочет. Об этом все знают.

— А другая? — Я показала на тощее создание с шапкой черных волос, дергавшееся, как кукла на веревочках. По ее страдальческому лицу и движениям было видно, что она уже на пределе.

— Кадзуэ Сато. Новенькая. Хотела пролезть в группу поддержки, но не тут-то было. Она такую волну погнала.

Будто услышав слова Кидзимы, худышка бросила взгляд в нашу сторону и, увидев меня, замерла. Тут же все захлопали. Мицуру победила.

8