— Королева Виктория! — крикнул он, не сводя глаз с парящего над самой землей золотого.

Монета крутанулась последний раз и легла на прелый эвкалиптовый лист кверху чеканным королевским профилем.

— Я же говорил! — воскликнул дон Росендо, едва удерживаясь от того, что бы не схватить чудесно, практически из воздуха, возникшую монету. — Но я не коснусь ее, прежде чем ты сам не подойдешь и не убедишься в моей правоте!

— Для этого мне незачем подходить к тебе, — спокойно сказал Зорро, — и я отсюда прекрасно различаю тонкие черты королевы Виктории…

— В таком случае получай свой золотой обратно, — крикнул дон Росендо, — я не нищий и не нуждаюсь в твоей милостыне!

Дон Росендо наклонился к блестящему желтому кружку у носков своих сапог, но едва он коснулся ободка монеты, как вместо твердого золотого ребра его пальцы ощутили пустоту и золотой вновь обратился в бесплотное пятнышко солнечного света. В то же мгновение над его головой послышался тихий приглушенный смешок, а когда дон Росендо вскинул голову, чтобы взглянуть в глаза своему таинственному насмешнику, он увидел, что на месте, где только что стоял Зорро, неподвижно застыл толстый сурок, похожий на початок маиса. За последние двое суток дон Росендо насмотрелся такого, что подобная перемена не произвела на него почти никакого впечатления. Он даже не стал вертеть головой, высматривая черный плащ между светлыми стволами; тем более что сурок таял в воздухе буквально на глазах: сперва по его плотной блестящей шерстке побежали черные и золотые искорки, затем все волоски, излучая радужное сияние, поднялись дыбом, а сам зверек сделался таким прозрачным, что сквозь него можно было ясно различить три стреляные гильзы, лежавшие на листьях подобно букве «Z».

— Брухо, это был брухо… — сорвавшимся голосом пробормотал падре, обретший дар речи лишь после того, как сурок исчез окончательно.

Но гильзы остались на месте, как бы свидетельствуя о том, что сам Зорро отнюдь не был бесплотным призраком, возникшим из порохового дыма и так же бесследно растаявшим в нем по окончании перестрелки. Безжизненные тела бандитов, бесформенными буграми темневшие по всему лесу, со всей очевидностью доказывали, что путникам угрожала вполне реальная гибель, предупрежденная чудесным вмешательством таинственного незнакомца. Это подтверждали и пулевые отверстия в седлах и шляпах, оставленных на конских боках, с тем чтобы отвлечь внимание нападавших. Впрочем, теперь опасность миновала, и путники, наспех перекусив галетами и хлебнув по несколько глотков воды из своих кожаных фляг, подтянули седельные ремни и отправились дальше. Но прежде чем тронуть шпорами бока своего жеребца, дон Росендо за цепочку вытянул из бокового кармана увесистые, величиной с гусиное яйцо, часы и, щелкнув золотой крышкой, глянул на циферблат.

— Не может быть, — пробормотал он, ошалело уставившись на белый кружок, перечеркнутый воинственными усиками стрелок, — взгляните на свои, падре!

В ответ раздался характерный щелчок, а вслед за этим послышался недоуменный голос падре Иларио.

— Сколько на ваших, сеньор? — поинтересовался он, оборачиваясь к дону Росендо с раскрытыми на ладони часами.

— Четверть первого, — прошептал дон Росендо, опасливо склоняясь ухом к циферблату.

— Идут? — нетерпеливо спросил падре, сбрасывая капюшон на затылок и поднося к виску золотую луковицу своего хронометра.

— Да, — коротко кивнул дон Росендо, подняв голову.

— Мои тоже… — растерянно пробормотал падре. — Но этого не может быть!..

— Чего не может быть? — спросила Касильда, нагнавшая их на своем муле.

— Скажи, сестра, — обернулся к ней дон Росендо, — сколько примерно было на твоих часах в тот миг, когда Микеле ткнулся мордой в поваленное поперек тропки бревно?

— Минут пять после полудня, не больше, — сказала Касильда. — Незадолго до этого я сверила свои часы по солнцу, достигшему зенита…

— А теперь взгляни на них, — коротко приказал дон Росендо.

Касильда расстегнула ворот шелковой блузки и вытянула изящный золотой медальон на цепочке, исполненный в виде украшенного изумрудами сердечка. Крышка щелкнула, и вслед за этим раздался уже знакомый дону Росендо возглас.

— Этого не может быть!.. — воскликнула девушка, потрясая часиками над ухом. — Неужели вся эта перепалка и вообще все, что здесь случилось, заняло всего десять минут?..

— Какие десять?! — перебил дон Росендо. — Вспомни, сколько всего мы сделали уже после того, как пальба закончилась?.. Сколько возились с нашими лошадьми и вьюками, прежде чем снова тронуться в путь?

— Ты хочешь сказать, что он остановил время?.. — прошептала Касильда, подъезжая к брату.

— А как объяснить это иначе? — в свою очередь спросил тот. — Впрочем, может быть, у падре есть какие-нибудь соображения на этот счет? Говорите, падре, не стесняйтесь, здесь все свои… — И дон Росендо с вызовом обернулся к священнику, сидящему на своем ослике и задумчиво постукивающему ногтем по выпуклой крышке хронометра.

Но падре Иларио молчал, словно не расслышав обращения, и поднял голову лишь тогда, когда дон Росендо подъехал к нему вплотную и громко повторил свой вопрос.

— Соображения насчет времени? — пробормотал святой отец, глядя сквозь дона Росендо светлыми и как будто ослепшими глазами. — Да-да, у меня есть соображения… Голова еще соображает — вот!

И тут же, как бы в доказательство своих слов, падре резким движением головы скинул на спину капюшон и довольно громко постучал себя по лбу костяшками пальцев.

— И что же она… соображает? — спросил дон Росендо, с тревогой вглядываясь в прозрачные как слюда глаза священника.

— А то, что это… — медленно, растягивая каждое слово, заговорил падре, — был не человек, а черный сгусток самой Вечности, принявший человеческий облик! А что есть жизнь человека в сравнении с Вечностью?.. Капля воды в безбрежном океане!.. Песчинка в бескрайней пустыне!.. Пылинка в смерче вулканического пепла!..

По мере продолжения своей речи падре привставал на стременах, а дойдя до последнего восклицания, так возвысил голос, что слово «пепла» раскатилось по всей эвкалиптовой роще и вернулось назад в виде отрывистого запинающегося лая. Фраза «черный сгусток Вечности», по-видимому, тоже оказала некоторое воздействие на священника; его глаза потемнели и теперь сверкали из глубины глазниц, как два черных агата, ограненных и ошлифованных искусным ювелиром.

— Падре, вы в порядке? — спросил дон Росендо, осторожно касаясь его руки.

— Я?.. — Падре Иларио прервал свое невнятное бормотание и взглянул на дона Росендо необыкновенно ясным и проникновенным взглядом. — Да-да, я в полном порядке, можете не беспокоиться, теперь я все знаю, все… Сгусток Вечности, черная дыра, пустота, где души грешников исчезают без возврата… Вы меня понимаете?.. Вы понимаете, о чем я говорю?

— Да-да, конечно… — нерешительно начал дон Росендо, но его слова, по-видимому, не дошли до сознания священника. Тот вновь упрятал голову в капюшон, отвернулся и, слегка стукнув пятками в мохнатые бока Микеле, затрусил на своем ослике по тропинке валкой неторопливой рысцой. При этом он еще продолжал что-то бормотать, но выделить в этом полубредовом потоке какие-то отдельные слова было уже совершенно невозможно. Но дон Росендо и не стал утруждать себя этой непосильной, да и в сущности уже не очень интересной для него задачей. Другая мысль подобно вспышке молнии внезапно озарила его затуманенный мозг, высветив и сблизив между собой некоторые обстоятельства последних двух суток. Он вдруг вновь вспомнил фокус дона Диего с голубиным яйцом, его проделку с шаровой молнией, и странное, тревожное подозрение стало буквально по ниточкам, по волоконцам сплетать в его душе сеть доказательств и улик, подобную той, что вьет искусный сыщик для поимки неуловимого преступника. Дон Росендо стал вспоминать все свои встречи с доном Диего от почти случайного знакомства в таверне Мигеля Карреры до его возвращения на ранчо среди ночи под проливным дождем; картинки эти тут же оживали в его памяти, окрашивались в цвет табачного дыма, неба, пыли из-под копыт укрощенного Торнадо… Дон Диего вновь что-то говорил в своей небрежной полушутливой манере, и в его речах то и дело проскакивало издевательское восхищение подвигами Зорро: клоун, фигляр, площадной шут… Дон Росендо вспомнил, что даже тогда, когда он заметил дону Диего, что увести такого неистового жеребца, как Торнадо, мог только искуснейший наездник, тот насмешливо возразил, сказав, что единожды укрощенный конь подобен девице, потерявшей невинность: ее лоно уже познало сладость греха, и потому опытный в амурных делах сеньор никогда не спутает ее гордую с виду неуступчивость со стойкостью убежденной девственницы.

Такое сравнение показалось дону Росендо не то чтобы несколько фривольным, но как бы приглашающим его к беседе на весьма тонкие и щекотливые темы, которые, в свою очередь, либо возвышают разговор до уровня философских обобщений, либо низводят его на ту степень откровения, которую принято называть «жеребятиной». Дон Росендо был не особенно искушен в вопросах философии, прямо заявляя, что «жизнь такова, какова она есть», но когда он высказал свое убеждение дону Диего, тот откровенно расхохотался и, не вступая в дальнейший спор, просто хлопнул дона Росендо по плечу в знак своего полного с ним согласия. Съезжать в «жеребятину» он тоже не стал, потому что в этот момент они как раз поднялись на внутреннюю галерею второго этажа и едва не столкнулись с Касильдой, выглянувшей из двери спальни при звуках их шагов. Дон Диего даже как будто смутился при виде молодой девушки в шелковом халате поверх белой ночной сорочки, но тут же взял себя в руки и весьма галантно извинился перед ней за невольно причиненное беспокойство. Дон Росендо вспомнил, что тут же вступился за своего нового друга, заявив, что если бы не хладнокровие гостя, сон Касильды мог бы быть нарушен гораздо более существенным образом, на что дон Диего лишь замахал руками, сказав, что когда человек знает природу явления, оно становится для него не более опасным, нежели очковая змея, мирно покачивающая своей смертоносной головкой в такт движениям укротителя. Дон Росендо попытался что-то возразить на это утверждение, низводящее подвиг дона Диего на уровень площадного трюка, но тот прервал его на полуслове и, вновь извинившись перед Касильдой, в изысканнейших выражениях пожелал ей спокойной ночи. Сестра с легким поклоном исчезла в дверях, затем из мрака возник падре в образе Иоанна Предтечи, а когда весь этот морок исчез, в руке дона Росендо уже трепыхался мокрый птенец. Еще дон Росендо вспомнил, что в ту ночь, прежде чем положить часы на ночной столик в изголовье постели и задуть огонек коптилки, он взглянул на циферблат и с удивлением отметил, что стрелки указывают на полночь. Это показалось ему странным, ибо по его «внутренним часам» времени должно было быть больше примерно на час. Впрочем, это несоответствие объяснилось очень просто: стоило дону Росендо поднести часы к уху, как он тут же понял, что они стоят.

«Но с какой стати они вдруг встали? — размышлял он теперь, покачиваясь в седле. — Ведь когда я снял заднюю крышку, чтобы убедиться в исправности механизма, то первое, что бросилось мне в глаза, была взведенная до упора пружина и маятник, пришедший в движение прежде, чем я успел коснулся его оси острием своей бриллиантовой заколки. А когда я захлопнул крышку и вновь глянул на стрелки, они показывали уже четверть второго, при том, что я их не подводил. Странно, очень странно…»

Занятый всеми этими размышлениями, дон Росендо почти не обращал внимания на перемены природных декораций, обступавших узкую и все менее заметную среди ковра листьев тропку. Эвкалиптовая роща сменилась болотистой низиной, где почва смачно чавкала под лошадиными копытами, а среди перевитых лианами древесных крон с визгом носились стаи мартышек. Этот гвалт почему-то страшно возмутил Микеле, который вдруг встал и, запрокинув морду, огласил душный влажный воздух такими жуткими воплями, что мартышки вихрем взмыли чуть ли не под самые небеса и даже несколько притихли, словно опасаясь, что страшный зверь не ограничится криком, а вскарабкается по стволу и произведет страшные опустошения среди обезьяньего племени. Микеле, разумеется, никуда не полез, но его крик весьма кстати вывел из задумчивости падре Иларио, который вдруг остановился и дал знак остальным последовать его примеру. Все замерли и невольно прислушались к верховому шелесту древесных крон и тихому согласному звону бесчисленных кровососов, надоедливым роем окружавших всадников на протяжении всего пути.

— Что случилось, падре? — прошептал дон Росендо, замыкавший шествие.

— Пока как будто ничего, — тихо, одними губами, пробормотал священник, обернувшись назад, — но мы уже близко, и потому я бы хотел принять некоторые меры предосторожности…

— В таких делах это никогда не помешает, — добавила Касильда, оглядываясь по сторонам.

Но падре Иларио уже не слушал. Он вынул из-за пояса мачете, подтянул к себе ближайшую лиану и несколькими ударами вырубил из нее бурый одеревеневший кусок примерно в треть человеческого роста. Получилась довольно увесистая шишковатая дубинка, вполне пригодная для того, чтобы ударом по голове оглушить человека среднего телосложения примерно на час-полтора. Дон Росендо еще раз прислушался, завертел головой и даже достал револьвер, чтобы упредить внезапное нападение, но падре не проявлял никаких при— л знаков беспокойства, если не считать того, что он перевел своего ослика на самый медленный шаг и слегка привстал в стременах, вглядываясь в гнилые болотистые сумерки, висевшие над тропкой даже в ясный послеполуденный час. Вдруг ослик остановился, падре взмахнул дубинкой и с силой метнул ее вперед, словно поражая невидимого для своих спутников врага. И не успел дон Росендо охнуть от изумления, как невидимый враг действительно обнаружил свое присутствие; дубинка вдруг словно наткнулась на прозрачную стенку, раздался звук, подобный звону гитарной струны, и в тот же миг в склонившееся над тропкой дерево вонзилась короткая, густо оперенная стрела. Падре тронул пятками бока Микеле, подъехал к дереву и, выдернув стрелу, стал внимательно разглядывать ее наконечник.

— Что вы там нашли, падре? — спросил дон Росендо, обойдя Касильду и приблизившись к священнику.

— Смотрите сами, сеньор, у вас глаза молодые, — ответил тот, передавая ему стрелу. — Только постарайтесь не касаться наконечника, это примерно то же, что сунуть палец в пасть аспида…

Дон Росендо осторожно, двумя пальцами, взял стрелу за крепкий камышовый черенок и, поймав лучик света, пробившийся через многослойный лиственный покров, направил обсидиановый наконечник в это светлое пятнышко. Тусклая вороненая поверхность была сплошь покрыта глубокими извилистыми бороздками, наполненными густой желтой массой, напоминающей ломкий пересохший каучук, что собирают на плантациях пеоны-батраки под палящим солнцем.

— Что это? — спросил дон Росендо, проводя по бороздке кончиком ногтя.

— Смерть, сеньор, — вздохнул падре Иларио. — Одна из ее местных разновидностей: быстрая, легкая, пьянящая, бьющая в голову подобно шампанскому, смешанному с изрядной порцией подогретого виски, с той лишь разницей, что опьянение от виски через некоторое время проходит, а опьянение от этой желтой, невинной на вид смолки покидает вас вместе с душой, навсегда отлучая ее от грешного бренного тела…

С этими словами падре взял руку дона Росендо в свои ладони и осторожно срезал кончиком мачете перепачканный в смоле ноготь.

— Теперь, я надеюсь, вы убедились в том, что кто-то очень не хочет, чтобы вы добрались до идольского капища живым и невредимым? — спросил падре, вынимая стрелу из его онемевших пальцев.

— Ну если так, то я непременно должен быть там как можно скорее! — воскликнул дон Росендо, вонзая шпоры в бока своего жеребца. Тот дико захрапел, поднялся на дыбы и, взбив копытами мутное облачко москитов перед своей мордой, галопом понес всадника по узкой, перевитой лианами просеке. Впрочем, скачка эта продолжалась недолго; перед ближайшим поворотом тропки дон Росендо налетел грудью на лиану, и она выдернула его из седла, как куклу-марионетку, вся жизнь которой заключена в невидимых ниточках, тянущихся к пальцам актера-кукловода. Умный жеребец, почуяв потерю, встал как вкопанный, а дон Росендо от неожиданности вцепился руками в лиану, а когда она провисла, едва не грянул позвоночником об торчащий из земли корень. Сноровка бывалого наездника спасла его от столь серьезного ушиба: в последний миг он подтянул колени к животу и, крутнувшись вперед, воткнулся в прелую листву каблуками сапог. В этот момент его нагнал запыхавшийся от волнения падре.

— Не дурите, сеньор! — коротко, едва переводя дух, приказал он. — Еще неизвестно, что может ожидать вас за этим поворотом!

Это предупреждение оказалось хоть и не лишним, но несколько запоздавшим. Едва путники миновали поворот, как мул под Касильдой стал храпеть, скалить зубы и в конце концов встал посреди тропки, выкатив на всадницу испуганный, покрытый кровавой сеточкой глаз. Следом за ним заартачился жеребец дона Росендо, и лишь Микеле по-прежнему трусил вперед, отмахиваясь от гнуса коротким пушистым хвостиком. Однако вскоре он тоже остановился и, скосив глаз на хозяина, потянул воздух широко раздутыми ноздрями. Дон Росендо спешился и пошел вперед, положив ладонь на рукоятку револьвера. Но едва он обошел Микеле, как ему в нос ударил приторный запах падали. Источник дурного духа находился, по-видимому, где-то дальше по тропе, потому что с каждым шагом мерзкое зловоние становилось все сильнее и в конце концов сделалось настолько невыносимым, что дон Росендо вернулся и, взяв у сестры надушенный платок, до самых глаз обвязал им лицо. Духи несколько заглушили сладкий запах падали, но он все же пробивался сквозь платок, и к тому времени, когда дон Росендо добрался до очередного поворота, вонь так густо пропитала влажный болотистый воздух, что молодой человек едва удерживал спазмы, тугими волнами поднимающиеся от желудка к самому кадыку.

И все же дон Росендо последним усилием плотно прижал платок к лицу, свободной рукой отвел в сторону пучок бледно-лиловых орхидей и невольно отшатнулся, увидев перед собой морду ягуара, беззвучно оскалившую на него кривые бурые клыки. Зверь был мертв; он висел над тропой, свесив объеденные койотами лапы и пяля в пространство пустые дырки на месте выеденных муравьями глаз. Странно было то, что смерть как будто настигла ягуара в прыжке и остановила его полет так, что он упал и повис на лианах, раскинув по сторонам окоченевшие лапы и последним яростным усилием ощерив пасть на своего коварного убийцу. Впрочем, в том, что убийца был коварен, дон Росендо убедился лишь после того, как заметил короткую, густо оперенную стрелу, торчавшую из свалявшейся, просевшей до самых лопаток холки мертвого ягуара. Тут уже любопытство заставило молодого человека преодолеть отвращение, и когда он приблизился к трупу почти вплотную, то заметил, что обглоданная передняя нога зверя выше стопы перехвачена тонким, едва заметным сухожилием. Теперь картина гибели ягуара предстала перед доном Росендо так ясно, словно он видел ее собственными глазами: зверь прыгнул за какой-то добычей, зацепил лапой сторожевую струну самострела и повис на лианах, мгновенно парализованный ядом из вонзившегося в его холку наконечника.

Пока мысленный взор дона Росендо машинально воссоздавал подробности этой ночной трагедии — суматошные крики обезьян, тоскливый вой койотов, бесшумное пике летучей лисицы на коченеющую спину мертвого хищника, — из-за поворота тропы показались падре и Касильда, прикрывшие надушенными носовыми платками не только свои лица, но и морды чрезвычайно встревоженных скакунов. При виде открывшейся картины падре не стал задавать лишних вопросов; он спешился, бросил Касильде повод своего невозмутимого Микеле и, густо оросив платок из темного флакона, кинулся помогать дону Росендо освобождать тропу.

— Мне неясно одно, — вздохнул дон Росендо, когда падре перерубил лианы и полуистлевший труп ягуара с глухим звуком рухнул на землю, — почему охотник, настроивший этот чертов самострел, даже не явился, чтобы содрать шкуру с этого бедняги?

— По всей видимости, его интересовала вовсе не эта шкура, — меланхолически пробормотал падре, набрасывая на заднюю лапу ягуара свитую из лианы петлю. — К тому же заметьте: струна была натянута на уровне конской морды, и если бы ягуар или, скажем, кабан просто шел по тропе, им бы ничего не угрожало…

— Выходит, зверь получил стрелу, предназначенную для всадника? — воскликнул дон Росендо, помогая падре столкнуть труп с тропы.

— Другого объяснения я не вижу, — кивнул тот.

— Бедняга, — вздохнул дон Росендо.

Освободив тропу, путники двинулись дальше и вскоре заметили вдали некоторый просвет. Кроны, густо переплетенные лианами, поредели, среди листьев стали мелькать ярко-голубые клочки неба, а тропа пошла на возвышение и сделалась суше.

— Мы почти на месте, — негромко сказал падре, останавливая своего ослика и оборачиваясь к дону Росендо и Касильде.

— Тогда вперед, чего вы встали! — воскликнул дон Росендо, давая шпоры жеребцу и в три скачка догоняя священника.

— Не спешите, сеньор! — коротко приказал тот, резким движением выставляя мачете перед лошадиной грудью. — Сдается мне, что нас там кое-кто ждет, и прежде чем являться к этому кое-кому, я бы предпочел выяснить, кто он таков и каковы его намерения. Вы со мной согласны?..

— О да, разумеется! — с досадой вздохнул дон Росендо, натягивая повод.

— Тогда следуйте за мной! — сказал падре, вбрасывая мачете в ножны и соскакивая на землю.

Дон Росендо последовал его примеру, и вскоре они оба уже пешком двигались по тропе в направлении просветов. По мере приближения к капищу древесные кроны и переплетения лиан становились все реже, солнечные пятна уже вовсю пестрили лесную подстилку, а когда между стволами открылось пустое пространство, ноздри дона Росендо явственно различили в воздухе горьковатый запашок дыма.

— Если встречающие хотели преподнести нам сюрприз, то им это явно не удалось, — сказал он, вопросительно оглядываясь на падре Иларио.

— Вы хотите сказать, что они не думают скрывать свое присутствие? — усмехнулся тот. — Но я могу предположить и такой вариант, что они вообще не рассчитывали на то, что кто-то из нас доберется до цели нашего путешествия… Что вы на это скажете?

Но дон Росендо как будто не расслышал его вопроса. Он стоял уже на самом краю поляны и, почти не скрываясь от чужих глаз, зачарованно вглядывался в ближайшего истукана, слегка накренившегося в направлении заходящего солнца. Крен этот образовался, по-видимому, от того, что кто-то сперва выкопал у основания каменного идола довольно глубокую яму, но, не обнаружив ничего любопытного или ценного, кое-как забросал ее рыхлой землей, перемешанной с прелыми листьями и ветками. Впрочем, это обстоятельство почти не обратило на себя внимания дона Росендо; его, скорее, вогнал в некое подобие столбняка вид самого истукана, представлявшего собой довольно высокий, почти в три человеческих роста, каменный столб, сплошь покрытый глубокой резьбой, издали выглядевшей как грубый причудливый орнамент. Точнее, чудовищный, нежели просто причудливый, ибо ум и память дона Росендо при всем своем усилии отказывались сопоставить рельефные изображения с чем-либо виденным ранее. Каменные змеи, хвосты которых исчезали в челюстях диких свиней, сами пожирали птиц, рыб и прочую мелкую живность, водяные удавы тугими кольцами обвивали изломанные туловища обезьян и ягуаров, мертвой хваткой вцепившихся в глотки и глаза друг друга, а над всем этим пиром разъяренной плоти возвышалась оскаленная морда, сжимавшая в зубах отрубленную человеческую голову. При этом неизвестные каменотесы оставили кое-где между телами ромбовидные каменные площадки, заполнив их кружками, точками и насечками, составлявшими некое подобие надписей на незнакомом дону Росендо языке.

Однако последнее обстоятельство ничуть не охладило природную любознательность молодого человека; напротив, он настолько увлекся поиском закономерностей в расположении черточек и кружков, что, казалось, совершенно не слышал предостерегающего шепота падре и вздрогнул лишь тогда, когда за его спиной прозвучал негромкий, но весьма знакомый голос.

— Какая встреча! — насмешливо воскликнул дон Диего, внезапно, как из воздуха, возникший рядом с доном Росендо. — Вы не находите ничего странного в том, что два человека буквально нос к носу сталкиваются в такой глуши?

— А вы? — спросил дон Росендо, оборачиваясь к своему странному приятелю.

— Меня уже трудно чем-либо удивить, друг мой! — усмехнулся дон Диего, пристально взглянув на своего собеседника. — В здешних краях порой случается такое, что превосходит самое смелое воображение, да-да!.. Вы согласны? Или вам требуются еще какие-то доказательства?

— От вас?! — дон Росендо даже присвистнул от такого предположения. — О нет, все что угодно, только не ваши фокусы!..

— Какие фокусы? — искренне удивился дон Диего. — Неужели вы думаете, что моих слабых сил хватит на то, чтобы пойти против законов природы? И в таком случае почему вы не считаете фокусом полет обыкновенной ночной мыши?

Дон Росендо хотел было что-то ответить, но не успел он открыть рот, как из-за каменного истукана показалось бледное вытянутое лицо падре Иларио.

— Ночная мышь — отродье сатаны! — воскликнул тот, потрясая жилистым кулаком.

— Сдаюсь! — весело рассмеялся дон Диего. — С сатаной мне не справиться!

От такого ответа падре впал в задумчивость, и дон Росендо, желая заполнить возникшую паузу, вновь обратился к дону Диего.

— Как вы здесь очутились, сеньор Диего? — спросил он, оглядываясь по сторонам в поисках верховой лошади, которая должна была бы доставить сюда его собеседника.

— Случайно, совершенно случайно, уверяю вас! — с жаром воскликнул дон Диего. — Любовь к прогулкам, так, от нечего делать, когда бросаешь повод и, положившись на чутье своего коня, отдаешься случайным, никак не связанным между собой мыслям и воспоминаниям…

На этом дон Диего умолк и остановил рассеянный взгляд на каменной маске, венчающей вершину жуткого обелиска. Дон Росендо хотел было сказать что-либо в таком же духе, но тут за его спиной раздался звонкий насмешливый голос Касильды.

— А вы, дон Диего, случайно, не пишете стихов? — воскликнула молодая девушка, подъехав к собеседникам на своем тонконогом муле.

При ее приближении дон Диего снял шляпу и, отступив на полшага, отвесил Касильде низкий церемонный поклон.

— Убог мой дар и голос мой негромок, — нараспев прочел он, выпрямившись и вновь надев шляпу, — но, может быть, и на земле мое кому-нибудь любезно бытие!..

— Прекрасно! — воскликнула Касильда. — Если одинокие прогулки навевают вам такие строки, то…

— Моей лошади скучать не приходится, я угадал? — со смехом перебил ее дон Диего. — Но, увы, стихи не мои, а так как мне никогда не достичь столь чудного сочетания этой почти воздушной прозрачности формы с бездонной глубиной мысли, то я и не осмеливаюсь пускаться в такое рискованное предприятие, как сочинительство…

— Я не узнаю вас, сеньор! — лукаво прищурился дон Росендо. — За последние четверть часа вы дважды признали свое поражение, даже не обнажив оружия!

— Перед сатаной и гением мои силы столь же ничтожны, как наша жизнь перед бесстрастным ликом Вечности, — сказал дон Диего, смиренно опуская взгляд и похлопывая по пыльным сапогам тонким кожаным хлыстиком.

«На чем же он, однако, приехал?» — вновь задался вопросом дон Росендо, глядя на высоких каменных идолов, беспорядочно торчащих по всей поляне среди черных корявых пеньков и куч хвороста, оставленных неизвестными дровосеками. Хворост уже успел потемнеть и даже покрыться кое-где белесыми пятнами плесени, среди которых тут и там мелькали изумрудные огоньки свежих побегов, выскочивших из спящих почек под благодатной сенью разразившихся дождей. Пни тоже успели оправиться от смертельных ударов мачете и выпустить целые снопы молодых побегов, похожих на пучки стрел, опушенных серебристыми перьями райских птиц, тускло поблескивавших в лучах заходящего солнца. «Однако ребята славно поработали на этой полянке», — подумал дон Росендо, глядя на густые переплетающиеся дебри, обступавшие капище плотной, почти непроницаемой для света стеной. Сама поляна была вытянута с запада на восток в виде огромного наконечника и обставлена истуканами так, что в лучах заходящего солнца их тени накладывались друг на друга, образуя почти сплошную сумеречную вуаль, кое-где перебитую алыми пятнами света с извилистыми краями. Пятна эти составляли причудливый узор, напоминавший шкуру ягуара, но если рисунок на шкуре всегда остается одним и тем же, то здесь, по мере того как солнце опускалось все ниже, одни пятна затягивались сумраком, а другие возникали из ничего, подобно следам крови, проступающим сквозь тонкое полотно, наброшенное на тело приговоренного, расстрелянного целым взводом жандармов. В какой-то миг глаза дона Росендо вдруг усмотрели в расположении этих пятен некую систему, но тут солнце чуть соскользнуло и ритмичный узор вновь сменился беспорядочной цыганской пестротой: юбки, шали, блузы, мониста…

Дон Росендо даже встряхнул головой и потер лоб, словно избавляясь от наплывающего наваждения, но в ответ на эту меру оно не только не рассеялось, но, напротив, обогатилось чешуйчатым шелестом бубнов и приглушенными гортанными воплями, то звучавшими в такт ударам колотушек, то рассыпавшимися сами по себе. Варварские эти звуки доносились из лесу, но, так как невидимый хор то затихал, то усиливался, понять, в каком направлении двигаются певцы, было довольно затруднительно. Впрочем, не прошло и четверти часа, как эта загадка разрешилась сама собой: голоса сменились частым стуком топоров по коре, деревья на дальнем краю поляны затрепетали, пара толстых стволов рухнула, увлекая за собой спутанные связки лиан, и из образовавшейся просеки райскими птицами вылетели четыре смуглые танцовщицы в широких шелковых шароварах и переливающихся блузах с длинными складчатыми рукавами. Танцовщицы лихо колотили в бубны и так сильно отталкивались от земли босыми ногами, что обращались в некое подобие прядильных веретен, обмотанных радужными шелками. Следом за ними из лесу выступили полдюжины полуобнаженных сеньоров, обильно украшенных перьями и браслетами. Мужчины сжимали в мускулистых руках короткие боевые палицы и круглые пробковые щиты, их ноги выколачивали по земле глухую чечетку, а ярко накрашенные рты, усаженные черными зубами, были широко раскрыты и издавали жуткие вопли, от которых по позвоночнику дона Росендо невольно зазмеился мятный холодок. Представление могло быть как обычным, вполне безвинным карнавалом, так и прелюдией к человеческим жертвоприношениям, где жертву можно было определить в согласии с одним из основных законов аристотелевой логики: исключенного третьего.

«А что, если это провал во времени? — мелькнула тревожная мысль. — В одном из местных преданий, кажется, говорится что-то об идольском капище, создатели которого умудрились соединить начало и конец некоей незримой сущности, вроде той, что определяет путь дерева от плода до умершего ствола. Дерево ничего не знает о времени, следовательно, его миг равен вечности, так же, как миг этих исступленных плясок, где каждое движение столь отточено, что кажется выбитым в камне. И чем тогда линии резьбы на истуканах отличаются от линий движения живых человеческих тел? Но живых ли?..»

Пораженный этой странной мыслью дон Росендо попытался вглядеться в глаза хоть кого-либо из плясунов, но вскоре бросил эти попытки: в бледно-лиловом лунном свете их ярко раскрашенные лица чем-то напоминали павлиньи хвосты с множеством пятен, среди которых пара живых глаз попросту терялась. Движения танцоров завораживали, кружили дона Росендо. Земля, растрепанные кроны, истуканы, слои плоских ночных облаков то сливались воедино, то распадались на огромные зазубренные осколки, дававшие самые необычные сочетания: дон Диего и Касильда, взявшись за руки, взлетали к Луне; падре грузил истуканов на спинку своего покорного ослика; за танцорами и среди них порой мелькали знакомые, но неожиданные лица — тот же Манеко Уриарте в широкополой шляпе с красной шелковой лентой вокруг тульи. Впрочем, вид этого лица мгновенно вывел дона Ро-сендо из рассеянного состояния. Никакого провала во времени, никакого «кольца»! Их просто выследили; за ними скрытно шли, направляя движение от ловушки к ловушке; устраивали засады, и если бы не доблестный Зорро, как всегда возникавший бог — или дьявол? — знает откуда, то шансы достижения идольского капища свелись бы к нулю еще до середины пути.

Тем временем пляшущая толпа становилась все агрессивнее. Дон Манеко, мелькавший то здесь, то там, явно направлял танцоров; ясно было, что это его люди, как, впрочем, ясно было и то, что маленький отряд дона Росендо бессилен против них. Дон Росендо попытался приблизиться к сестре; перед ним расступались, но руки, тела, дыхание танцующих были так близки, как бывает близок к разъяренному быку торс искусного тореро. Глаза брата и сестры встретились и безмолвно задали друг другу один и тот же вопрос: где Зорро? Наш черный ангел-хранитель, бесстрашный и неуязвимый, как святой Георгий? Один его вид, два-три молниеносных выпада его шпаги могут внести смятение в любую толпу — близкая внезапная гибель впечатляет, как ничто иное. Дон Росендо даже пожалел, что в свое время не запасся черной маской: люди дона Манеко видели Зорро в деле и могли бы не различить подделки и смешаться хоть на несколько мгновений, которых брату и сестре было бы достаточно, чтобы скрыться в непроходимых ночных зарослях.

Но танцоры уже начали хватать дона Росендо и Касильду за руки, сомкнулись в кольцо, все было как в кошмарном сне, к тому же поляна вдруг озарилась дрожащим светом множества факелов. Где-то мелькнула — или это показалось? — спасительная черная маска, грохнуло невпопад несколько револьверных выстрелов, и кольцо вдруг распалось, словно под влиянием некоей новой, выступившей из джунглей силы. И это был уже не бред; в дымном от пороха воздухе явно слышалась грубая отрывистая брань, и тут и там мелькали крошечные, не длиннее карандаша, тростниковые стрелочки. Их уколы были не острее москитных укусов; ранки не чесались, не вспухали, но от них по всему телу расходилось какое-то странное оцепенение. Дон Росендо почувствовал, как у него внезапно отнялась и бессильно повисла правая рука, онемело плечо, теплая волна пробежала под кожей, хлынула вниз, ноги согнулись в коленях, и молодой человек рухнул на прелую листву. Он был еще в полном сознании; он видел, как вокруг падают люди, слышал брань, многоголосую и многоязычную, как в порту. Но вот глаза его стали слипаться, под веками побежали круги, между ресницами замелькал свет обступающих факелов, восстали по краям людские силуэты, чьи-то руки ухватили его за запястья и лодыжки, послышался звон ковки, такой близкий и одновременно бесконечно далекий, затем наступил полный провал. Последнее, что услышал дон Росендо, погружаясь во тьму, были слова: «Крепкий паренек, на тачке месяц-полтора протянет». «Работорговцы, — понял он, — рудники, мы пропали, это конец, оттуда не возвращаются…» Но и эта ужасная догадка уже не вызвала в нем никакого протеста; древний яд стрел действовал безукоризненно и обращал человека в тупой и безразличный механизм, подобный привязанному к колодезному вороту мулу.

Глава 10

По всей вероятности, в таком заторможенном состоянии пленников не только сковали общей цепью и выстроили в колонну, но и погнали сквозь заросли в направлении рудников. Во всяком случае, когда к дону Росендо стало возвращаться сознание, он понял, что двигается: цепи на запястьях и лодыжках звенели, а ноги то проваливались в труху, то путались в обрубках лиан, оставляемых на тропе шедшими впереди конвоирами. Мало того: дон Росендо услышал собственный голос, обращенный к бредущему рядом пленнику; впрочем, и он звучал как бы со стороны, словно кто-то другой озвучивал мысли дона Росендо и вслух обсуждал с товарищем по несчастью возможности освобождения и побега. Пленник отвечал, но слова его были так скупы и отрывисты, словно он стремился как можно скорее прервать разговор. Туман в мозгу дона Росендо постепенно рассеивался, он внял этому предупреждению и уже почти в полном сознании перевел внимание на своего визави.

Акцент собеседника со всей очевидностью выдавал человека, некоторое время прожившего на берегах туманного Альбиона, а когда в глубине его светлых глаз мелькнули знакомые веселые искорки, дон Росендо едва удержался от звучного и вполне понятного в данной ситуации возгласа: «Дон Диего?! Не может быть!..» — или еще чего-либо в этом роде. Но дон Диего сделал предупреждающий жест, остановивший реакцию дона Росендо на стадии легкого шевеления губ.

— Вы и так достаточно громко беседовали, полагаясь на тупость и необразованность наших конвоиров, — укоризненно сказал дон Диего. — Они, конечно, невежественный сброд, но я не поручусь за то, что среди этих мерзавцев нет выходцев из Англии.

— Я думаю, что в нашем положении это уже не имеет особого значения, — мрачно буркнул в ответ дон Росендо. — Тем более что оно представляется мне если не безнадежным, то, во всяком случае, достаточно серьезным. — И молодой человек потряс кандалами как бы в подтверждение своих слов.

— Ах, вот это! — воскликнул дон Диего, глянув на свои оковы, словно он обнаружил их наличие лишь после слов дона Росендо.

— По-вашему, это пустяки?! — вспылил молодой человек. — И у вас еще хватает наглости издеваться над нами! Впрочем, после всех наших приключений я уже не удивлюсь, если выяснится, что вы с самого начала действовали заодно с этими молодчиками!

— К чему так долго испытывать ваше терпение? — усмехнулся дон Диего. — Если я могу тут же представить вам доказательство справедливости ваших подозрений.

— То есть как? — озабоченно нахмурился дон Росендо.

— Очень просто, — сказал дон Диего, — начнем хотя бы с этих оков!..

С этими словами он вытянул перед собой правую руку, а пальцами левой обхватил ржавый обруч, довольно плотно сжимающий его запястье. Заинтригованный дон Росендо во все глаза следил за манипуляциями своего товарища по несчастью. А тот творил нечто хоть и почти незаметное, но совершенно необыкновенное, необъяснимое с точки зрения обычных представлений о человеческой анатомии: его правая кисть вдруг свернулась в некое подобие трубки, пальцы вытянулись, образовав нечто вроде продолговатого цветочного бутона, а когда вслед за этим дон Диего слегка встряхнул рукой, железный браслет соскочил с нее, как ржавый обруч с рассохшегося винного бочонка.

— Как видите, эти оковы для меня не существуют, — таинственным шепотом пояснил дон Диего. — Их нацепили на меня только для виду, с тем чтобы, поставив меня в середину колонны, обеспечить ее незаметную охрану!..

Однако последние слова в его устах прозвучали не вполне внятно и даже под самый конец фразы перешли в сдавленный хрип, причиной которого стало то, что дон Росендо фантастическим усилием перебросил ногу через разделяющий кандальников штырь и захлестнул шею дона Диего цепью своих наручников. Впрочем, эффект этого действия был недолог: дон Диего вмиг освободил свою вторую руку и с такой силой сдавил запястья дона Росендо, что цепь мгновенно ослабла, а нападавший заскрежетал зубами от боли.

— Что ж вы остановились, сеньор? — зло пробормотал он, когда хватка жестких пальцев немного ослабла. — Действуйте до конца: добивайте, зовите сообщников, отдавайте на поругание мою сестру — теперь вас ничто не остановит!..

— Оставьте этот бред! — проговорил дон Диего, приблизив к нему внезапно посуровевшее лицо. — Ваша глупая горячность может погубить всех нас, стоит лишь кому-либо из этих бедолаг донести конвою о нашей перебранке!

— Мне сдается, что нашим конвоирам глубоко плевать на то, что делается у них за спиной, — проворчал дон Росендо, возвращаясь на свое место в каторжной колонне. — Им важно лишь как можно скорее и с наименьшими потерями доставить нас на рудник! А нашим товарищам по несчастью наши склоки безразличны тем более: мы для них белые, чужие, почти враги — не так ли?..

— Все так, — ответил дон Диего, — но вы забываете о доне Манеко и его слуге, бывшем каторжнике, — они-то следят за всем и не упустят случая выслужиться перед новыми хозяевами!

— А как же падре Иларио? — напомнил дон Росендо. — У него тоже есть причины относиться к каждому из нас с некоторой неприязнью: во всяком случае, я без должного энтузиазма отнесся к его идее уничтожения идольского капища.

— Священник — человек чести! — решительно произнес дон Диего. — За него я могу поручиться, как за себя!

— Но кто в таком случае может поручиться за вас? — спросил дон Росендо, пристально глядя в глаза своего собеседника.

— Я, — услышал он голос Касильды. Сестра, ни единым звуком не нарушавшая бурное течение их спора, вдруг замедлила шаги и обернулась к дону Росендо.

— Я могу поручиться за сеньора Диего де ла Вега, как за себя, — торжественно продолжила она, — а у тебя, брат, такое поручительство, надеюсь, не вызовет каких-либо сомнений или возражений?.. Да или нет?

И тут дон Росендо в очередной раз ощутил внезапный холодок под ложечкой. «Одно из двух, — быстро подумал он, — либо этот человек послан нам Богом, либо это сам сатана, принявший человеческий облик и ослепивший мою сверхпроницательную сестрицу своим мнимым благородством и величием…»

— Так да или нет? — повторила Касильда, вновь оборачиваясь к брату.

— Да, — медленно проговорил дон Росендо. — Но если вы, сеньор, окажетесь не тем, за кого себя выдаете, советую вам заранее обратиться к падре за отпущением грехов!

— Не премину воспользоваться вашим советом, — учтиво ответил дон Диего, — и полагаю, что такая возможность представится мне не позднее нынешней полуночи.

После этой загадочной фразы дон Диего умолк, и кандальники двинулись дальше, переступая через обрубки веток и лиан, оставленных шедшими впереди конвоирами.

Глава 11

Часам к двум пополудни эти бравые парни, однако, выдохлись, колонна остановилась, и по цепочке из ее начала в конец довольно быстро перебежало разрешение расположиться на отдых. Впрочем, назвать лежание в липкой прелой листве, в духоте, среди туманных стаек москитов полноценным отдыхом можно было лишь с большой натяжкой, но природная выносливость и привычка к здешнему климату значительно компенсировала индейцам все неудобства их положения. Таким образом, когда через полчаса по колонне передали приказ подниматься и двигаться дальше, конвоирам не пришлось проходить вдоль цепи невольников и освобождать от кандалов тех, кто уже сам собой перенесся в мир, где эти маленькие неудобства не имеют ровным счетом никакого значения.

Дон Росендо и Касильда воспользовались получасовой передышкой на свой манер. Им тоже не терпелось избавиться от оков, и пример дона Диего в этом отношении подействовал на них более чем вдохновляюще. Дон Диего, разумеется, пошел навстречу их желаниям: как только ближайшее окружение кандальников погрузилось в дремоту, он вмиг скинул со своих запястий и лодыжек грубые заржавленные браслеты и перескочил стержень, скрепляющий пленников в неразделимые дюжины. А дальше началось нечто совершенно фантастическое, во всяком случае, если бы кто-то заранее сказал дону Росендо, что его ладони и ступни смогут уподобляться мышам, он бы счел это высказывание за грубоватую, но вполне невинную шутку. Но дон Диего, прежде чем приступить к практической стороне своего импровизированного урока, высказался именно в этом роде, что дон Росендо парировал цитатой из Священного Писания: проще верблюду пройти сквозь игольное ушко.

— Отнюдь, — серьезно возразил дон Диего, взяв в обе руки кисть дона Росендо и осторожно прощупывая пальцами ее узловатые суставы.

На первый взгляд, ничего необычного или сверхъестественного в этих манипуляциях не было, но после двух-трех минут подобной разминки дон Росендо ощутил, как суставы и мелкие сочленения под кожей ладони стали смещаться относительно друг друга так, как если бы между ними не было вообще никакой связи. Вскоре его кисть уподобилась продолговатому мешочку, наполненному чем-то вроде полужидкой глины или теста, и браслет наручника соскочил с нее, как слетает с бычьего рога сомбреро неудачливого пикадора.

Дон Росендо с ужасом смотрел на эти метаморфозы, обратимость которых представлялась ему более чем сомнительной. И напрасно: едва его правая кисть обрела свободу, как ее внутренний костный состав стал как по волшебству обретать прежнюю жесткость, и через каких-нибудь полминуты молодой человек уже вполне самостоятельно стиснул пальцами левый браслет и попытался с силой выдернуть кисть из его жесткого кольца.

— Погодите, погодите! — остановил его дон Диего. — Сдерете кожу, занесете в рану какую-нибудь гадость — мало нам хлопот?..

Дон Росендо тут же оставил свои опрометчивые попытки и возобновил их уже под руководством своего наставника. Надо сказать, что учителем дон Диего оказался превосходным: пальцы его как бы сами собой передавали рукам молодого человека необыкновенные способности с такой интенсивностью, что вскоре дон Росендо уже вполне самостоятельно управился со своими упрятанными в сапоги ступнями. Впрочем, эта «упаковка», вместо того чтобы препятствовать освобождению ног, напротив, способствовала этому процессу, ибо создавала дополнительное пространство вокруг лодыжек.

Пока дон Росендо выпрастывал из кандалов уже пустые сапожные голенища, дон Диего передавал свои знания Касильде, оказавшейся весьма восприимчивой к его наставлениям, что отчасти, разумеется, объяснялось более изящным и пластичным устройством девичьих конечностей.

Однако считать это временное освобождение свободой в полном смысле этого слова было, конечно, преждевременно, тем более что, когда по колонне пробежал приказ встать и продолжить движение, пленникам пришлось наскоро облачаться в ненавистные кандалы.

— Время и место еще не наступило, — сказал дон Диего, когда они вновь тронулись в путь и дон Росендо напомнил своему наставнику слова Наполеона Буонапарте о двух главных условиях победы.

— Когда же они, по-вашему, наступят? — нетерпеливо спросил молодой человек.

— Не волнуйтесь, я дам вам знать об этом, — невозмутимо ответил дон Диего, — и тогда вам с сестрой придется быстро и решительно применить полученные на привале навыки.

Остаток дня дон Росендо и Касильда провели в состоянии томительного внутреннего ожидания и совершенствования в овладении приемами скорейшего освобождения от опостылевших кандалов. Во время третьего привала, когда двое конвоиров пошли по обеим сторонам колонны с мешками заплесневевших галет и осклизлыми от влаги бурдюками, дон Росендо едва успел сунуть в ржавые обручи кисти рук и подмять под себя босые ноги. Но конвоиры, разморенные липкой лесной духотой и долгим переходом, задерживались перед очередным пленником лишь в том случае, если он был уже не в силах подставить ладони под жидкую струйку вонючей жидкости, вытекающей из горловины бурдюка, или захватить пальцами хрупкую пластинку галеты. В таком случае конвоир отстегивал от пояса связку ключей и, разомкнув кандалы пленника, с вялыми ругательствами и кряхтеньем оттаскивал в заросли безжизненное тело. Пока один солдат занимался этим делом, его напарник внимательно следил за тем, чтобы пленник не проявлял никаких признаков жизни, и успокаивался лишь тогда, когда последняя возможная искорка жизни гасилась сухим щелчком взводимого курка и резким грохотом револьверного выстрела, от которого голова несчастного вздрагивала и окропляла траву густыми тягучими каплями крови.

Когда такое было проделано с пожилым индейцем, полдня делившим свое ярмо с Касильдой, дон Росендо едва не выдал себя, точнее, ту степень свободы, которой он теперь владел благодаря дону Диего. Правда, его ладони были отягощены кандалами и в них уже плескалась жижа, налитая из бурдюка, но поджатые ноги, скрытые от конвоира, были свободны, что обеспечивало молодому человеку не только быстроту маневра, но и внезапность нападения. Но дон Диего был начеку, и стоило дону Росендо лишь слегка подать плечи в сторону убийцы, как между ним и потенциальной жертвой внезапно возникла фигура наставника.

Конвоир вздрогнул, попятился и даже едва не выстрелил в дона Диего, но отсыревший капсюль дал осечку, а пленник тем временем успел внушить своему стражу, что его порыв вызван лишь тем, что полученная им в прошлый раз галета оказалась не просто заплесневевшей и подмоченной, но еще и наполовину изгрызенной мышами. Минутное замешательство и последующая перебранка — «пирожных захотел, скотина краснокожая!» — спасли положение. Первоначальный порыв дона Росендо угас, а вскользь брошенная доном Диего английская фраза: «time and place», «время и место» — окончательно вернула молодому человеку самообладание. Потом были галеты, тухлая вода, мучительное движение сквозь душное послеполуденное марево и тупо стучащие в виски вопросы: где и когда наступит это вожделенное время? какое еще место требуется для того, чтобы прекратить пытку?

С этими мыслями дон Росендо дожил до вечера, до темноты, когда по колонне из уст в уста пробежал приказ остановиться и не двигаться даже после того, как конвоиры с факелами обнесут кандальников вечерними галетами и сморщенными полупустыми бурдюками. Скудная трапеза прошла без осложнений, но, когда все утихло, дон Росендо услышал над самым ухом шепот дона Диего. Тот впрочем, сказал всего одно слово: «time!», «время», — но и его одного было достаточно, чтобы обе пары кандалов соскочили с конечностей дона Росендо со скоростью обмылков, проскальзывающих в сток канализационной трубы. Когда же его глаза окончательно освоились с темнотой, молодой человек различил в лунных сумерках лицо дона Диего. Вскоре рядом с ним появилась Касильда.

Дон Диего приложил палец к губам и сделал освобожденным пленникам знак следовать за ним.

— Место? — беззвучно, одним движением губ, спросил дон Росендо.

Дон Диего коротко кивнул, и все трое бесшумно скрылись в лесных зарослях.

Едва беглецы удалились на некоторое расстояние от колонны, Касильда взволнованно спросила:

— Но что же будет с остальными пленниками?

Дон Диего, пожав плечами, равнодушно бросил:

— А что за дело вам до них? Большую часть колонны составляют индейцы.

Касильда решительно встряхнула головой:

— Я не брошу людей в беде только потому, что они индейцы. Не знаю, как у вас, а у меня болит душа за этот народ, хотя я провела здесь совсем немного времени.

— Для того чтобы проникнуться духом, культурой другого народа, нужно не столько время, сколько любовь, — заметил дон Диего.

— Но в таком случае почему то, что действительно в отношении целого народа, далеко не всегда способствует взаимопониманию между отдельными людьми? — тихо спросила Касильда.

— Потому что такую любовь часто путают с эгоизмом, — пояснил дон Диего. — Человек только думает, что он любит другого, в то время как он любит лишь себя и те чувства, ту жажду, ту страсть, которую этот другой должен удовлетворить.

Дон Росендо хотел было со всей горячностью вмешаться в этот странный спор, но голоса собеседников звучали так, словно и тот, и другой готовились сказать друг другу нечто совсем иное, не относящееся впрямую к произносимым ими словам. И даже, казалось бы. такой серьезный пункт, как побег, упоминался как бы вскользь, как бы поверх гораздо более глубокого и важного предмета их разговора.

— Вы ведь могли настоять на том, чтобы потихоньку скрыться в лесу, прихватив с собой разве что падре и оставив всех несчастных на произвол судьбы и конвоя, — сказал дон Диего.

Но Касильда возразила:

— Нет, мы уже не можем их бросить.

И тогда дон Росендо услышал фразу, к которой, как ему теперь стало очевидно, сводился весь предыдущий спор.

— Значит, вы уже любите? — еле слышно произнес дон Диего.

— Да, — тихо ответила Касильда и, выдержав паузу, добавила: — этот народ.

Эти слова уже не оставили в доне Росендо никаких сомнений относительно истинной сути всего разговора. Но где? Когда? При каких обстоятельствах? А как же быть с садами, беседками, гитарами, широкополыми плащами, о которых так эффектно и убедительно повествуют душещипательные романсы в исполнении смуглой Розины, хозяйки бара в кабаке дона Мануэля? Или здесь мы наблюдаем одно из проявлений того самого духа, который, по словам падре Иларио, «дышит, где хочет»? Шквал этих мучительных, но безответных вопросов поверг дона Росендо в такое смятение, что он едва пришел в себя к тому времени, когда путники вновь заняли свои места в спящей колонне пленников. Правда, им вновь пришлось продеть ладони и ступни в осточертевшие кандалы; до места оставалось еще часа два пути, и за это время у конвоиров не должно было возникнуть никаких подозрений.

Подозрения, однако, возникли у дона Росендо, причем именно в отношении их с Касильдой наставника. Дон Диего не стал надевать оковы, объяснив это тем, что ему еще надо пройтись вдоль колонны и предупредить кое-кого из кандальников о том, чтобы с приближением висячего моста они были готовы освободиться от своих цепей и поддержать внезапно взбунтовавшуюся в середине шеренги троицу.

— Чем больше паники, шума, тем вернее успех нашего предприятия, — шепнул он напоследок.

Но отсутствовал дон Диего недолго; во всяком случае, не успел дон Росендо прилечь и задремать, с тем чтобы наутро проснуться со свежими силами, как рядом с ним послышалось какое-то движение, сопровождаемое приглушенным звоном цепных звеньев, сменившимся сырым хрустом сучьев под укладывающимся человеческим телом.

«Он почти выудил из моей сестры признание, не взяв на себя никаких ответных обязательств, — думал дон Росендо, прислушиваясь к затихающему хрусту. — Одно из двух: либо он слишком робок и, несмотря на всю свою мужественность, мучительно страшится отказа, либо, напротив, достаточно опытен и искушен, чтобы вытянуть признание у беспорочной невинности. Но и в том, и в другом случае, — продолжал рассуждать дон Росендо, — это признание не могло случайно сорваться с языка Касильды, для него должно быть основание, симпатии, чувство, сильное чувство. А если так, то когда он успел его внушить? Охмурить? Обольстить?»

И тон внутреннего монолога дона Росендо опять начинал непроизвольно возвышаться едва ли не до площадной брани в адрес коварного соблазнителя.

«Лицемер!.. Лицедей!.. Прикинулся заботливым другом, а сам?! — шипел дон Росендо, искоса поглядывая на понурого пожилого индейца, вяло переставляющего ноги по ту сторону соединительного штыря. — И сейчас тоже!.. Нет, вы только поглядите на эту развалину!.. Ну кто может сказать, что под этими лохмотьями и штукатуркой скрывается сильный молодой кабальеро, наверняка способный уложить трех-четырех молодчиков из нашего конвоя при условии, что обе стороны будут пользоваться одним оружием: револьверами, шпагами, кинжалами?..»

Занятый этими мыслями дон Росендо уже почти не обращал внимания на неудобства пути, на ядовитых змей, нередко прошмыгивающих под ногами или нависающих над тропой подобно обрубкам лиан. К тому же неуклонно нарастающий шум воды позволял не занимать голову мыслями о времени приближения к висячему мосту, где должен был разыграться эпизод освобождения пленников. Сама предстоящая схватка не пугала молодого человека, но все же, когда между стволами заблестела водная гладь, дон Росендо ощутил невольную дрожь в окованных кандалами руках. «А вдруг в этот раз не выйдет? Вдруг сорвется?» — с внезапным испугом подумал он, взглянув на ржавые браслеты, плотно охватывавшие запястья.

Но как только ветхие связи моста затрепетали, показывая, что первые конвоиры уже ступили на пальмовые плашки, руки дона Росендо словно сами собой обрели давно желанную свободу. Теперь оставалось лишь дождаться, когда мост рухнет под тяжестью двух десятков хорошо вооруженных людей и конвоиры из хвоста колонны побегут на выручку своим товарищам.

Томиться пришлось недолго: крики, брань и беспорядочная пальба вскоре возвестили об успехе ночного предприятия, а первый же конвоир, поравнявшийся с доном Росендо, получил такой удар в висок, что буквально остолбенел на месте и рухнул лишь после того, как молодой человек освободил его от зажатого в кулаке револьвера и выдернул кинжал из висящих на поясе ножен.

Со вторым, также не ожидавшим нападения, довольно ловко управилась Касильда, но третий оказался осторожнее. Вместо того чтобы бежать вдоль колонны очертя голову, он нырнул в чашу и пару раз выстрелил, прежде чем пуля дона Росендо положила конец его земному существованию. Странно было то, что в этих коротких стычках не принял никакого участия дон Диего, точнее, пожилой индеец, облик которого тот так искусно скопировал. Он, правда, не прятался, не суетился под выстрелами, но вел себя, как человек, всецело отдавшийся на волю случая: сел на землю, поджал ноги в сыромятных сандалиях и безвольно сложил перед собой скованные кандалами руки. Это было уже совсем некстати, потому что схватка стала приобретать опасный и даже непредсказуемый оборот, так как конвоиров оказалось несколько поболее, чем предполагали освободившиеся бунтовщики. Стреляли они, правда, не очень часто, но треск сучьев и мелькающие в зарослях тени со всей очевидностью указывали дону Росендо и Касильде, что их берут в кольцо, радиус которого неукоснительно сокращается до расстояния прицельного ножевого броска.

Он бы, разумеется, и последовал, но в тот момент, когда из-за ближайшего пальмового ствола уже высунулась рука с зажатым в кулаке клинком, перед глазами дона Росендо внезапно мелькнул знакомый черный плащ, и нож, вместо того чтобы исполнить свое убийственное предназначение, серебристой рыбкой нырнул к древесному подножью. Вслед за этим из чащи послышался яростный крик: «Зорро!» — и невидимый эпицентр схватки тут же переместился туда. Теперь уже все внимание бандитов было направлено на человека в черной маске, мелькавшего между переплетениями лиан и мохнатыми пальмовыми стволами.

Но самое странное было даже не это, а то, что индейцы, дотоле вполне равнодушно наблюдавшие за доном Росендо и его сестрой, при появлении Зорро необыкновенно воодушевились и стали бодрыми криками поддерживать своего освободителя. Дона Росендо сперва несколько оскорбило такое пренебрежение к их с сестрой стараниям, но он тут же объяснил его тем, что бедные кандальники поверили в реальную перемену своей участи лишь после появления таинственного незнакомца.

Конвоиры тоже ощутили реальное изменение ситуации, ибо из нападавших они вдруг каким-то непостижимым образом обратились в обороняющихся; черный плащ возникал и пропадал всегда там, где его меньше всего ожидали, и каждый раз его появление производило ощутимые опустошения в рядах бандитов. Какое-либо постороннее вмешательство в эту схватку представлялось дону Росендо совершенно бессмысленным, а так как исход ее был, по всей вероятности, предопределен, молодому человеку не оставалось ничего другого, кроме как добраться до ключей и приступить к постепенному освобождению невольников.

Касильда также приняла участие в поисках ключей, и ей повезло: не прошло и четверти часа, как она условным свистом дала понять брату, что тот может возвращаться к колонне. Здесь обнаружилось, что соседствовавший с доном Росендо пожилой индеец, точнее, дон Диего, скрывавшийся под его обликом, не просто сидит на том же месте, но не делает никаких попыток к самостоятельному освобождению.

«Какого черта?! — возмутился про себя дон Росендо, безуспешно пытаясь заглянуть в опущенные глаза узника. — Неужели этот комедиант так утомился, что не в состоянии сбросить с себя паршивые железки? Или долицедействовался до того, что уже не может развоплотиться? Впал в гипнотическое состояние? В лунатизм?»

Дон Росендо хотел уже громко окликнуть и даже потрясти за плечо впавшего в оцепенение пленника, но Касильда мягко отвела его руку и прикрыла ладонью уже готовый разразиться проклятиями рот.

— Он знает, что делает, — шепнула она, — и если он не хочет обращаться в кабальеро, значит, для этого еще не пришло время.

— Вот-вот, — желчно прошипел сквозь зубы дон Росендо, — и местечко не очень подходящее, стреляют…

Индеец никак не отреагировал на эту перебранку, но как только Касильда протянула к нему ключи от кандалов, молча выставил ей навстречу свои бурые жилистые ладони.

«Надо же, — подумал дон Росендо, — даже руки сделал как у индейца! Видно, не зря я интересовался у падре, не замечал ли он за сеньором де ла Вега склонности к лицедейству? Но нет ли какого-то знака, намека в том, что от оков его освобождает именно Касильда, а не я?»

Этот внезапно возникший вопрос привел дона Росендо в некоторое замешательство, которое, впрочем, длилось недолго: с падением последнего браслета индеец, точнее, дон Диего, слабым голосом попросил пить, и Касильда, передав брату ключи, занялась освобожденным пленником.

Далее для дона Росендо началась чисто механическая работа. Он тупо вставлял ключи в замочные скважины, размыкал тугие скрипучие дужки и не без зависти прислушивался к выстрелам, все еще звучавшим где-то в хвосте колонны.

«Се человек! — со смешанными чувствами думал дон Росендо. — А я? Кто я? Что я? То, что я сейчас делаю, с гораздо большим успехом могла бы исполнить какая-нибудь старуха ключница, скрюченная подагрой и ревматизмом! И дон Диего тоже хорош! С чего это вдруг на него напала такая невозможная слабость? Захотел остаться с Касильдой наедине? А как же „время и место“? Или ему так не терпится охмурить мою неискушенную в амурных делах сестру своими медовыми речами, что он даже забыл про „великое и гуманное дело освобождения“, болтовней о котором он морочил нам головы на протяжении всего нашего кандального пути?.. Нет, довольно, здоровье, а тем более жизнь этого господина, я полагаю, сейчас уже вне опасности!»

И дон Росендо, разомкнув браслеты на лодыжках очередного кандальника, выпрямился во весь рост, сложил ладони ковшиком и, приблизив их ко рту, громко выкрикнул:

— Касильда!.. Касильда!.. Сюда!.. Еще один несчастный нуждается в твоей помощи!..

Все это, впрочем, было чистейшей правдой: очередной освобожденный узник бессильно обмяк и бесформенным комом осел на землю так, словно кандалы были его единственной опорой. Дон Росендо пригляделся к его лицу и под слоем охры и глины довольно явственно различил черты падре Иларио. Так что помощь Касильды была здесь как нельзя более кстати, к тому же дон Росендо спешил достичь хвоста колонны прежде, чем там прозвучит последний выстрел.

Но этой надежде сбыться было уже не суждено; к тому времени, когда последний узник сбросил ненавистные оковы и вместо благодарности разразился яростной бранью — под гримом скрывался дон Манеко, — черный плащ уже перестал мелькать между деревьями.

«Но что за причины заставляют этого благородного сеньора так упорно скрывать свой облик? — с отчаянием подумал дон Росендо о таинственном освободителе. — Или он боится чрезмерных изъявлений благодарности, не любит окружать себя людьми, которые вечно будут считать себя его должниками?.. Что ж, такая позиция делает ему честь, но не обязывает меня оставить попытки разгадать эту тайну».

Однако это дело, по-видимому, откладывалось как минимум до следующей встречи с облаченным в черное незнакомцем. Исполнив то, ради чего он возник из лесной чащи, Зорро вновь исчез, пометив несколько пальмовых стволов характерными угловатыми росчерками. Зато неожиданно очнулся от своего недомогания дон Диего; к тому времени, когда дон Росендо и Касильда вернулись к своим местам в освобожденной колонне, сеньор де ла Вега уже сбросил с себя остатки маскарадного одеяния и предстал перед братом и сестрой в своем обычном, хотя и несколько потрепанном, облачении. На его голове даже красовалось довольно обширное, но совершенно неизвестно откуда возникшее сомбреро, укрыть которое среди лохмотьев было бы довольно затруднительно. Но по сравнению с загадкой Зорро эти неувязки представлялись дону Росендо столь ничтожными, что он даже не дал себе труда поразмыслить над внезапными метаморфозами своего приятеля. К тому же в нем опять стало непроизвольно подниматься раздражение, а когда дон Диего, рассмотрев на пальмовом стволе резкую пометку их освободителя, весьма небрежно обронил что-то в том смысле, что «они втроем уже достаточно сделали для того, чтобы действия господина Зорро увенчались успехом», дон Росендо едва удержался от резкости.

«Молчал бы лучше! — подумал он, с трудом подавляя свой импульс. — Сидел, как истукан, пока этот благородный сеньор рисковал жизнью ради нашего спасения!.. И не просто сидел, а еще, наверное, обольщал Касильду, пользуясь их относительным уединением!.. Бил на жалость, зная, что женское сердце так чувствительно к чужим страданиям… Но когда же это все у них началось? Не иначе как в те дни, когда я лежал в беспамятстве после той проклятой корриды, будь она неладна!..»

Но, несмотря на эти неприязненные мысли, дон Росендо держался так, словно никаких недоразумений между ним и доном Диего нет и быть не может. К тому же сеньор де ла Вега, как про себя с некоторых пор стал называть его дон Росендо, не подавал никаких поводов для подозрений или недовольства; более того, его поведение во все дни, пока путники возвращались в окрестности Комалы, можно было считать безупречным во всех отношениях.

Прежде всего дон Диего полностью опроверг подозрения дона Росендо относительно своей недостаточной храбрости. Дело в том, что известие о расстреле конвоя и бегстве целой колонны потенциальных рабов довольно скоро дошло до хозяев рудников, и те незамедлительно снарядили погоню за изнуренными беглецами. Свежие силы и знание местности позволили преследователям довольно быстро перекрыть возможные отступные пути и посредством неожиданных наскоков и засад заставить почти безоружных беглецов пуститься на поиски относительно безопасных маршрутов.

И в этих условиях дон Диего оказался на высоте. Он не только двигался впереди колонны, но зачастую упреждал нападавших, обнаруживая их близкое присутствие по едва уловимым, но тем не менее несомненным приметам. Его интуиция порой приводила дона Росендо в недоумение, которое вскоре переросло в тщательно скрываемый восторг, ибо восторг предполагает поклонение, а дон Росендо с его молодым честолюбием предпочитал оставаться внутренне свободным человеком. При этом уже к концу первого дня пути его внешнее подчинение более опытному и старшему стало очевидно не только для него самого, но и для Касильды, которая, впрочем, постаралась пощадить самолюбие брата, заметив ему как бы между прочим, что в данной ситуации такое поведение будет для всех наиболее уместно.

Дон Росендо хотел бы уточнить, кого она подразумевает под «всеми», но тут же одернул себя за эту глупую попытку вызвать сестру на совершенно ненужный в силу своей банальности разговор. И так. было ясно, что речь идет о доне Манеко, его слуге Жероме и падре Иларио, уже почувствовавших, что между приятелями назревает некий конфликт, и потому весьма внимательно, хоть и почти незаметно, наблюдавших за развитием их отношений, когда представлялась возможность.

Но опасности отступления по враждебной местности вскоре исключили ее; колонна разбилась на маленькие группки, составившиеся по принципу если не взаимных симпатий, то, по крайней мере, относительно близкого и длительного предыдущего знакомства. Так рядом с доном Диего вполне естественным образом оказались дон Росендо с сестрой, а также падре Иларио и индеец Тилькуате с несколькими своими соплеменниками. Теперь роли несколько переменились: Тилькуате взял на себя обязанности проводника, без малейших возражений предоставленные ему доном Диего, остальные же ограничились тем, что во время движения и ночлегов обеспечивали безопасность их маленькой и почти безоружной группки.

А пренебрегать этим нельзя было ни в коем случае: лес и речная долина служили прибежищем сбежавшего с ртутных рудников сброда, для которого чужая жизнь могла служить лишь средством для поддержания собственной. Пару раз в ночи дон Росендо был едва ли не на волосок от гибели, но развившееся чувство опасности и чуткий сон выручали его, не позволяя разбойникам застать молодого человека врасплох. А так как самые сильные и чуткие всегда располагались на ночлег с таким расчетом, чтобы ночные бродяги не могли незаметно просочиться сквозь их заградительное кольцо, то после пробуждения и короткой схватки дон Росендо мог уже практически не опасаться за жизнь собственной сестры.

Ее отношение к дону Диего также не вызывало особых опасений; во всяком случае, внешне «влюбленные», — а дон Росендо с какого-то времени стал для краткости именно так объединять в уме дона Диего и Касильду, — не переступали грань допустимых в этих обстоятельствах приличий. При этом дон Росендо практически прекрасно отдавал себе отчет в том, что если такое чувство возникло, если между молодыми людьми уже проскочила искра взаимной симпатии, то угаснуть просто так, сама по себе, она не может. Разумеется, он вправе при возвращении на ранчо нагородить между влюбленными множество внешних препятствий: отказать дону Диего от дома, не допускать появления сестры в общественных местах, короче, зажить полными затворниками или даже, если это не поможет, на некоторое время отослать Касильду назад, в Англию, но прежде чем приступить к осуществлению подобных планов, следовало все же убедиться, что чувство дона Диего — не что иное, как светская, ни к чему не обязывающая игра, которая может иметь весьма дурные последствия.

Все эти опасения почти вытеснили из головы дона Росендо воспоминания о «кладе Монтесумы», точнее, о случайно подслушанных на ночном капище разговорах. И дело здесь было даже не столько в том, что реальность существования этих несметных сокровищ с той ночи представилась дону Росендо несомненной, а в том, что факт их наличия и принципиальной доступности невольно обязывал к каким-то действиям: слежке, расспросам, собиранию всяческих нелепых слухов, указаний, примет и, в конечном счете, организации самого поиска.

Проделать все это втайне от окружающих владения дона Росендо плантаторов не представлялось возможным, тем более что по отдельным намекам можно было заключить, что клад находится где-то на его землях, и это обстоятельство не могло не привлекать к поведению молодого человека пристального внимания соседей, хотя бы того же сеньора Уриарте. «Падре Иларио тоже наверняка не захочет остаться в стороне, — продолжал размышлять дон Росендо. — Что ему стоит сочинить обращение к папе римскому, в окружении которого уж наверняка найдутся „крючки“ похлеще Остина, которые сумеют обернуть дело так, как если бы „клад Монтесумы“ уже в момент его захвата отрядом Кортеса сделался законной принадлежностью испанской короны и был оставлен в этих краях лишь на временное хранение».

Занятый всеми этими размышлениями дон Росендо едва заметил, как они с Касильдой оказались перед воротами собственного ранчо, и очнулся лишь тогда, когда забежавший вперед старик Тилькуате распахнул перед ним тяжело скрипнувшую калитку.

Глава 12

Первую неделю брат и сестра отдыхали от перенесенных невзгод, а к вечеру седьмого дня два почтовых голубя доставили на ранчо два совершенно различных как по стилю, так и по содержанию послания.

Первая записка была от дона Диего. Он корректно, даже, быть может, несколько более сдержанно, чем то требовалось, интересовался самочувствием «сеньора и сеньориты» и выражал деликатное, ненавязчивое — «если вы уже отдохнули от моего походного общества» — желание посетить ранчо, дабы «скрасить однообразие быстротекущей жизни в столь приятной во всех отношениях компании».

«Ну вот, начинается, — подумал дон Росендо, искоса поглядывая на слегка порозовевшие щеки сестры, — благородного кабальеро гложет тоска, не иначе как в одну из ближайших ночей я проснусь от звона гитарных струн и звуков душещипательного романса!.. Впрочем, я не удивлюсь, если Господь Бог не обделил его и этим талантом, составляющим необходимую принадлежность всякого бродячего фигляра!»

Надежды на Бальтазара в этом случае не было никакой: дон Росендо не раз замечал, что при появлении дона Диего свирепый пес становился не опаснее болонки, отличаясь от этой живой будуарной принадлежности разве что гораздо более внушительными размерами.

Несколько, впрочем, странным представлялось дону Росендо и то обстоятельство, что за все время пребывания в этих местах никто из окрестных плантаторов, посещавших их ранчо сперва с ознакомительными, а потом и просто с соседскими визитами, не делал никаких заметных попыток сблизиться с его сестрой. Знаки внимания не выходили за рамки обычной вежливости, а пышные комплименты, сперва вгонявшие Касильду в краску, весьма скоро стали столь обычной принадлежностью светского разговора, что не только брат, но и сестра перестали обращать на них какое-либо внимание.

«Неужели слух о том, что ранчо находится под тайным покровительством благородного разбойника Зорро, наложил столь жесткие оковы на сердца и языки этих визитеров? — размышлял дон Росендо после очередного визита. — Но если это так, то есть опасность, что Касильда останется старой девой, что при ее природной живости может обернуться настоящей трагедией!»

В этих тревожных мыслях его и застало второе послание, также доставленное почтовым голубем. Оно-то как раз и отличалось той самой пышностью слога, за которой, как уже понял дон Росендо, могло скрываться все что угодно: от готовности без колебаний отдать жизнь за того, к кому оно обращено, до той же готовности лишить его этой самой жизни. А так как послание исходило не от кого иного, как от сеньора Манеко Уриарте, то еще до ознакомления с его содержанием дон Росендо был более склонен принять второй вариант. Надо, однако, отметить, что голубиное письмо было верхом совершенства во всех отношениях: тончайшая рисовая бумага, золотая рамочка по краю листа, вензеля по углам, изящный почерк, запах великолепных духов — даже странно было, что такую драгоценность можно было вверить столь хрупкому и беззащитному существу, как сизокрылый голубок, которого тут же, после освобождения лапки от камышовой трубочки, поместили в отдельную клеточку, предназначенную специально для посланцев от сеньора Уриарте.

Содержание послания было, однако, вполне банальным: дон Манеко извещал владельцев ранчо о том, что в честь освобождения от краткого, но весьма неприятного пленения он устраивает костюмированный бал, где каждый может предстать в облике, который, как ему кажется, наиболее соответствует его внутренней сущности.

За этим замысловатым прологом следовало приглашение, и здесь дон Манеко — или тот, кто на самом деле являлся автором текста, — дал полную волю своему эпистолярному темпераменту: дон Росендо объявлялся едва ли не самым желанным и дорогим гостем, а Касильда именовалась не иначе как «богиней, сошедшей с небес с единственной целью — озарить слабым лучом света и надежды жалкое и убогое существование сеньора Уриарте».

«Ну, „свет“ еще куда ни шло, — морщился дон Росендо, аккуратно складывая лист по сгибам, — но при чем тут „надежда“?..» Словечко как-то выпадало, выступало из общего риторического строя всего послания, и это настораживало, ибо дон Манеко был, по-видимому, не из тех простоватых болтунов, что не придают значения скрываемому за словами смыслу.

«А если это намек?.. — думал дон Росендо. — Если вслед за голубком перед нашими воротами вдруг появится карета, из которой выступят либо вполне официальные брачные представители влюбленного сеньора, либо он сам, уверенный в том, что в округе нет силы, способной противостоять его желаниям?» Впрочем, не исключено, что дон Манеко, что называется, «положил глаз» на Касильду еще во время первого своего визита, сразу в день приезда молодых владельцев. Этим отчасти объяснялась если не робость, то, во всяком случае, нерешительность возможных претендентов на руку прелестной девушки из числа окружающих ранчо плантаторов.

Но если все эти подозрения дона Росендо соответствовали истинному раскладу в тоненькой колоде потенциальных женихов, то количество карт в ней сократилось всего до трех, до той жиденькой стопочки, что мусолят в своих ловких смуглых пальцах игроки в «три листика», обманывающие ярмарочных простаков. Дон Росендо никогда не поддавался на их уловки и заманчивые посулы, но сейчас чувствовал, что помимо своей воли оказался вовлеченным в такого рода игру. «Дон Манеко, дон Диего, Зорро, — перебирал он в уме, закрывая за собой дверь спальни, — Зорро, дон Диего, дон Манеко…» И как он ни старался сравнивать между собой уже известные ему достоинства и подозреваемые пороки потенциальных претендентов, сами их личности, их глубинная сущность, оставались для него столь же недоступны, как недоступны площадному простаку масть и достоинство скрытой под пестрой «рубашкой» карты. К тому же расклад значительно осложнялся тем, что, во-первых, на кону была слишком высокая ставка, а во-вторых, тем, что если фигуры дона Диего и дона Манеко еще обладали какими-то конкретными, вполне сопоставимыми достоинствами и недостатками, то личность Зорро пока представлялась чем-то вроде джокера, достоинство которого целиком зависит от профессионального мастерства завладевшего им игрока.

Что-то смущало дона Росендо и в идее костюмированного бала: сеньор Уриарте не производил впечатления человека, в чьей голове могут рождаться какие-либо романтические замыслы. Но оставалась свояченица, донья Лусия, младшая сестра покойной жены дона Манеко, чей образ, так поразивший дона Росендо во время корриды в окне банковского особняка, с тех пор нет-нет, да и проникал в его горячие молодые сны.

Мысль о том, что молодая девица, сидящая в глуши, питает себя всякого рода фантазиями и при малейшей возможности стремится хоть как-то разнообразить серость окружающей жизни, представилась дону Росендо настолько естественной, что он даже не счел нужным делиться своими соображениями с Касильдой, боясь, что сестра может заподозрить в этом разговоре обидные для себя намеки. У молодой девушки вполне могли быть тайные поклонники, воздыхатели, и если она решила хоть как-то обозначить, выявить для себя их сокровенный круг, то что может быть лучше для осуществления подобного замысла, нежели костюмированный бал, где маски могут общаться друг с другом предельно откровенно, ничуть не опасаясь каких-либо последствий или обязательств.

«Лицо хозяйки, разумеется, будет легко узнаваемо, — размышлял дон Росендо, прогуливаясь среди камзолов, жилетов, фраков, блуз и прочих принадлежностей гардероба покойного дядюшки, — легкая ажурная полумаска, едва скрывающая брови и оставляющая для обозрения всю нижнюю половину лица… Но кем предстану перед ней я? Светским хлыщом? Бесстрашным флибустьером? Площадным фокусником, бескровно пронзающим золотыми шпильками щеки и ладони? Или, быть может, самим Зорро?..»

Последняя мысль показалась дону Росендо настолько забавной, что он едва не расхохотался во весь голос. Дело происходило в обширном холле второго этажа, где слуги развесили на вешалках и манекенах самые яркие облачения из гардероба покойного дона Лусеро. Размеры дяди и племянника практически не отличались, разве что дон Лусеро был чуть поплотнее, что вполне объяснялось возрастом и самим стилем плантаторской жизни.

— Нет-нет, только не Зорро, — чуть слышно бормотал дон Росендо, равнодушно пробегая глазами золотое шитье и пышные пенистые кружева на обшлагах и манжетах, — но тогда что? Эти павлиньи перья?.. Тогда уж лучше предстать перед этим изысканным обществом в костюме пирата, в вылинявшем тельнике и с черной повязкой через все лицо — в этом будет хоть что-то оригинальное!.. Но костыль будет мешать при танцах, и не просто мешать, он сделает приглашение на танец вообще невозможным, а где, как не в танце, можно лучше всего ощутить не только невыразимое блаженство близости любимого существа, но и по каким-то неуловимым признакам почувствовать степень взаимного чувства, если таковое имеется…

Дон Росендо настолько увлекся своими фантазиями, что почти не заметил, как в мыслях назвал донью Лусию любимым существом. Назвал и тут же очнулся: как?.. всего одно видение?., лицо в окне на расстоянии почти в двести футов — и на тебе!.. Так что же тогда удивительного в том, что сестра, во многом схожая с братом по вкусам и темпераменту, по уши влюбилась в сеньора, который вился вокруг нее подобно ночному мотыльку, без устали оплетающему невидимыми восьмерками пузатое стекло керосиновой лампы? Интересно, кстати, было бы знать, какую личину изберет дон Диего? Ему лучше всего подошел бы костюм бродячего фокусника, скрашивающего скуку в перерывах между танцами своими плутовскими проделками. На то, чтобы закрыть лицо «маской Зорро», у него смелости не хватит. Да и у кого хватит?.. Разве что у дона Манеко. Но это будет не столько смелость, сколько наглость, вызов не столько самому Зорро, сколько легенде, которая его окружает. Ведь если под маской окажется вполне известная личность, легенда просто-напросто кончится и черная маска перестанет наводить ужас на окрестных негодяев, а дону Манеко, по-видимому, как раз это и нужно.

Впрочем, все это были только предположения, «фантазии праздного ума», как называл такого рода размышления сам дон Росендо. А обстоятельства требовали не размышлений, а действия, пусть не слишком значительного внешне. Костюм — вот ближайшая цель! — и она сможет весьма серьезно повлиять на многие дальнейшие события.

«А что, если предстать в образе ученого, алхимика, астролога, мага?» — Дон Росендо остановился перед распахнутым сундуком, где были уложены аккуратно обернутые в овечью шерсть колбы, стеклянные трубки, реторты и прочие принадлежности алхимической деятельности. Тщательная упаковка — завернутые стекла были переложены упругими слоями соломы — указывала на то, что сундук был, по всей вероятности, доставлен морским путем и предназначался для каких-то особенных занятий дона Лусеро, не осуществившихся по причине внезапной смерти хозяина. Разумеется, тащить на костюмированный бал спиртовку или перегонный куб было бы не только слишком претенциозно, но и не слишком умно; достаточно медной ступки с ароматическими травами и пряностями, трости с резным набалдашником в виде пуделя и непроницаемо-черных очков, закрывающих верхнюю половину лица вплоть до седой бороды, спутанными кольцами ниспадающей на прожженный кислотами сюртук.

— Нет, прожженный сюртук — это перебор, — усмехался про себя дон Росендо, примеряя пышный завитой парик, густо обсыпанный тончайшей рисовой мукой. — Великий маг может позволить себе быть сколь угодно рассеянным, может уноситься мыслями в какие угодно заоблачные сферы, но предстать перед любимой нищим оборванцем?.. Никогда!

На этот раз дон Росендо уже не стал одергивать себя на слове «любимая».

Глава 13

Костюмированный бал на ранчо дона Манеко Уриарте был устроен по всем правилам увеселений подобного рода. Все было неузнаваемо, все было необычно, начиная с встречи подъезжающих гостей. К дому радушного хозяина вели четыре дороги, но по какой бы из них ни приближался всадник или экипаж, на проезжих неизменно и стремительно набрасывались перепоясанные портупеями и патронташами разбойники в глухих, от бровей до подбородка, масках с узкими глазными прорезями и с удивительной ловкостью, без малейшего насилия или повреждения, освобождали прибывающего путника от средства его передвижения. Лошади хватались под уздцы, а всадник или пассажиры экипажа с величайшей деликатностью опускались на землю и препровождались к широко распахнутым воротам, за которыми взору вновь прибывшей «маски» открывалось поистине великолепное зрелище: обширный сад, освещенный разноцветными бумажными фонариками, цветочные арки, система которых создавала в саду причудливый лабиринт со скамеечками, уютными беседками и маленькими прудиками, в темных водах которых драгоценными гранями поблескивали рыбки, доставленные со всех концов света, и слугами-невидимками, бесшумно возникавшими словно из воздуха, как только у сеньора или сеньориты возникало желание полакомиться или промочить горло.

Перед самим домом была сколочена обширная дощатая площадка для танцев, музыканты располагались на веранде и, дабы как следует настроиться перед предстоящими танцами, негромко наигрывали нехитрые мелодии времен Христофора Колумба и Америго Веспуччи. Туговатому на ухо дону Росендо все эти мелодии представлялись одной нудной и тягучей пьесой с незначительными вариациями, но Касильда, несколько лет бравшая уроки игры на лютне, арфе и клавесине, довольно четко различала исполняемые композиции и даже пыталась просветить своего глуховатого на этот счет братца, вполголоса нашептывая из-под маски имена композиторов и номера опусов.

— Запоминай!.. Запоминай!.. — глухо бормотала она, обращая внимание дона Росендо на особенность той или иной музыкальной фразы. — Твое образование должно соответствовать твоему облику, ты должен разбираться не только в музыке, но и в живописи, архитектуре, свойствах минералов, трав, иметь представление о фортификации, уметь гадать не только по звездам, но и по линиям руки, рисовать, писать стихи, слагать мелодии…

— О боже! — с мольбой в голосе перебил сестру дон Росендо. — А вдруг она потребует, чтобы я продемонстрировал хоть один из перечисленных тобою талантов?!

— Брат, умей блефовать! — звонко расхохоталась Касильда, бегло оглянувшись по сторонам. — Ведь что такое любовная игра, как не ослепление избранного предмета страсти блеском как истинных, так и приписываемых самому себе достоинств, где все зависит не от подлинного наличия того или иного таланта, а от желания возлюбленного быть ослепленным, потерять голову, как, наверное, теряет ее павлинья курочка при виде раскинутого драгоценным веером хвоста своего ухажера!

Впрочем, последнее, не слишком лестное для себя сравнение дон Росендо пропустил мимо ушей, ибо в этот момент двери дома широко распахнулись и на пороге появился сам дон Манеко в расшитом золотом генеральском мундире и донья Лусия, окруженная пышным, прозрачным, как медуза, платьем, сшитым из китайских шелков всевозможных тонов и расцветок. Перед такой красотой померк бы, наверное, даже блеск сокровищ царя Соломона, но царь жил в пустыне, и его глаз не был воспитан на красочных переливах таких шедевров божественного творения, как орхидеи и бабочки, чьи лепестки и крылья представляют всю гамму природных расцветок, от звездного неба до утренней зари.

Маски хозяев бала также отличались тщательностью исполнения и, кроме того, как бы невзначай подчеркивали характер скрывающихся под ними персон. Голова дона Манеко была от лба до затылка прикрыта плотным, как шлем, орлиным опереньем, место носа занимал загнутый крючком клюв, а сверкающие глаза были окружены ярко-желтыми, составленными из янтарных чешуек кругами. Маска доньи Лусии, напротив, была проста и, как предполагал дон Росендо, без труда позволяла угадать скрытые под ней черты.

Взревели трубы, над плечами музыкантов колючим лесом взметнулись смычки, в саду вразнобой загрохотали упрятанные среди кустов пушки, и ночное небо вмиг озарилось блеском красочного фейерверка, возвещавшего начало торжества.

И тут дон Росендо понял, что для него наступило самое трудное время. Ему предстояло решить сразу несколько задач, предполагавших присутствие одновременно в разных местах, точнее, вблизи как минимум двух участников праздника. Но если наблюдение за доньей Лусией, практически не покидавшей пределов танцевальной площадки, не составляло особого труда, то любые попытки увязаться за Касильдой, то и дело норовившей скрыться в какой-либо из многочисленных цветочных галерей сада, неизменно заканчивались фиаско: коридорчиков было так много и все они были так запутаны, что ярко-красный плащ одевшейся Арлекином Касильды мигом исчезал в густой, озаренной дрожащим светом факелов листве. К тому же преследование затрудняли многочисленные маски и слуги, обносившие беседки фруктами и напитками. Музыка, то тише, то громче звучавшая во всех уголках сада, порой перебивалась залпами фейерверков, и когда такие мгновения заставали дона Росендо в глубине цветочного лабиринта, молодой человек внезапно ощущал такой прилив смелости, что случись рядом с ним донья Лусия, он бы тут же пал перед ней на колени с изъявлениями самых пылких, искренних и глубоких чувств.

По-видимому, такой душевный подъем распространялся и на укрывавшиеся в беседках пары; в пестрых разноцветных световых пятнах, пробивавшихся сквозь узорчатую виноградную листву, дон Росендо порой заставал такие жаркие объятия, что кровь бросалась ему в лицо, и он норовил скорее проскочить мимо нескромных влюбленных. Быстро, но не настолько, чтобы не отметить их карнавальные облачения, ничем, однако, не напоминавшие составленный из черных и красных лоскутков костюм Арлекина. Порой дону Росендо казалось, что эта гамма мелькает где-то в конце галерейки, но пока он достигал очередного поворота, чтобы убедиться в собственной правоте, Арлекин исчезал, и на его месте возникал либо рыцарь в пробковых доспехах, окрашенных под металл, либо ночной гуляка, по самые глаза закутанный в черный шелковый плащ.

В одном из таких скитальцев молодой человек едва не признал дона Диего: взгляд маски показался знакомым, а рост и характерная, чуть взлетающая над тропкой походка дополнили образ до почти совершенной идентичности. Но окликнуть по имени? Ухватиться за полу плаща, с тем чтобы окончательно увериться в правоте своих подозрений? Нет, неписаные правила карнавала категорически запрещали применение столь грубых приемов.

Наконец музыка заиграла громче, в ее звуках дону Росендо послышались знакомые такты, и он поспешил выбраться из системы галерей и беседок, с тем чтобы продолжить свои наблюдения уже на танцевальной площадке. Это было, пожалуй, самым верным решением, потому что многие пары, не нашедшие в себе смелости отдаться на волю чувств в уединении беседок, поспешили на свет и звуки, дабы здесь, на плотно пригнанных досках, выполняя четко предписанные танцевальные па, объясниться посредством легких пожатий рук и как бы случайных прикосновений.

Дон Росендо не сразу заметил в толпе танцующих сестру, а когда это все же случилось, испустил невольный вздох облегчения и недоумения: Арлекин держал в объятиях довольно упитанную сеньориту в пышных юбках и высоко взбитом, густо напудренном парике. Плечи и грудь сеньориты скрывали целые облака кружевных воланов, а лицо было сплошь закрыто резной деревянной маской из тех, что вывешивают над входом в свои хижины индейцы для отпугивания злых духов. При этом дама была довольно высока, что наводило дона Росендо на мысль о старой деве или приживалке, прибывшей на бал в тайной надежде на встречу с не слишком разборчивым или перебравшим текилы кавалером.

«Каково же будет ее разочарование, когда она узнает, кто скрывается под маской Арлекина! — невольно усмехнулся про себя дон Росендо. — А сестре, как всегда, надо отдать должное: она подобрала для себя именно то, что надо!»

Теперь оставалось лишь распознать в толпе дона Диего, но перед этой задачей дон Росендо становился в совершеннейший тупик, ибо похожих масок, вырядившихся под праздных гуляк, было несколько, и приставать поочередно к каждой из них было рискованно: скандал в планы молодого человека никак не входил. Не было среди присутствующих и маски Зорро: ни у кого, по-видимому, так и не хватило смелости предстать в виде легендарного разбойника. Кроме того, его появление, разумеется, мнимое, могло внести в атмосферу праздника некую тревожную нотку, ибо имя Зорро всегда связывалось в умах местных плантаторов с какой-то несправедливостью, насилием, пресечь которые и являлся таинственный кабальеро.

Но пока никаких прецедентов подобного рода не возникало, а если где-либо и вспыхивала перебранка, грозящая перейти в поножовщину, рослые слуги дона Манеко, так же прикрытые масками, тут же окружали спорщиков и без единого слова, одним своим видом, давали понять, что любая попытка внести сумятицу в легкую эйфорическую атмосферу карнавала будет иметь для соперников самые печальные последствия.

Итак, все шло своим чередом: мсье Жером, облаченный в гладкую, как змеиная кожа, ливрею, объявлял танцы, дамы и кавалеры либо лично, либо через слуг обменивались записочками, устанавливая очередность партнеров, и лишь донья Лусия оставалась несколько в стороне от общего веселья, словно окруженная со всех сторон невидимой стеной тяжелого, не терпящего соперников поклонения дона Манеко.

И вдруг что-то переменилось; дон Росендо, старавшийся держаться поближе к веранде, почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд и, подняв глаза, увидел, что свояченица дона Манеко довольно беззастенчиво разглядывает его сквозь блестящие стеклышки своего лорнета. Выдержать ее взгляд было нелегко, и если бы не маска и густая борода, скрывавшие лоб и щеки молодого человека, он бы, наверное, проиграл этот поединок, выдав себя бросившейся в лицо краской. Но внимание доньи Лусии, по-видимому, привлек именно вид, точнее, маска, под которой скрывался дон Росендо. Скука и однообразие существования порождали в уме молодой девушки массу фантазий и надежд на лучшее будущее, нежели брак с грубым пожилым вдовцом, и кто, как не звездочет, маг, астролог, предсказатель, мог в туманных выражениях либо подтвердить, либо разрушить ее пламенные мечты.

Дон Манеко, по-видимому, тоже ждал от будущего каких-то необыкновенных перемен, и потому, когда свояченица указала ему на седобородого старца в черной бархатной мантии и высоком остроконечном колпаке, усыпанном звездами, хозяин не только дал ему знак приблизиться, но и легким мановением руки приказал ближайшему из слуг сбросить с края площадки отвесную короткую лесенку с широкими плоскими ступенями. В душе дона Росендо все затрепетало; он ответил на приглашение легким кивком головы и едва сдержался, чтобы не вскочить на площадку, минуя сброшенную к его ногам лесенку. Но благоразумие и осторожность победили: почтенный астролог одернул мантию и с подобающей его возрасту медлительностью поднялся по широким ступеням.

Теперь дону Росендо предстояла самая сложная часть предприятия. По опыту матери, полжизни гадавшей на благополучное возвращение из очередного плавания ее любимого супруга, он знал, что гадальщик может удовлетворить вопрошающего лишь в том случае, если будет предсказывать угодные тому события: скорое возвращение, внезапное обогащение, счастливый брак и прочие жизненные удачи, выпадание которых на долю человеческую находится почти всецело в руках всемогущего Провидения. Определить, куда воспаряют в своих мечтах дон Манеко и донья Лусия, не составляло для дона Росендо особого труда; сложность заключалась лишь в том, чтобы как-то согласовать эти фантазии и представить вопрошателям некую туманную картину, которая устроила бы их обоих. Счастливый брак, внезапное обогащение, дальняя дорога, казенный дом — карты вылетали из колоды в руках дона Росендо со скоростью береговых ласточек, покидающих свои земляные норки при внезапном обвале подмытого рекой берега. Колода была новенькая, упругие короли, валеты, тузы, дамы трещали и щелкали друг об друга, как кастаньеты, пестрыми веерами разлетаясь по наборному инкрустированному столику.

Дон Манеко снисходительно кивал хищно загнутым клювом своей орлиной головы. Туз червей в компании симпатичной дамы пик и моложавого бубнового короля откровенно свидетельствовал как о пылких чувствах пожилого сеньора, так и о том, что его страсть не останется безответной. То, что вслед за этим симпатичным марьяжем из колоды вылетели сразу три трефы, от семерки до туза, означавшие дорогу, хлопоты и казенный дом в конце нелегкого пути, несколько охладило пророческий пыл дона Росендо: перспектива рисовалась сомнительная, и прямо предсказывать дону Манеко вероятность заключения в тюремную камеру сейчас было бы как минимум неосмотрительно. И потому дон Росендо невнятно пробормотал что-то насчет денежных хлопот и банка, который вполне мог сойти за казенный дом, а вслед за этим выбросил на столешницу бубнового туза, предусмотрительно скрываемого в широком рукаве усыпанной звездами мантии.

— О, что здесь происходит! — воскликнул предсказатель при виде открывшейся карты. — Вас ждет внезапное обогащение! Не иначе как банк вкладывает ваши капиталы в покупку чрезвычайно перспективных акций, вы нанимаете агента, он играет на бирже, и ваше состояние возрастает до фантастических размеров!

— Терпеть не могу этих биржевых мазуриков! — глухо прозвучал голос из-под клювастой маски. — Предпочитаю иметь дело с лошадиными барышниками: тут, по крайней мере, можешь собственными руками пощупать предлагаемый товар и не попасться на удочку ловкого проходимца!

— О да, дядюшка! — ловко подхватила разговор донья Лусия. — Хотела бы я посмотреть на того жулика, который сумел бы всучить вам бракованную лошадь!

Дон Манеко полыценно ухмыльнулся, откинувшись на спинку кресла, а предсказатель тем временем уже раскинул карточный веер перед его очаровательной свояченицей. Здесь карты уже не давали столь четкой и определенной картины: в настоящем выпадали сердечные беспокойства, отнюдь не связанные с плохим самочувствием сеньориты, а в будущем между дамой червей и все тем же бубновым королем то и дело возникал трефовый валет с огненным взглядом из-под густых бровей и изящно закрученными каштановыми усами. Дон Росендо бормотал на этот счет что-то не вполне внятное, мягким кошачьим движением смахивал со стола глянцевые картинки, но стоило ему вновь открыть «рубашки» разложенного карточного веера, как валет треф с упорством бретера занимал свое скандальное место. Теперь и дон Манеко не отрываясь глядел на руки предсказателя, чьи пальцы и кожа на тыльной стороне ладоней свидетельствовали о его возрасте гораздо более внятно и правдиво, нежели седые жесткие кольца бороды, выбегающие из-под нижнего обреза маски и спутанными колтунами прикрывавшие концы шейного платка.

Это несоответствие, по-видимому, не ускользнуло и от внимания доньи Лусии; теперь она не столько следила за карточными комбинациями, сколько вглядывалась в узкие глазные прорези, за которыми черными углями сверкали глаза звездочета. Дон Росендо поймал ее взгляд и теперь уже тасовал и выкладывал карты практически вслепую, лишь иногда, чисто машинально, проверяя наколотый по углам крап подушечками пальцев.

Казенный дом, пустые хлопоты, враги, поражения, болезнь — несчастья обрушивались на дона Манено подобно стенам и крыше дома, попавшего в эпицентр землетрясения.

И вдруг в какой-то момент все трое, в том числе донья Лусия, поняли, что случилось нечто фантастическое: карточные персонажи вышли из повиновения заклинателя и зажили собственной, подчиненной совсем иным законам жизнью. В этой жизни не было ни прошлого, ни будущего, было одно сплошное настоящее, и потому, если кто-либо хотел узнать, что с ним сбудется в ближайшем или отдаленном будущем, карты разыгрывали это событие так, как если бы оно уже совершалось на глазах взволнованного вопрошателя. Их язык был, разумеется, отличен от обычного человеческого языка, но для посвященного его туманные и загадочные периоды не представляли неразрешимой тайны.

Следует, однако, сказать, что ни дон Манеко, ни донья Лусия, ни даже сам дон Росендо не были особенно искушены в многозначной символике карточных комбинаций, но постижение пришло внезапно, как озарение, в тот же миг, как молодой человек — звездочет, маг, заклинатель — почувствовал, что колода уже не повинуется его чувствительным пальцам. И вот уже теперь все трое читали свои судьбы с такой легкостью, с какой обыватель пробегает за чашкой чая жирные заголовки утренних газет: новости торговли, сплетни, биржевые страсти, ограбления, убийства, судебные отчеты, поздравления и, наконец, колонка некрологов в скорбных типографских рамочках с черными бантиками по углам. Но если эта полиграфическая панорама в большинстве случаев оставляет обывателя равнодушным, кроме, быть может, сообщений о смерти близких когда-то людей или о выходящих из ряда вон преступлениях, то сухо щелкающий по наборной столешнице глас карточного оракула звучал в ушах дона Манеко подобно вою иерихонских труб, от которого рухнули неприступные крепостные стены.

Ни внезапного богатства, ни счастливого брака, ничего, кроме зловещей пиковой масти, обступавшей горбоносого короля бубен сотней глянцевых, ядовито-черных наконечников. Поражение следовало за поражением, коварные планы либо рушились, либо оборачивались против составителя, а «клад Монтесумы», то, что понимал дон Манеко под внезапным обогащением, таил в себе не только казенный дом, но и гибель своего настойчивого соискателя.

Перед доньей Лусией разворачивались совсем другие перспективы: карточные веера играли красками и представлялись девушке в виде букетов пышных роз, подносимых ей молодым кабальеро, сбросившим свое карнавальное обличье. Теперь их глаза встречались все чаще, а взгляды были полны такой страсти, что, если бы озлобленный предсказаниями дон Манеко внес в их скрещенье срезанный кончик своей сигары, не исключено, что он бы затлел и закурился тонкой струйкой дыма.

— Чушь!.. Бред!.. — чуть слышно бормотал почтенный дон, всовывая сигару в узкую щель между половинками орлиного клюва. — Этот щенок, мальчишка вздумал провести меня, дона Манеко Уриарте, владевшего этим ранчо и всем, что лежит в его окрестностях, еще в те времена, когда он на ощупь искал сосок материнской груди!.. Наглеца надо осадить! В моих погребах, я надеюсь, еще найдется свободная кладовочка, прикрытая железной дверцей с решетчатым оконцем! Но все надо проделать незаметно, чтобы никто ничего не заподозрил…

Дон Манеко отвел сигару в сторону и как бы невзначай стряхнул пепел на разбросанные по столешнице карты. Для четырех рослых слуг, стоявших за спинками кресел и неотрывно наблюдавших за всем, что происходит на площадке для танцев, этот знак был сигналом к тому, что собеседник хозяина должен незаметно исчезнуть из поля зрения участников карнавала. Способ был уже отработан: обойти сидящего предсказателя со спины и, закрыв его от случайных любопытных взглядов, оглушить легким тычком пальца в сонную артерию.

Занятые приведением этого нехитрого плана в действие, все четверо не придали значения приближению странной танцевальной пары: высокой страховидной сеньоры, чьи плечи и грудь буквально утопали в волнах кружевного жабо, и изящного Арлекина, вьющегося вокруг своей дамы наподобие ночного мотылька, оплетающего невидимой паутиной потрескивающий фитилек масляной плошки. Пара, казалось, тоже не обращала внимания на то, что творится на веранде, но едва широкие спины слуг закрыли от танцующих звездчатую мантию и остроконечный колпак дона Росендо, как жабо, платье и деревянная маска с шорохом упали к ногам сеньоры и из всей этой мишуры, подобно Афродите, рождающейся из морской пены, возник знакомый стройный силуэт в черной полумаске и неизменной черной шляпе, опоясанной алой лентой вокруг широкой тульи.

Вся метаморфоза случилась так мгновенно, что прежде чем кто-то крикнул: «Зорро!» — двое из четверых слуг уже корчились на досках веранды, а еще двое дрожащими руками выдергивали из-за широких кушаков ножи. Но пустить свое оружие в ход они так и не успели: звездочет с неожиданной для его возраста прытью набросил на ближайший клинок тяжелый бархатный край своей мантии и, пока растерянный слуга соображал, откуда взялась эта неожиданная помеха, сомкнутыми костяшками пальцев ударил его в кадык. Тем временем Зорро успел управиться с последним, четвертым противником, но шум и суета потасовки уже привлекли внимание не только гостей дона Манеко, но и многочисленных охранников, изрядная часть которых была так же облачена в различные костюмы и маски, что позволяло им до поры до времени ничем не выделяться из толпы.

Однако теперь пришло время приступить к исполнению своих прямых обязанностей: кто-то сбросил маску, кто-то в несколько рывков высвободился из пышных юбок, гости отступили, и вскоре Зорро, Касильда и дон Росендо оказались лицом к лицу примерно с дюжиной крепких молодцов, наступавших на них со всех сторон площадки постепенно сжимающейся дугой. Музыканты также оставили свои инструменты и, вооружившись кто кинжалом, кто коротенькой шпажкой, приготовились принять участие в столь неравной на первый взгляд схватке.

Дон Росендо, успевший уже сбросить тяжелую мантию, оглянулся назад, дабы беглым взглядом определить возможность отступления внутрь дома дона Манеко, но хозяин был начеку: он опрокинул столик, сдвинул кресла, нырнул за их высокие спинки и выставил поверх них два длинноствольных кольта с взведенными курками. Растерявшаяся донья Лусия как будто сделала какое-то движение в сторону дядюшки, но, опасаясь, что любой неосторожный жест с ее стороны может привести к выстрелу, остановилась на полпути.

— Взять живьем! Живьем! — глухо рычал из-под орлиной маски дон Манеко. — Пора не только узнать, кто пытается творить правосудие на свой манер, но и публично наказать наглеца и его, как мы теперь не сомневаемся, сообщников!

Отступать было некуда, оставалось лишь драться в расчете на то, что приказ дона Манеко все же не останется в пренебрежении и это даст обороняющимся определенные преимущества. Сперва все так и происходило: дон Росендо, Зорро и Касильда отступили к центру площадки и, встав спина к спине, весьма успешно отражали наскоки нападавших, которые, впрочем, старались не столько причинить своим противникам какие-либо увечья, сколько вымотать их до такого состояния, когда можно будет просто повязать смутьянов при помощи волосяных лассо.

Но до этого дело не дошло; после четверти часа яростных, но практически безвредных для обеих сторон выпадов Зорро вдруг издал тонкий пронзительный свист, в ответ на который из глубины сада послышалось звонкое заливистое ржанье. Нападавшие сперва не придали этому звуку особого значения, но когда из галереи послышался глухой конский топот и на площадку с грохотом взлетел черный, как влажная сажа, жеребец, первыми сдали нервы именно у дона Манеко. Раздалось сразу несколько выстрелов, и веранду окутали рваные клочья порохового дыма. Но выпущенные доном Манеко пули не причинили жеребцу ни малейшего вреда; он вскочил на помост всеми четырьмя копытами и тут же открыл против нападавших некое подобие второго фронта, обрушив на их спины и затылки удары своих стальных подков. В наступившей суматохе дон Росендо вдруг услыхал над самым ухом чей-то удивительно знакомый голос:

— Вы прибыли верхом?

Дон Росендо повернул голову, и его взгляд уперся в овальные прорези маски, из которых смотрели тоже удивительно знакомые глаза. Ему даже показалось, что таинственный незнакомец слегка подмигнул в знак того, что ни время, ни место не располагают к тому, чтобы немедленно заняться подтверждением внезапной догадки. «Сеньор Диего!» — едва не воскликнул дон Росендо, но вместо этого лишь коротко согласно кивнул в ответ на заданный вопрос.

— Тогда за мной! — властно приказал Зорро и, поймав за узду подскочившего жеребца, одним рывком посадил на его холку Касильду-Арлекина. Следом за сестрой в седле очутился дон Росендо, сам Зорро вскочил на круп и, отбиваясь от кинжальных и шпажных выпадов, пустил жеребца крупным галопом. Площадка тут же осталась позади, обступившие ее разряженные зеваки раздались в стороны, а дон Росендо и Касильда едва успели пригнуть головы, когда Торнадо — а это был, разумеется, он — устремился в одну из обрамленных цветочными арками галерей. Скорость, с которой жеребец понесся в сторону конюшни, оказалась отнюдь не лишней; хотя нападавшие отстали, из боковых беседок вслед беглецам порой-таки щелкали запоздалые выстрелы.

В конюшне дон Росендо и Касильда отыскали своих лошадей, и пока разбуженные выстрелами конюхи пытались сообразить, не подобрались ли к ним воспользовавшиеся праздничной суматохой конокрады, брат и сестра были уже в седлах. Зорро поджидал их на выходе, а когда вся троица подскакала к воротам, его могучий Торнадо во мгновение ока успокоил двух не в меру ретивых стражников ударами крепких копыт.

— Вас с сестрой, разумеется, вычислят, — проговорил Зорро, когда беглецы вылетели на дорогу и оказались уже в таком отдалении от ранчо, что смогли перевести лошадей на неторопливую рысь. — Кроме того, — продолжал он ровным бесстрастным голосом, — вас могут заподозрить не только в знакомстве со мной, но и в предварительном сговоре с целью ограбления, а то и убийства хозяина ранчо сеньора Манеко Уриарте!

— Где доказательства? — нетерпеливо перебил дон Росендо.

— Нас видела вместе добрая сотня народу, — сказал Зорро, — и если вы сейчас сидите на спине собственной лошади, то конюхи дона Манеко без труда определят и донесут своему хозяину, в какие костюмы были одеты всадники исчезнувших из конюшни лошадей. К утру все костюмы и маски будут сброшены, а когда гости начнут разъезжаться по домам, сам дон Манеко без труда поймет, кто из них первым покинул его гостеприимные апартаменты!

— Но прием был действительно роскошный, надо отдать сеньору должное, — вступила в беседу дотоле молчавшая Касильда.

— Дон Манеко всегда умел соразмерять цели и средства, — загадочно усмехнулся в ответ Зорро, — так что держитесь настороже, не исключено, что шериф не только заготовил постановление о вашем аресте, но и собственноручно сочинил протокол первого допроса!