По-видимому, предполагал И.Ш. Шифман, быстрое распространение линейного письма в первые века I тысячелетия до нашей эры было связано с тем, что народы Передней Азии перестали использовать в деловой переписке аккадский язык – язык клинописи.

Появление алфавита – легко разучиваемой системы письменных знаков – имело важнейшие социальные последствия. Отныне письменность перестала быть привилегией особых каст населения (жрецов, писцов), члены которых в течение многих лет изучали сотни иероглифов или клинописных значков. С этого времени она стала общим достоянием, владеть которым мог и богач, и бедняк.

Финикийский алфавит быстро получил распространение не только в городах Финикии и прилегающих странах, но и во всем Восточном Средиземноморье. Образцы линейного письма финикийцев находят на Кипре, Родосе, Сардинии, Мальте, в Аттике и Египте. Его навыки разносили с собой по всей тогдашней ойкумене финикийские купцы и колонисты.

Когда финикийцы проникли в бассейн Эгейского моря, греки познакомились с их алфавитом и, поняв его преимущества, заимствовали. По-видимому, это произошло в IХ веке до нашей эры. Очевидно, первыми переняли новую систему письма греки, проживавшие на островах Эгейского моря по соседству с финикийцами. Они не забывали, кому обязаны этим шрифтом, и довольно долго называли его «финикийскими знаками».

Алфавитное письмо, легкое и простое, потеснило сложное слоговое микенское («линейное письмо Б»), которым население Греции пользовалось во II тысячелетии до нашей эры. Оно содержало почти сотню знаков, обозначавших различные слоги. Этим письмом владели лишь профессиональные писцы. Если бы греки не отказались от него, то рядовой житель полиса вряд ли сумел научиться читать и писать. В таком случае никогда бы не родилась великая греческая литература.

Итак, самим ее существованием мы обязаны сметливым финикийцам, разъявшим человеческую речь на два десятка звуков. Если бы не они, то жители Москвы и Нью-Йорка, Лондона и Парижа зубрили бы, подобно китайским школьникам, несколько сотен иероглифов, и этого багажа знаний хватало только на то, чтобы читать простенькие статьи в газетах. Теперь же в течение года любой школьник может выучиться нормально читать и писать.

«Без алфавитного письма, – признают историки, – бурное развитие мировой письменности, науки и литературы, то есть записей любого характера, не стесненных площадью писчего материала и медленностью изучения письма и чтения, было бы невозможно».

Для большего удобства греки дополнили алфавит новыми символами, обозначавшими гласные звуки, приспособив его к своему языку, который изобилует именно гласными. Греки заимствовали у финикийцев даже названия букв. Так, финикийское «алеф» (бык) превратилось в «альфу», «бет» (дом) – в «бету» и так далее. Таким образом, знакомое всем слово «алфавит» восходит к финикийскому языку.

Финикийские алфавиты

Со временем греки изменили и направление письма. Они стали писать слева направо, в отличие от принятого у финикийцев и евреев направления справа налево.

Позже евреи и арабы тоже внесли свои новшества. Они начали применять специальные надстрочные и подстрочные значки, обозначающие гласные звуки. Делалось это, чтобы избежать разночтений в священных текстах – Библии и Коране.

Сами же финикийцы, где бы они ни жили, твердо придерживались своего собственного языка и письменности, хотя со временем в различных областях их расселения появлялись свои диалекты. Понемногу менялось и начертание букв.

Форма их написания стала стандартной самое позднее к I Х веку до нашей эры. Этот тип написания букв колонисты увозили с собой на запад. Поэтому классическая финикийская письменность почти не отличалась во всех областях Средиземноморья. Именно эту форму письменности восприняли греки, а также этруски.

Впоследствии в Карфагене на основе финикийского возникает несколько отличающееся от него по графике и лексике пуническое пи сьмо. Сох рани ли сь пуни чески е надпи си, да тируемые I Х – II веками до нашей эры, а также так называемые новопунические, датируемые II веком нашей эры.

Финикийская надпись

Памятники финикийского письма, принадлежащие, прежде всего, карфагенянам, можно обнаружить почти во всех странах, с которыми те торговали. В основном это короткие эпитафии или дарственные надписи на камне, которые мало что говорят о политической истории своего времени, о хозяйственной и общественной жизни финикийцев и других народов Средиземноморья.

Письменные памятники на территории самой Финикии встречаются крайне редко. В основном это – короткие посвящения, строительные надписи или же заговоры, предостерегающие от осквернения захоронений, а также остраконы – надписи на черепках. Все эти тексты выполнены линейным финикийским письмом; в них практически отсутствуют обозначения гласных звуков. Поэтому особое место среди памятников финикийского языка занимают «огласо-ванные» тексты, записанные греческим или латинским алфавитом. Эти тексты воссоздают звучание живой пунической речи, как она воспринималась в иноязычной среде.

Можно не сомневаться, что когда-то у финикийцев существовала обширная деловая корреспонденция, ведь метрополия поддерживала связь со своими колониями, а купцы, очевидно, записывали результаты хотя бы некоторых своих сделок, а не держали в памяти все торговые операции. Так, при встрече Ун-Амона с За-кар-Баалом последний «приказал, чтобы принесли поденные записи его отцов. Он приказал, чтобы огласили их передо мной» (пер. М.А. Коростовцева). Однако финикийцы делали подобные записи, видимо, на недолговечных материалах, а потому они не сохранились, и мы не можем теперь в полной мере оценить весь размах финикийской торговли.

Поэтому при изучении культурной, политической и хозяйственной жизни Финикии в I тысячелетии до нашей эры приходится полагаться на свидетельства библейских и античных авторов. Увы, народ, создавший первую удобную алфавитную систему, не оставил практически никаких письменных источников. Нам остается лишь с грустью перечитывать слова Иосифа Флавия: «У тирийцев с древних времен существуют государственные летописи, писавшиеся и хранившиеся с особой заботой».

Утрата восточных финикийских книг – там были и исторические, и поэтические труды – частично восполняется находками угаритских текстов и литературой на древнееврейском языке. В то же время мы практически лишены богатой карфагенской литературы. Мы располагаем лишь несколькими десятками цитат, касающихся ведения сельского хозяйства, приготовления вина, животноводства и пчеловодства. Они включены в сочинения Колумеллы, Плиния, Варрона.

Несколько лучше мы знакомы с религиозной жизнью финикийцев, поскольку в надписях содержатся клятвы и проклятия, а также имена богов, призванных следить за соблюдением клятвы или же карать ослушников. Финикийские боги и ритуалы упоминаются в книгах Ветхого Завета. Греческие и римские писатели сообщают о верованиях финикийцев, их религиозных традициях и праздниках. Некоторые финикийские божества пользовались особым уважением в Карфагене, и потому получили известность в греко-римском мире. Это относится, например, к Мелькарту.

Впрочем, несмотря на почти полное отсутствие финикийских памятников письменности, ряд историков настроен до определенной степени оптимистично. Так, Дональд Харден писал: «Еще можно надеяться, что ценные археологические находки будут сделаны на востоке, например, обнаружится архив глиняных табличек, сравнимый с угаритским. Однако в западных колониях Финикии вряд ли удастся найти глиняные таблички или документы, дополняющие наши скудные запасы».

Нельзя не привести и слова И.Ш. Шифмана, звучавшие как наказ ученым ХХI века: «Наше время – это время замечательных археологических открытий. Раскопки в Рас-Шамре открыли науке уга-ритский язык и угаритскую литературу. Открытия у берегов Мертвого моря предоставили в распоряжение ученых многочисленные, крайне интересные, до того времени неизвестные памятники древнееврейской письменности. Остается только выразить надежду, что раскопки в песках Сахары, в Сирии и в Ливане со временем откроют нам произведения финикийской литературы, что позволит поднять изучение финикийского языка на более высокую ступень».

Собственно говоря, изучение финикийского языка началось сравнительно недавно. Впервые связный текст на финикийском языке – греко-финикийская билингва с острова Мальта – был опубликован в 1735 году командором Мальтийского ордена Гюйо де Марном. Более или менее правильное чтение этого памятника было предложено лишь в 1758 году аббатом Бартелеми. В 1837 году было издано первое собрание финикийских текстов, которому предшествовали разрозненные их публикации. В 1951 году вышла в свет основополагающая работа по финикийскому языку. Ее автором являлся немецкий лингвист И. Фридрих – один из крупнейших современных знатоков древневосточных языков.

На русском языке памятники финикийской литературы были впервые изданы в 1903 году Б.А. Тураевым. Почетное место в мировом финикиеведении занимают труды российских и советских ученых, прежде всего Б.А. Тураева, И.Н. Винникова, М.Л. Гельцера и И.Ш. Шифмана. Немало времени и сил уделяет популяризации забытой финикийской культуры Ю.Б. Циркин.

4.2. Санхунйатон, неведомый историк

Финикийцев часто упрекали в том, что они старательно умалчивали о себе, не оставив даже – в отличие от соседей, израильтян, – собственных исторических хроник. Об этом народе мы узнаем в основном из летописей, составленных другими. Финикийцев представляют перед судом истории лишь их соперники, а то и враги – египтяне, ассирийцы, евреи, греки, римляне.

Некоторые исследователи делали поспешные выводы, предполагая, что финикийцы с недоверием относились к слову, запечатленному в письменных знаках… и не оставили после себя никаких литературных произведений. Они были обывателями, грубыми дельцами, капиталистами и не питали никакой склонности к словесному искусству.

В 1836 году немецкий теолог Фридрих Вагенфельд попытался развеять предубеждение, сложившееся о древних жителях Ливана. Он издал сочинения финикийского историка Санхунйатона, о которым знали лишь по скудным упоминаниям у позднеантичных авторов.

В «Истории» Санхунйатона якобы собрано все, что было известно о финикийском народе в эпоху Троянской войны, то есть в середине ХIII века до нашей эры. Появление из тьмы веков, как Deus ex machine, неведомого летописца вызвало волнение среди профессоров древней истории. Внимание к его трудам и доверие к ним подогревались еще и тем, что имя Санхунйатона уже было известно по трудам церковного писателя и епископа Евсевия, жившего в IV веке в Кесарии (Палестина). Теперь пришел черед говорить самому Санхунйатону.

Интерес к открытию Вагенфельда был так велик, что о нем заговорили в газетах. Какое-то время древними финикийцами – народом иной цивилизации – увлекались так же рьяно, как четверть века назад – инопланетянами. Отголоски той моды – роман Гюс-тава Флобера «Саламбо» (1862), посвященный финикийскому Карфагену («Восточная сказка навевает на меня порывами, овевая смутным ароматом, от которого ширится душа», – признавался Флобер), и повесть немецкого прозаика Вильгельма Раабе «Абу Тельфан» (1867), герой которого, заперев дверь, украдкой листает «книгу тайн» – сочинения Санхунйатона.

Однако в разгар увлечения финикийскими древностями произошло неожиданное – раскрылся подлог. Немецкий историк и теолог Фридрих Карл Моверс доказал, что манускрипт Санхунйа-тона – это от первой до последней строчки фальшивка. Вагенфельд был разоблачен. «Первооткрыватель финикийских древностей» закончил жизнь редактором бульварной газеты и пьяницей. «Ученый, который сочинил на отличном греческом языке восточную историю, приписанную им фиктивному Санхунйатону, мог бы легко и с меньшими издержками приобрести репутацию солидного эллиниста» (пер. Е.М.Лысенко), – удивлялся французский историк Марк Блок.

Между тем мода на Финикию прошла, а надежда отыскать подлинные документы, относящиеся к ее истории Финикии, почти угасла. В настоящее время ученые считают, что подлинник «Истории» Санхунйатона уже никогда не будет найден и нам остается, как прежде, черпать все сведения о финикийцах – этом исчезнувшем народе – лишь из еврейских и греческих источников. Их скрупулезным изучением и занимались ученые.

Уже в 1841 году Фридрих Карл Моверс опубликовал первую книгу своего четырехтомного труда «Финикийцы». В нем он собрал из сочинений античных и библейских авторов все, что сообщалось о Финикии, а также истолковал приведенные цитаты. С этого времени началось строго научное изучение этой страны и ее культуры.

Особый интерес вызывали упомянутые отрывки из Евсевия. В 1858 году, незадолго до своей ливанской экспедиции, Эрнест Ренан, размышляя об их подлинности, восклицал: «Немного проблем в области семитологии и древней истории вообще имеют больше важности, чем этот вопрос».

В 1903 году тогда еще приват-доцент Санкт-Петербургского университета Б.А. Тураев собрал и перевел на русский язык все известные отрывки из грекоязычных авторов, в которых цитировались финикийские писатели, и издал книгу под названием «Остатки финикийской литературы». Тексты он снабдил обширными комментариями (в одном случае комментарий в три раза превышает оригинальный текст). Книга Б.А. Тураева отчасти не потеряла своей научной ценности по сей день. Несколько лет назад его сочинения были переизданы, хотя теперь сами требуют определенного научного комментария. Ведь исследования Финикии за минувшее столетие продвинулись далеко вперед.

После открытия угаритских записей, выполненных жившим в ХIV веке до нашей эры писцом Илимильку, никто уже не сомневается в том, что в ХII или ХI веке до нашей эры в Беруте жил финикиец по имени Санхунйатон, который изложил верования финикийского народа и основные вехи его истории. Очевидно, его сочинение хранилось в главном храме этого города и считалось «словом божьим» – приписывалось непосредственно богу-изобретателю письма Таавту. Нечто подобное могло существовать и в других финикийских городах.

Однако до нас не дошло ни одного произведения Санхунйа-тона, хотя он был писателем известным и разносторонним. Сан-хунйатон «был человеком великой учености и тщательности, желая всячески знать начало всего, от которого произошло все» (пер. Б.А. Тураева) – так отзывался о нем Филон Библский – грекоя-зычный писатель I – II веков нашей эры.

О самом Филоне также мало что известно. Мы даже не знаем, был ли он греком, проживавшим в Библе, или финикийцем, писавшим по-гречески. Он написал десятки книг, в том числе «Финикийскую историю» в девяти (или восьми) книгах. Однако они, очевидно, не пользовались особой популярностью. До нас дошли только разрозненные цитаты из первого тома «Истории», повествовавшего о мифологии финикийцев.

Они сохранились лишь в сочинении Евсевия Кесарийского «Приготовление к Евангелию», обличавшего пагубность языческой веры. Цитируя Филона, Евсевий, «отец церковной истории», пытался показать читателю мерзостность и безбожность язычества. Его задача облегчалась тем, что сам Филон видел в богах обожествленных людей. Филон даже предуведомлял своих читателей, «что наиболее древние из варваров, особенно финикийцы и египтяне… считали величайшими богами тех, которые изобрели что-либо необходимое для жизни или как-нибудь облагодетельствовали народы».

Можно л ишь предпол агать, что «История», н апи санн ая Фил он ом, напоминала исторические труды египтянина Манефона, вавилонянина Бероса или же «Иудейские древности» Иосифа Флавия.

В основе «Финикийской истории» Филона лежали сочинения Санхунйатона. Он обратился к ним, «движимый горячим желанием знать историю финикийцев». Греческие же источники, считал Филон, «противоречивы и составлены… скорее в виде полемики, чем правды». Долгое время в науке считалось, что Филон выдумал Сан-хунйатона, чтобы придать своему сочинению больший авторитет. Однако теперь это мнение отвергнуто.

В существовании исторической традиции у финикийцев уже нет сомнений. Все народы стремятся сохранить память о каких-то важных событиях. Финикийцы не отличались в этом от других.

Уже к началу ХХ века ученые, опираясь на накопленный опыт изучения древневосточных культур, уверенно признавали, что у финикийцев имелись свои летописи. «Хроники финикиян велись в городах при храмах, а может быть при дворах, – писал Б.А. Тура-ев, – местами это простые списки царей с годами, местами – повествования о событиях. Вероятно, оригинал имел характер повествовательный в стиле вавилонской хроники и Книги Царств… В основу их положен так называемый религиозный прагматизм – освещение исторических фактов с точки зрения верности религии. Подобное же направление существовало в эти поздние эпохи и в других восточных литературах».

Так, в древнееврейском обществе на основе подобных священных преданий впоследствии была составлена Библия. Начало изложения финикийской истории по Санхунйатону также напоминает первые строки Библии: «Началом всего был Воздух, мрачный и подобный ветру, или дуновение мрачного воздуха, и мутный мрачный Хаос; они были безграничны, и в продолжение многих веков не имели конца» (пер. Б.А. Тураева).

Очевидно, у финикийцев существовало своего рода священное писание – собрание мифов и исторических преданий. Его записывали псевдоиероглифами – тайнописью, доступной лишь посвященным, и хранили в специальной комнате в храме. Это писание включало те же разделы, что и Ветхий Завет: собрание мифов («Бытие»), исторические хроники, речи пророков. «И иудейско-из-раильская, и финикийская словесность развивались в рамках общей литературной системы и, несомненно, общего литературного процесса», – подчеркивал Ю.Б. Циркин.

Вообще говоря, в последние десятилетия постоянно возникает вопрос о влиянии финикийской литературы на Книгу книг – Библию. Мы уже не раз подчеркивали культурное превосходство финикийцев на рубеже I тысячелетия до нашей эры над израильскими племенами, захватившими Ханаан. Последние, в частности, усвоили финикийский линейный алфавит. «Но это значит, – делал вывод И.Ш. Шифман на страницах книги «Ветхий Завет и его мир», – что в Иудее и Израиле имела хождение и читалась финикийская литература. Многие особенности ветхозаветного стиля – лаконичность, точность, отсутствие внешней орнаментировки и экспрессии – сложились, по всей видимости, под влиянием финикийской прозы, какою она предстает перед нами из составленных на финикийском языке надписей исторического содержания».

К сожалению, собственно исторические части книги Санхунйа-тона не сохранились. Некоторые представления о тирских летописях дают лишь выписки, сделанные Иосифом Флавием, правда, не из них, а из цитировавших их эллинистических писателей – Менандра Эфесского и Дия, живших около II века до нашей эры и писавших на греческом языке. В сохранившихся отрывках идет речь о царствовании Хирама и мятеже Элулая. Кроме того, приводятся списки царей, наследовавших Хираму, и списки судей, правивших Тиром незадолго до прихода персов.

Итак, фальшивое и подлинное разделено. Сейчас ученые больше спорят о том, когда именно жил Санхунйатон. В сохранившихся цитатах самого финикийского историка есть некоторые подсказки. Так, он упоминает железо и способы его обработки, появившиеся лишь в конце II тысячелетия до нашей эры: «От них произошли два брата, которые открыли железо и изобрели его обработку… Крон приготовил из железа серп и копье» (I, 11, 18). В другом месте он говорит о царствовании одного из финикийских богов над Африкой, Сицилией и западными землями. А это было возможно только после первого этапа финикийской колонизации.

Немецкий историк Отто Айсфельдт отмечал, что имя Санхунй-атона, как и имя угаритского писца Илимильку, по праву могло бы находиться в известном библейском списке мудрецов: «И была мудрость Соломона выше мудрости всех сынов востока и всей мудрости Египтян. Он был мудрее всех людей, мудрее и Ефана Езрахитянина, и Емана, и Халкола, и Дарды, сыновей Махола» (3 Цар. 4,30 – 31).

Сочинения Санхунйатона содержали историю финикийского народа и излагали его верования. В первой книге говорилось о происхождении мира и богов, о борьбе различных поколений богов, а во второй книге – о деяниях «молодых богов».

В Финикии – стране, раздробленной на множество городов-государств, так и не сложилось единой мифологии. Существовало несколько ее версий. Все финикийцы почитали одних и тех же богов, хотя в разных городах бытовали различные рассказы о них. Как полагают современные историки, Санхунйатон придерживался библской, тирской и отчасти берутской традиций.

В то же время финикийцы всегда ощущали свое этническое единство. Поэтому история всей Финикии не могла не появиться у этого народа. Вероятно, Санхунйатон переходил к изложению земной истории в своей третьей книге. Его труд мог напоминать произведения греческих логографов – например, жившего в VI веке до нашей эры Гекатея, – соединявших описание мифической древности с конкретной земной историей и доводивших ее вплоть до современности.

Еще меньше мы знаем о другом финикийском авторе доэлли-нистической эпохи: его звали Мох, или Малх. Его имя упоминает Иосиф Флавий; на него ссылается философ Дамаский, «последний официальный представитель языческой науки» (Б.А. Тураев). Мох был известен античному читателю как философ, мудрец и автор космогоний. По словам греческого философа Секста Эмпирика, учение об атомах, из которых состоит все сущее, создано задолго до Демокрита, которого мы считаем его основоположником, и подлинным творцом атомистической теории был финикиец Мох.

Вероятнее всего, Мох тоже написал историю, в которой сначала изложил сидонскую версию возникновения мира, затем рассказал о богах и, наконец, остановился на событиях земной истории. По Стра-бону, Мох жил до Троянской войны, однако это означает лишь, что он жил очень давно. Труды Санхунйатона и Моха позволяют говорить о наличии в Финикии своей оригинальной историографии.

У финикийцев существовала также довольно обширная и разнообразная философская литература. Диоген Лаэртский в своей книге «О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов» упоминает некоторых финикийских писателей. Среди них – стоик Боэф, автор книг «О судьбе» и «О природе», называвший сущностью бога круг неподвижных звезд; Антипатр Тирский, автор книги «О мире», считавший, что весь мир есть живое существо, и стоик Аполлоний Тирский.

Наконец, уроженцем кипрского города Кития, где проживали финикийцы, был основатель стоической школы – Зенон. По легенде, в тридцать лет он «плыл из Финикии в Пирей с грузом пурпура и потерпел кораблекрушение» (пер.М.Л. Гаспарова). Добравшись до Афин, он решительно переменил жизнь и стал, несмотря на насмешки (его звали «финикийчиком»), учиться философии. Впоследствии он говорил: «Как хорошо, что Удача сама толкает нас в философию!»

Со временем афиняне полюбили Зенона и оказали ему почет. «Они даже вручили ему ключ от городских стен и удостоили его золотого венка и медной статуи». Соотечественники тоже почитали его – и в Китии, и в Сидоне.

Жил он просто и не по-эллински бережливо. Любил ученые споры, склонен был к тонким рассуждениям. «Чтобы овладеть науками, – говорил он, – самое нежелательное – это самомнение, а самое надобное – это время». Нужно приучить ум к извлечению пользы. «Кто умеет хорошо выслушать совет и воспользоваться им, более достоин похвалы, чем тот, кто все соображает сам». Был он закален и неприхотлив, пищу ел сырую, а плащ носил тонкий. Диоген Лаэртский приводит следующие стихи о нем:

Ни ледяная зима, ни льющийся дождь бесконечныйНе укрощают его, ни зной, ни жало болезней,Ни многолюдные праздники духа его не расслабят:Ночью и днем прилежит он душой к обретению знанья.

Среди поэтов, родившихся в Финикии, нельзя не вспомнить Ан-типатра Сидонского (170 – 100 гг. до н.э.), писавшего на греческом языке. От него сохранилось около ста эпиграмм. Он считается основателем так называемой «финикийской школы» грекоязычных поэтов. К ней причисляют живших в I веке до нашей эры Мелеагра и Филодема – уроженцев сирийской Гадары. Мелеагр долгое время жил в Тире, в то же время всегда ощущая себя «гражданином мира», что «вскормлен божественным Тиром и почвой священной Гадары» (пер. Л.В. Блуменау).

К сожалению, финикийская литература погибла почти вся целиком.

4.3. Полцарства за капельку сока!

Мы познакомились с финикийцами-купцами, финикийцами-философами, финикийцами-историками, но они были еще и мастерами на все руки. Достаточно лишь назвать «пурпур» и «стекло» – два прославленных товара древности, которыми была знаменита Финикия. Пусть в их изобретении участвовали умельцы других городов и стран, для античного человека оба эти товара были финикийскими. Действительно, в городах Финикии было налажено широкое производство того и другого, а местные мастера внесли в технологию важные новшества.

По легенде, финикийцы первыми открыли пурпур – чудесную краску, напоминавшую пламя. Не обошлось тут без помощи богов. Сам бог Мель-карт в сопровождении нимфы Тир прогуливался по берегу моря. Его собака случайно разгрызла валявшуюся на берегу раковину мурекса, и тут же ее морда стала пурпурно-кровавой. Удивленная необычной яркостью цвета, нимфа попросила бога подарить ей ту же краску для платья. Мелькарт не мог отказать своей возлюбленной и начал собирать для нее раковины. Одежда нимфы тоже стала удивительно красивой.

Отныне, говорит предание, люди добывали со дна моря эти чудесные раковины и раскладывали их на берегу. На солнце моллюски гнили, а раковины раскрывались. В каждой из них оставалась капелька сока – всего одна капля очень дорогой краски.

Пурпур – это естественный краситель, добываемый из трех видов морских улиток. Он выделяется железами этих животных. Улитка мурекс трункулюс выделяет красный пурпур, а улитки мурекс бран-дарис и пурпура хемастома – фиолетовый пурпур. На пляжах Сайды можно и сегодня найти подобных улиток. Местные мальчишки готовы за бесценок показать иностранцам, как с их помощью окрасить шерстяную ткань в пурпурный цвет.

Улитка мурекс трункулюс выделяет красный пурпур

Промышленный способ получения пурпура, не в пример преданию и советам мальчишек, был сложен. Его описание можно найти в «Естественной истории» Плиния Старшего. Сперва требовалось наловить достаточное количество морских моллюсков. Ловили их на мясную приманку с помощью снастей, напоминавших верши. Раковины пойманных моллюсков вскрывали, извлекая оттуда их тельца. Они содержат желтоватый секрет – из него и приготавливают краситель. Чтобы добыть этот сок, тельца моллюсков давили в каменных ступах. В полученную смесь добавляли соль в качестве консерванта. Три дня смесь отстаивалась. Потом ее десять дней вываривали на медленном огне в металлических котлах. Наконец, краситель готов; он выглядел желтоватым, но ткани, окрашенные им, после сушки на солнце приобретали характерную пурпурную окраску. Цвет менялся под воздействием солнечных лучей.

Искусные финикийские мастера, варьируя способы обработки красителя и его состав, а также прибегая к повторному окрашиванию тканей, получали самые разные оттенки. Овечью шерсть красили до того, как приготавливали из нее пряжу. Окрашивали и привозные ткани – египетское полотно, а позднее китайский шелк.

Цвет пурпура, по словам римского архитектора и инженера Вит-рувия, зависел от того, в какой части Средиземного моря была поймана пурпурная раковина. Так, у берегов Галлии и Понта (часть побережья Малой Азии) пурпур – черный (или темный), в северозападной части моря – синеватый, на востоке и западе – фиолетовый, на юге – красный.

В Финикии производство пурпура процветало. Правда, первыми научились окрашивать ткани в пурпур все-таки жители Угари-та – города, где ханаанеи жили вперемежку с амореями и хурри-тами. Позднее секрет пурпура узнали жители Тира. Возможно, им выдали его «народы моря», разграбившие разрушенный Угарит и его окрестности около 1200 года до нашей эры.

В начале I тысячелетия до нашей эры главными центрами пурпурной промышленности стали Тир и Сидон. Изготовление пурпура являлось самым прибыльным промыслом Финикии. Особой популярностью во всем Средиземноморье пользовались ткани из Тира. «Тирийский пурпур считается безусловно самым красивым из всех, – писал Страбон. – Ловля раковин багрянки производится поблизости, и все прочее, что необходимо для крашения, легко доступно». Размах древнего производства выдают его сохранившиеся отходы.

Так, в окрестностях Сайды в 1864 году была найдена огромная груда раковин, оставшихся от пурпуроносных моллюсков. Эта рукотворная стена простиралась на 120 метров; ее высота достигала восьми метров! По оценкам исследователей, здесь содержится свыше 200 тысяч кубических метров раковин.

Впоследствии финикийские мореплаватели специально пускались на поиски в Средиземном море новых отмелей, где водились эти моллюски. В принципе добыча пурпура никогда не была монополией финикийских городов. В Риме перерабатывалось такое множество раковин, писал немецкий зоолог Альфред Брем, что из них постепенно накопилась целая гора, названная Монте-Тестацео.

Особая же популярность финикийского пурпура объяснялась его качеством, умением местных мастеров добиваться необычных оттенков – от красного и розового до лилового и фиолетового, – а также развитием в Финикии ткацкого ремесла. Особым спросом пользовались тонкие шерстяные ткани, окрашенные в пурпурный цвет.

Однако производство пурпура было каторжным трудом. Ныряльщикам приходилось погружаться на дно моря и, рискуя жизнью, собирать раковины. А какой тяжелый, удушливый смрад стоял в мастерских! Здешние работники ходили по отбросам, спали среди отбросов, тут же заболевали и умирали. Античные авторы не раз жаловались на зловоние, исходившее от мастерских, где ткани красили в пурпур. «Многочисленные красильные заведения делают город неприятным для жизни в нем», – сетовал Страбон. Из-за отвратительного запаха приходилось красить ткани на улице. Красильни располагались неподалеку от берега моря, в стороне от жилых кварталов.

Впрочем, сами финикийцы по этому поводу могли бы философски заметить: «Деньги не пахнут». Эти зловонные, – какими они казались ремесленникам и чужестранным гостям, – пурпурные ткани приносили купцам баснословную прибыль. Ведь качество их было очень высоким. Их можно было стирать и подолгу носить – краска не линяла и не выгорала на солнце.

По преданию, Александр Великий нашел в Сузах, во дворце персидского царя, десять тонн пурпурных тканей, изготовленных почти два столетия назад и ничуть не вылинявших с тех пор. Ткани эти были куплены за 130 талантов (один талант равнялся тогда 34 или 41 килограмму драгоценных металлов).

Такая цена на пурпурную ткань объяснялась ее высокой себестоимостью и дефицитом красителя. Из одного килограмма красителя-сырца после выпаривания оставалось всего 60 граммов красящего вещества. А для окраски одного килограмма шерсти требовалось примерно 200 граммов пурпурной краски, то есть более трех килограммов красителя-сырца. Остается добавить, что тельце моллюска весит лишь несколько граммов и содержит ничтожно малое количество секрета. Для получения одного фунта красителя добывали около 60 тысяч улиток. Вот почему пурпурные ткани, в отличие от финикийского стекла, всегда оставались предметами роскоши, доступными лишь отдельным счастливцам.

Тирский пурпур был буквально на вес золота. Цена его со временем лишь росла. Так, в начале нашей эры, во время правления императора Августа, килограмм шерсти, дважды окрашенной в пурпурный цвет, стоил примерно 2 тысячи денариев, да и самая дешевая ткань стоила 200 денариев. При императоре Диоклетиане в 301 году нашей эры тирская пурпурная шерсть высшего качества поднялась в цене до 50 тысяч денариев, а цена на фунт пурпурного шелка достигала 150 тысяч денариев. Огромная сумма!

Если прибегнуть к пересчету на современную валюту, то, по оценке Хорста Кленгеля, фунт шелка, окрашенного в пурпурный цвет, стоил 28 тысяч долларов. Конечно, шелк, привозимый из Китая, был самой дорогой тканью, продававшейся тирскими красильщиками. Дешевле были и крашеная шерсть (ее привозили обычно из Сирии), и виссон – тонкое полотно, доставленное из Египта. Однако стоимость их все равно была высока.

Одежда из пурпура издавна являлась привилегией царей и императоров, жрецов и сановников. В пурпур облачались сенаторы Рима и богачи Востока. Пурпурная ткань всегда была знаком отличия, символом верховной власти.

В Ветхом Завете не раз упоминаются пурпурные одежды: «Пусть сделают священные одежды Аарону, брату твоему… Пусть они возьмут золота, голубой и пурпуровой и червленой шерсти и виссона» (Исх. 28,4 – 5), «пурпуровых одежд, которые были на царях Мадиамских» (Суд. 8, 26), «одежда на н их – гиацинт и пурпур» (Иер. 10, 9), «и Мардохей вышел от царя… в мантии виссонной и пурпуровой» (Есф. 8, 15).

Пурпурные ткани использовали для украшения храмов и дворцов: «И очистят жертвенник от пепла и накроют его одеждою пур-пуровою… И возьмут пурпуровую одежду, и покроют умывальник и подножия его» (Чис. 4,13 – 14), «И сделал завесу (в Иерусалимском храме. – А.В.) из яхонтовой, пурпуровой и багряной ткани» (2 Пар. 3, 14).

Пурпур упоминали в своих произведениях многие римские и греческие авторы. Плиний говорил о модах на цвет пурпура в Риме. Гораций высмеивал в своей сатире богатого выскочку, который ради тщеславия велел стирать со стола пурпурными платками. «Жалкое чванство богатства!» Чтобы обрисовать очередного объекта своей сатиры, Гораций мельком замечает:

Вот Приск, например, то по три он перстняНосит, бывало, то явится с голою левой рукою.То ежечасно меняет свой пурпур…»(Пер. М. Дмитриева)

Овидий в «Науке любви» даже советует модницам умерить свои аппетиты: «Не хочу дорогих отороченных тканей, не хочу шерстяных одеяний, крашенных багрянцем тирских моллюсков. Ибо и за более низкую цену можно иметь так много одежд различных расцветок».

Слава пурпурных тканей не померкла даже в Средние века. Еще Карл Великий импортировал подобные ткани.

Кстати, пурпур служил не только для окрашивания тканей, но и для приготовления косметики, особых чернил, а также краски пур-пурисс, используемой живописцами. В ее состав, помимо пурпура, входила диатомовая земля – микроскопические кремневые панцири одноклеточных диатомовых водорослей, а еще глина, зерна кварца и шпата.

Плиний Старший приводит следующий рецепт использования этой краски: «Живописцы, накладывая сначала сандик (ярко-красная краска. – А.В.), затем нанося на него пурпурисс, смешанный с яйцом, достигают яркости миния (киноварь. – А.В.). Если они предпочитают добиться яркости пурпура, то накладывают сначала лазурь, затем наносят на нее пурпурисс, смешанный с яйцом» (пер. Г.А. Тароняна).

…В наши дни добыча пурпура давно прекратилась. Его научились изготавливать искусственным путем. Получается даже лучше, чем у финикийцев, но это никак не умаляет их заслуг. Ведь они сумели изготовить краситель, не имея понятия ни о каких химических формулах и законах.

В настоящее время в Ливане мало что напоминает о финикийском промысле пурпура. Большую часть скопившихся когда-то ракушек – отходов производства красильщиков – давно смыло море. Лишь в Сайде осталась груда раковин.

4.4. В умелых руках песок превращается в золото

Стекло тоже научились делать первыми не финикийцы, но они внесли важные новшества в технологию его производства. В Финикии это ремесло достигло совершенства. Стеклянные изделия местных мастеров пользовались огромным спросом. Античные авторы были даже убеждены, что стекло изобрели финикийцы, и эта ошибка является весьма показательной.

На самом деле все начиналось в Месопотамии и Египте. Еще в IV тысячелетии до нашей эры египтяне научились изготавливать глазурь, которая близка по своему составу к древнему стеклу. Из песка, золы растений, селитры и мела они получали мутное, непрозрачное стекло, а потом формовали из него небольшие сосуды, которые пользовались большим спросом.

Самые ранние образцы настоящего стекла – бусы и другие украшения – появляются в Египте около 2500 года до нашей эры. Стеклянные сосуды – маленькие чаши – известны в северной Месопотамии и Египте примерно с 1500 года до нашей эры. С этого времени начинается широкое производство этого материала.

Стеклоделие в Месопотамии переживает настоящий расцвет. Сохранились клинописные таблички, в которых описывается процесс изготовления стекла. Готовое стекло сверкало различными оттенками, но не было прозрачным. В начале I тысячелетия до нашей эры, очевидно, там же, в Месопотамии, научились изготавливать полые предметы из стекла. В Египте в ХVI – ХIII веках до нашей эры также изготавливали стекло высокого качества.

Финикийцы использовали опыт, накопленный мастерами Месопотамии и Египта, и вскоре стали играть ведущую роль. Временный упадок, переживаемый ведущими державами Древнего Востока в начале I тысячелетия до нашей эры, помог финикийцам завоевать рынок.

Начиналось же все от бедности. Финикия была обделена полезными ископаемыми. Немного глинозема – и все. Только лес, камень, песок и морская вода. Казалось бы, нет никакой возможности развивать свою промышленность. Можно лишь перепродавать купленное у соседей. Однако финикийцы сумели наладить производство товаров, которые пользовались необычайным спросом повсюду. Из ракушек они добывали ценную краску; из песка стали делать… стекло.

В горном Ливане песок богат кварцем. А кварц представляет собой кристаллическую модификацию диоксида кремния (кремнезема); это же вещество является важнейшим компонентом стекла. Обычное оконное стекло со держит бол ее 70 процентов кремнезема, а свинцовое – около 60 процентов.

Особенно славился своим качеством песок, который добывали у подножия горы Кармел. По словам Плиния Старшего, там «есть болото, которое называется Кандебия». Отсюда вытекает река Бел. Она «илиста, с глубоким дном, песчинки в ней можно увидеть только при отливе моря; перекатываемые волнами и таким образом очищаясь от грязи, они начинают сверкать. Считают, что тогда они и затягиваются морской едкостью… Это пространство берега составляет не больше пятисот шагов, и только оно в течение многих веков было источником для производства стекла». Тацит в своей «Истории» тоже упоминает, что в устье реки Бел «добывают песок, из которого, если варить его с содой, получается стекло; место это совсем небольшое, но, сколько ни берут песка, запасы его не иссякают» (пер. Г.С. Кнабе).

Финикийские стеклянные вазы, найденные в Тире

Проверив эти рассказы, археологи выяснили, что в песке реки Бел содержится 14,5 – 18 процентов извести (карбоната кальция), 3,6 – 5,3 процента глинозема (оксида алюминия) и около 1,5 процента углекислого магния. Из смеси этого песка с содой получается прочное стекло.

Итак, финикийцы брали обычный песок, которым была богата их страна, и смешивали его с гидрокарбонатом натрия – питьевой содой. Ее добывали в египетских содовых озерах или же получали из золы, оставшейся после сгорания водорослей и степной травы. Добавляли к этой смеси щелочноземельный компонент – известняк, мрамор или мел, – а затем нагревали все это примерно до 700 – 800 градусов. Так возникала пузыристая, вязкая, быстро застывавшая масса, из которой изготавливали стеклянный бисер или, например, выдували изящные, прозрачные сосуды.

Финикийцы не довольствовались простым подражанием египтянам. Со временем, проявив невероятную выдумку и упорство, они научились изготавливать прозрачную стекловидную массу. Можно только гадать, сколько времени и труда им это стоило.

Первыми в Финикии занялись стеклоделием жители Сидона. Случилось это сравнительно поздно – в VIII веке до нашей эры. К тому времени почти тысячу лет на рынках господствовали египетские поставщики.

Впрочем, Плиний Старший приписывает изобретение стекла именно финикийцам – экипажу одного судна. Оно якобы шло из Египта с грузом соды. В районе Акко моряки причалили к берегу, чтобы пообедать. Однако рядом не удалось найти ни одного камня, на который можно было бы поставить котел. Тогда кто-то взял с корабля несколько кусков соды. Когда же они «расплавились от огня, смешавшись с песком на берегу», то «потекли прозрачные ручьи новой жидкости, – таким было происхождение стекла». Многие считают эту историю выдумкой. Однако, по мнению ряда исследователей, в ней нет ничего невероятного – разве что место указано неверно. Произойти она могла близ горы Кармел, да и время изобретения стекла точно неизвестно.

Поначалу финикийцы изготавливали из стекла покрытые орнаментом сосуды, украшения и безделушки. Со временем они разнообразили производственный процесс и стали получать стекло различных сортов – от темного и мутного до бесцветного и прозрачного. Они умели придавать прозрачному стеклу любой цвет; оно не мутнело от этого.

По своему составу это стекло было близко современному, но отличалось соотношением компонентов. Тогда оно содержало больше щелочи и оксида железа, меньше кремнезема и извести. Это снижало температуру плавления, но ухудшало качество. Состав финикийского стекла был примерно следующим: 60 – 70 процентов кремнезема, 14 – 20 процентов соды, 5 – 10 процентов извести и различных оксидов металла. В некоторых стеклах, особенно непрозрачных красных, обнаружено много свинца.

Спрос рождал предложение. В крупнейших городах Финикии – Тире и Сидоне – выросли стекольные заводы. Со временем цены на стекло снизились, и оно превратилось из предмета роскоши в античный ширпотреб. Если библейский Иов приравнивал стекло к золоту, говоря, что мудрость не оплатить ни золотом, ни стеклом (Иов. 28, 17), то со временем стеклянная посуда потеснила и металлическую, и керамическую. Финикийцы наводнили все Средиземноморье стеклянными сосудами и бутылками, бисером и плиткой.

Свой наивысший расцвет это ремесло переживает уже в римскую эпоху, когда, вероятно, в Сидоне открыли способ выдувания стекла. Случилось это в I веке до нашей эры. Славились умением выдувать стекло также мастера Беруты и Сарепты. В Риме и Галлии это ремесло тоже получило широкое распространение, поскольку туда переселилось немало специалистов из Сидона.

Сохранилось несколько сосудов из дутого стекла, помеченных знаком мастера Энниона из Сидона, работавшего в Италии в начале или середине I века нашей эры. Долгое время эти сосуды считались самыми ранними образцами. Однако в 1970 году при раскопках в Иерусалиме был обнаружен склад с литыми и дутыми стеклянными сосудами. Они были изготовлены в 50 – 40 годах до нашей эры. Очевидно, дутье стекла появилось в Финикии несколько раньше.

По словам Плиния Старшего, в Сидоне придумали даже зеркала. Они были в основном круглыми, выпуклыми (их также изготавливали из дутого стекла), с тонкой металлической подкладкой из олова или свинца. Вставляли их в металлическую рамку. Подобные зеркала изготавливали вплоть до ХVI века, когда венецианцы изобрели оловянно-ртутную амальгаму.

Именно знаменитая венецианская мануфактура продолжила традиции сидонских мастеров. В Средние века ее успехи привели к упадку спроса на ливанское стекло. И все же даже в эпоху крестовых походов стекло, произведенное в Тире или Сидоне, пользовалось большим спросом.

В наши дни остатки стекловаренных печей, построенных в римскую или византийскую эпоху, еще можно встретить на побережье между современными городами Сур (Тир) и Сайда. В Сарепте море, отступив от берега, обнажило остатки древних печей. Среди развалин древнего Тира руины печей отыскали археологи. Стекло, оставшееся в печах, приятного зеленоватого цвета, довольно чистое, но не прозрачное.

4.5. Что породила роскошь?

Скажем несколько слов и о других финикийских мастерах, изготавливавших фигурки из слоновой кости, сосуды из золота, бронзы или серебра, резную деревянную мебель, темно-красные керамические вазы, чаши, ожерелья, браслеты, оружие.

Еще Гомер славил искусные безделицы из металла, изготовленные мастерами Финикии. Чаши из драгоценных металлов, нередко украшенные финикийскими надписями, обнаруживают в различных уголках Средиземноморья. Их вид примечателен. Они демонстрируют популярные мотивы самых разных культур того времени, причудливо смешивая их. Так, на финикийской серебряной чаше VII века до нашей эры, найденной на Кипре, – ее диаметр всего 20 сантиметров, – изображено множество человеческих фигурок. Это – ассирийские, греческие и египетские солдаты, штурмующие стены города; египтяне, срубающие деревья эгейскими двойными топорами. Рядом виднеются египетские боги, крылатые скарабеи, стилизованная финикийская пальма. Такие же красивые, многофигурные финикийские чаши найдены в Италии. Их художе ственные достоинства точно оценил Дональд Харден: «Во всех этих чашах проявляется удивительное чувство композиции финикийских художников. Хотя на бордюрах изображено множество деталей, они совершенно не теснят друг друга». Обращает на себя внимание обилие египетских мотивов в произведениях финикийских художников. Подобные мотивы достаточно рано начинают восприниматься как свои собственные. Так, еще в бронзовом веке финикийские мастера вырезают из слоновой кости изделия, напоминающие египетские. На пластинках из этого материала изображают сфинксов, цветы лотоса, женщин в египетских париках, атрибуты египетских божеств.

Эти бронзовые женские фигурки работы финикийских мастеров найдены в Алеппо, Баальбеке и Хомсе

Эта работа финикийского мастера, найденная во дворце ассирийских царей в Калахе, напоминает работы египетских умельцев. Пластина вырезана из слоновой кости

Финикийские штемпельные печати часто изготавливаются в форме скарабеев. Их вырезают из сердолика и других камней, оправляют в кольца, подвешивают к ожерельям или браслетам. Штемпельные печати к началу I тысячелетия до нашей эры постепенно вытеснили цилиндрические, поскольку оставлять с их помощью оттиск можно было не только на глине – самом распространенном когда-то письменном материале Передней Азии, – но и на других материалах. В Финикии эти печати напоминают произведения египетского искусства не только своей формой, но и сюжетами изображений.

В этом нет ничего случайного. Само положение Финикии и особенно успехи местных купцов делали эту страну посредником между культурами Египта, Месопотамии, Малой Азии, Эгейского региона и Западного Средиземноморья. Финикия соединяла Восток и Запад, Север и Юг, заимствовала у них все лучшее и синтезировала свое оригинальное искусство, в котором составляли одно целое египетские, ассирийские, греческие черты.

Подводя итоги, можно сказать, что к финикийским ремесленникам и купцам как нельзя лучше относится фраза, столь популярная у социологов в начале прошлого века: «Великие состояния возникали за счет удовлетворения самых изысканных потребностей». Экономическая история Финикии неожиданно заставляет вспомнить фразу немецкого экономиста Вернера Зом-барта: «Роскошь породила капитализм».

Корова с теленком – шедевр финикийского искусства. Слоновая кость

Финикийский сфинкс. Мегиддо (слоновая кость, XIII в. до н.э.)

5. ВРЕМЯ СВОИХ КОЛОНИЙ

5.1. Путь в бескрайнее море

Что такое Финикия? Клочок земли. Россыпь песка. Груда скал. Западня, из которой как будто не выбраться. Почти со всех сторон света сюда приходят армии, чтобы разграбить финикийские города. Лишь одна дорога свободна от врагов – дорога на запад. Морская дорога. Она уходит вдаль, в бесконечность. По краям ее – на берегах и островах – много пустующих земель, где можно строить новые города, с прибытком торговать, не бояться ни египетского царя, ни ассирийского.

И когда у финикийцев появились быстролетные корабли, они отрядами и общинами стали покидать родину и переселяться в заморские страны. Там они основывали свои колонии, поскольку их небольшая страна не могла прокормить их. Большинство финикийских колонистов выезжало из города Тира. Каждое новое бедствие, постигавшее родину, порождало новую волну эмиграции. По словам Квинта Курция Руфа, земледельцы Финикии, «измученные частыми землетрясениями… были вынуждены с оружием в руках искать для себя новых колоний на чужбине» – искать счастья за пределами родины.

Где бедствия, там и бедность. Где бедность, там неизбывная беда. От нее бегут хоть на край света. На рубеже I тысячелетия до нашей эры в Финикии усиливается имущественное неравенство. Обстановка внутри крошечных городов-государств обостряется. Ни один из них не способен ни навести у себя порядок, ни объединить страну. Их правители – особенно цари Тира – могут лишь ослабить напряжение среди подданных. Они отправляют разоренных сограждан в заморские колонии, опасаясь их волнений, тем более что им приходилось страшиться и восстания рабов.

Время начала колонизации – ХII век до нашей эры – отнюдь не случайно. В более ранний период почти вся морская торговля находилась в руках критян и ахейцев. После гибели микенского общества торговля между Востоком и Западом оказалась в руках финикийцев. В эпоху великого переселения «народов моря» их страна в основном избежала разрушения.

Теперь конкуренции можно было еще долго не опасаться. Ослабев в конце Нового царства, Египет почти на 500 лет перестал быть морской державой. Угарит был разрушен. «Народы моря» участвовали в морской торговле, но без особого успеха. При таких благоприятных условиях финикийцы стали создавать торговые фактории и колонии на берегах Средиземного моря. Первые из них появились на Кипре в ХII веке до нашей эры. В том же столетии, ориентировочно в 1101 году до нашей эры, возникла первая колония финикийцев в Северной Африке – город Утика, расположенный к северо-западу от современного города Туниса.

В ХII – ХI веках до нашей эры финикийцы обустраивают свои колонии вдоль всего побережья Средиземного моря: в Малой Азии, на Кипре и Родосе, в Греции и Египте, на Мальте и Сицилии. Финикийцы основали колонии в самых известных гаванях Средиземного моря: в Кадисе (Испания), Валетте (Мальта), Би-зерте (Тунис), Кальяри (Сардиния), Палермо (Сицилия). Около 1100 года до нашей эры финикийские купцы поселились на Родосе. В это же время они обосновались на богатом золотом и железом Фасосе, на Фере, Кифере, Крите и Мелосе, а, возможно, и во Фракии.

Мелос, по сообщению Стефана Византийского, даже в своем названии хранил память о своих первооткрывателях: «Финикийцы были его первыми жителями; тогда остров именовался Библис, поскольку они прибыли из Библа». Действительно, этот островок поначалу называли Мимблис, и название это может происходить от слова Биб-лис. Затем Мимблис стал Мималлисом и, наконец, Мелосом.

В то время острова Эгейского моря значительно отставали в своем развитии от финикийских городов-государств. Здесь финикийцы могли не опасаться конкуренции со стороны местных торговцев. Совсем иначе протекала колонизация к юго-западу от метрополии. Здесь на пути финикийских купцов лежал Египет – страна, на побережье которой совсем нелегко было основать свои торговые фактории. Египтяне не позволяли приезжим купцам хозяйничать в их стране. Им приходилось снимать жилье и повиноваться египетским законам.

Впрочем, финикийцы соглашались и на такие условия. По словам Геродота, со временем в Мемфисе даже образовался «тирский квартал». В нем был воздвигнут и храм «чужеземной Афродиты», то есть Астарты. Кроме того, финикийскую керамику находят в различных уголках Нильской дельты – там, где, вероятно, разгружались корабли финикийцев или располагались их склады. Конечно, финикийские торговцы в Египте не играли особой роли. Их колонии процветали только в слаборазвитых странах, а Египет к таковым не относился.

Более знамениты были другие африканские колонии финикийцев, о которых сообщал в своей «Югуртинской войне» римский историк Саллюстий: «Впоследствии финикияне, одни – чтобы уменьшить численность населения на родине, другие – стремясь к господству, побудив простой народ и других людей, жадных до переворотов, основали на морском побережье Гиппон, Гадрумет, Лепту и другие города, и те, вскоре значительно усилившись, стали для своих городов-основателей одни оплотом, другие украшением» (пер. В.О. Горенштейна).

В материковой Италии, где греки впоследствии основали множество колоний – «Великую Грецию», – тоже никогда не было финикийских поселений, но торговые контакты финикийцев с жителями Италии были довольно тесными. Вероятно, поселение финикийцев имелось даже в Риме.

Так, финикийцы стали наследниками критских и микенских купцов и мореходов. Их города и торговые фактории превратились в крупнейшие пункты сбыта сирийских и ассирийских товаров, продукции Вавилонии и Египта.

Именно финикийцы приобщили к культуре дорийских греков – грубых мужланов, разрушивших микенские города. Финикийцы обучили их мореплаванию и привили им вкус к роскоши, за которую те расплачивались металлом и белокурыми, голубоглазыми рабынями.

Позднее ученики бросили вызов учителям. Уже в VIII веке до нашей эры, судя по археологическим данным, начинают проявлять активность греческие купцы. К этому времени «золотой век» Финикии был уже позади. Страна страдала от притеснений со стороны ассирийских царей.

Пока же до этого времени было далеко. Процветание Финикии только начиналось. И «золотой век» лишь забрезжил – еще не воссиял. Не снаряжая армии, не высылая в дальние страны целый флот, финикийцы постепенно подчинили своей власти все Средиземноморье, полагаясь лишь на хитроумие отдельных корабельщиков.

Финикийцев часто сравнивают с греками. Обе страны были политически раздроблены и состояли из отдельных городов-государств; обе были морскими державами и колонизовали побережье Средиземного моря. Однако финикийская колонизация принципиально отличалась от греческой. Между Тиром и его колониями существовала неразрывная связь. Последние составляли часть Тир-ской державы. Греческие же колонии были чаще всего независимы от метрополий.

Иначе финикийцы выбирали и место для поселения. Они не продвигались вглубь чужой для них страны, не стремились к территориальному завоеванию. Владевшие полоской земли на родине, они и на чужбине довольствовались таким же клочком суши. Они лишь возводили города на берегу бухт, удобных для их кораблей, укрепляли свои поселения и начинали торговать с туземцами. Так берега Средиземного моря покрылись финикийскими факториями.

А бескрайняя даль воды, все открывавшаяся перед ними, звала их вперед. Финикийцы не ограничились средиземноморским миром. Они вышли за Гибралтарский пролив и проложили морскую дорогу на север – к Британским островам. Плавали они и на юг – вдоль атлантического берега Африки, хотя эта акватория не нравилась им из-за сильных приливов и бурного нрава. Впервые в истории человечества финикийцы совершили плавание вокруг Африки, пройдя от Красного моря до Гибралтара. Они осмеливались заплывать даже в глубь Атлантического океана, удаляясь от берегов. Известно, что финикийцы побывали на Азорских и, очевидно, Канарских островах.

Возможно, что именно у финикийцев греки заимствовали идею Мирового океана. Ведь те плавали во «внешнее море» – в Атлантический океан. «Думается, – развивал эту мысль Ю.Б. Циркин, – что плавания финикийцев и испано-финикийцев по океану, где они не могли найти ни противолежащего берега, ни конца, ни начала, и породили мысль о текущей в себя реке, за которой находится царство смерти».

На ближнем берегу этой реки, в преддверии царства смерти, финикийцы деловито обживались и обустраивали свои колонии. Согласно Плинию Старшему, самая первая колония тирийцев в Западном Средиземноморье была создана за Гибралтаром на африканском берегу при впадении реки Ликс (современный Луккус) в Атлантический океан. Однако это поселение находилось в стороне от торговых путей, ведущих в Южную Испанию. Следующее место для колонии было выбрано более удачно: на юге Пиренейского полуострова возник город Гадес (современный Кадис). Так финикийцы впервые в истории пришли с крайнего востока Средиземноморья на крайний запад. Морским путем можно было добраться из Тира в Гадес примерно за два с половиной месяца. Путь этот был полон опасностей.

Только вдумайтесь: жители ничтожно малой страны – пятнышка на берегу Средиземного моря – сумели покорить почти все его побережье и все его острова, везде обустроив колонии, и с той же легкостью выбрались за его пределы. Жители пары скалистых островков снаряжали экспедиции, которым могли лишь завидовать их соседи, царившие над огромными странами. В крохотных, как скорлупки, судах они смело пускались в любую часть Средиземного моря и даже в Атлантический океан, а ведь в то время, когда они лишь отправлялись в плавание к побережью Испании или Ливии, Средиземное море было известно им и их современникам хуже, чем нам поверхность Луны. Берега моря и его проливы населяли чудовища, воспетые Гомером, – циклопы, сциллы, харибды… Пускаясь в плавание, финикийцы не знали ни протяженности моря, ни его глубины, ни опасностей, ожидающих их. Они плыли вперед наудачу, положась на нее, как никто из современных им народов. И удача пришла к ним.

Конечно, и корабельщики со временем набирались опыта, и плыть они старались вдоль берега от одной базы к другой, да и немало лет прошло, пока, обживая незнакомые берега, они добрались до южной оконечности Испании, но ведь кто-то – решительный и смелый – плыл этим маршрутом первый раз, кто-то отважился искать счастья на чужбине, не надеясь на помощь многочисленной армии! И кто-то платил за это по самому большому счету – жизнью. Мы не знаем в подробностях историю колонизации Средиземного моря, но можем предположить, что множество людей погибло в его волнах, прежде чем судоходство в его акватории (а она охватывает два с половиной миллиона квадратных километров) стало надежным.

Ради чего гибли эти люди? Ради голой наживы? Вряд ли финикийцы – этот талантливый во всех отношениях народ – с упрямством идиотов пускались в путь, думая только о том, чтобы после нескольких лет отчаянных приключений и бедствий продать товар чуть выгоднее, чем их прямые конкуренты. Не только расчет гнал их вперед, но и самые разные чувства: любовь к странствиям, одолевавшая еще их предков – аравийских бедуинов, любопытство, жажда новизны, азарт, тяга к приключениям, авантюрам, рискованным опытам. Потомки степных номад превратились в морских кочевников. Когда же оказалось, что эти странствия с лихвой окупались, потому что в любой незнакомой стране можно было выгодно выменять золото или серебро, олово или медь, тогда и романтика понемногу уступила место коммерческому расчету.

В последние десятилетия не раз обсуждалась возможность плавания финикийцев даже в Америку. «Очень часто делались попытки доказать пребывание финикиян в Америке, – писал Ричард Хен-ниг. – Так, например, 16 октября 1869 года близ Ла-Файетта были якобы найдены древнефиникийские надписи, а в 1874 году такие же надписи были найдены в Параибе (Бразилия)… В 1869 году у реки Онондаги (штат Нью-Йорк) якобы была обнаружена в земле огромная статуя с сильно стертой финикийской надписью. Все эти сообщения оказались недостоверными». Подобные подделки появлялись и впоследствии. Например, в 1940 году некий Уолтер Стронг нашел «не более и не менее как 400 (!) камней с финикийскими письменами».

Конечно, какой-нибудь финикийский корабль, миновавший Гибралтар, мог быть – во время шторма или из-за поломки – отнесен далеко на запад и по случайности достичь Америки. Вероятно, экипаж этого корабля, в конце концов, ждала гибель. Если кому-то из моряков и суждено было, претерпев муки голода и жажды, – а финикийцы, часто делавшие остановки в пути, старались не брать с собой запасы продовольствия и воды, – наконец, добраться до Америки, то обессиленные, полумертвые моряки становились легкой добычей воинственных индейцев – или жертвой рокового случая. Однако у археологов нет ни малейших доказательств того, что финикийцы совершали регулярные плавания к берегам Америки или поддерживали торговые отношения с индейцами. Никаких фактов, подтверждающих это, нет.

Колонии, созданные финикийцами, сохраняли связь с метрополией и платили ей дань. Находясь на чужбине, финикийцы хранили верность не только родным богам, но и родному языку. Не менее прочными были узы хозяйственных интересов, связывавшие колонию с метрополией. Длительная изоляция непременно привела бы к гибели колонии.

Впрочем, взаимоотношения между метрополиями и их колониями подчас складывались драматично. Колонии стремились стать самостоятельными государствами. Метрополия же всячески сдерживала развитие колоний, добиваясь, чтобы те занимались лишь торговлей с окрестными жителями, а не устанавливали отношения с другими державами. Однако такой покорности было уже не добиться. Постепенно все большая часть прибыли оставалась у них. Порой они отказывались платить дань. Тогда приходилось отправлять войска, чтобы силой оружия принудить своих недавних земляков к повиновению. Так, по сообщению Иосифа Флавия, при тир-ском царе Хираме I была предпринята карательная экспедиция против африканского города Утика (или кипрского города Китий, как предлагают читать эту фразу современные историки). Заметим, что греки никогда не занимались разграблением своих собственных колоний. Когда же ничто не могло удержать колонию от разрыва с метрополией, то последней оставалось только искать новые рынки сбыта и основывать новые поселения.

Величайшей колонией финикийцев и их величайшим соперником в торговле стал город Карфаген в Северной Африке, основанный в IХ веке до нашей эры. Долгое время карфагенские власти ежегодно направляли посольство в Тир и уплачивали десятину главному храму метрополии. Эти отношения имели отчетливый религиозный подтекст. Жители африканской колонии не столько платили дань Финикии, сколько воздавали должное богам родной земли, оберегавшим их в далекой стране.

Со временем Карфаген начал доминировать в Западном Средиземноморье. Карфагеняне сами стали основывать колонии в Испании, Северной Африке и на атлантическом побережье Африки. Иногда это были укрепленные гавани, в которых торговали с местным населением; иногда – купеческие кварталы в местных городах.

Культурное влияние финикийцев (и карфагенян) в средиземноморских странах было очень велико. Жители стран, на побережье которых финикийцы создавали свои колонии, перенимали у них секреты ремесел. Население Северной Африки вслед за пришлыми колонистами стало выращивать оливковые деревья и виноград. Финикийский язык превратился в «лингва франка» – международный язык купцов – во всем Средиземноморье. «Золотой век» Финикии еще долго бросал свой отсвет на все соседние и заморские страны.

5.2. Под солнцем Кипра, на медных рудниках

По мнению Сабатино Москати, финикийцы уже во II тысячелетии до нашей эры основали свои торговые фактории на Кипре. С начала I тысячелетия до нашей эры, как показали раскопки, проведенные В.Карагеоргисом, значительная часть Кипра, прежде захваченного «народами моря», принадлежала финикийцам. Здесь располагались важнейшие колонии Тира и Сидона. Кипр стал промежуточной стоянкой финикийских кораблей.

Финикия была промышленной страной. Ее мастерским требовались все новые поставки сырья – особенно нужна была медь. Ливанские горы были ей бедны, а вот на Кипре имелись обширные залежи медной руды. На склонах гор в центре острова еще и поныне видны целые холмы шлаков, оставшиеся от древних разработок руды.

Медь на острове добывали еще до прихода финикийцев. Так, среди амарнских писем найдено послание кипрского царя фараону: «Смотри, мой брат, я направил тебе пятьсот талантов меди… и я пришлю тебе (впредь) столько меди, сколько захочешь».

Фрагмент финикийской серебряной чаши из Амата (Кипр). Диаметр – 18,7см. На внешнем фризе чаши изображены египетские, греческие и ассирийские воины, штурмующие финикийский город; на внутреннем фризе изображены египетские божества, VII в. до н.э.

Таким образом, цари Тира и Сидона были не первыми и не последними, кто направлялся на Кипр за медью. Для них она была жизненно важна. Они основали на Кипре не менее пяти городов, в окрестностях которых добывали медь или из гаваней которых ее вывозили в метрополию. Важнейшим финикийским центром на Кипре был портовый город Ки-тий (Китион). Медь здесь выплавляли еще в начале ХIII века до нашей эры – задолго до появления тирийцев.

Постепенно финикийские города на Кипре – Тамасс, Идалий, Амат – все больше напоминали родину. Здесь строились храмы финикийских богов. Здесь правили цари с нарочито финикийскими именами: Баал-мильк, Осбаал, Баалрам. Самый знаменитый уроженец Кития – философ Зенон, основатель стоицизма, тоже наверняка был финикийцем. Во всяком случае, судя по сохранившемуся бюсту, Зенон был наделен отчетливыми семитскими чертами.

В одном отношении Кипр представлял собой исключение среди финикийских колоний. Только здесь финикийцы владели обширными земельными владениями. Обычно они стремились не обременять себя сельскохозяйственными заботами. Ведь эти занятия, как выразился немецкий историк Герхард Херм, «противоречили их представлениям о рациональности».

Отношения между финикийцами и кипрскими колониями не всегда были теплыми. В конце VIII века до нашей эры тирский царь Элулай даже совершил поход на Кипр, чтобы подавить восстание, вспыхнувшее в Китии. Это возмутило ассирийцев, владевших в то время Финикией. Они решили покарать своевольных подданных, скорых на войны.

В ХVII веке в Лар-наке – городе, лежащем на месте Кит-тия, – были найдены несколько надписей. Именно с них началась история дешифровки финикийской письменности. В 1750 году способ их прочтения предложил Джон Суинтон, хранитель архива Оксфордского университета. Впрочем, если бы не близкое родство финикийского языка с древнееврейским, дешифровка не произошла бы так быстро, ибо даже в наши дни количество известных нам текстов на финикийском языке сравнительно невелико. Вскоре после этого аббат Бартелеми опубликовал в Париже собственные результаты дешифровки, основанные на обозначениях на монетах и двуязычных надписях – греческой и финикийской, – найденных на Мальте.

Кипро – финикийская чаша. В центре традиционный египетский мотив: «Фараон побивает своих врагов». На внутреннем фризе изображены сфинксы, в лапах которых трепещут враги. На внешнем фризе изображены воины, сражающиеся со львами и драконами (месопотамский мотив). Чаша напоминает также работы греческих мастеров

5.3. Есть страна, зажатая между двумя столпами…

Один из маршрутов финикийцев вел их на север Эгеиды, возможно, даже в Черное море. На унылом и диком острове Фасос финикийцы отыскали железную руду и начали разрабатывать ее месторождение. Геродот, посетивший Фасос в V веке до нашей эры, нашел, правда, лишь следы рудника, обустроенного колонистами – к тому времени их вытеснили греки. Историк писал, что в поисках металла финикийцы разрыли здесь целую гору.

Появление этого рудника, как и других подобных ему, знаменовало новую эпоху в истории человечества – железный век. Финикийские мастера начинают обрабатывать железо вскоре после вторжения «народов моря». Если в бронзовом веке железо было дороже золота и серебра и из него изготавливали культовые статуэтки и украшения, то теперь оно перестало быть предметом роскоши. Из него мастерили орудия труда: мотыги, серпы, лемеха плуга. Стоимость железа резко упала. Уже в Х веке до нашей эры две трети орудий и украшений в Восточном Средиземноморье изготавливают из железа. В VI веке до нашей эры железо будет стоить в Вавилоне вдвое меньше, чем бронза. С появлением железных орудий расширится площадь обрабатываемых земель; в горных районах станут прокладывать каналы, пробивая железными орудиями скальные породы; в степных районах и горах начнется рытье колодцев, что расширит область оседлого поселения людей.

Этот финикийский амулет найден при раскопках в Испании

Поблизости от рудника финикийцы возвели храм Мелькарта. Очевидно, при нем проживали купцы из Тира. В то время любого чужеземца подстерегали опасности. Его могли ограбить, убить или продать в рабство. Храм же считался священным местом. Мало кто решался нарушить его неприкосновенность и бросить вызов богам. В минуту опасности купцы укрывались в храме; за это и платили его жрецам сторицей – приносили им богатые дары и отдавали десятую часть дохода.

Именно здесь, на Фасосе и других островах Эгейского моря, финикийцы узнали о том, что где-то далеко – там, где заходит солнце, а море зажато между двумя скалами, вознесшимися как столпы, – лежит удивительная страна. Кому удается побывать там, – а случается это редко, – тот привозит олово и серебро, ведь люди, населившие ту страну, не знают настоящей цены металлам.

Путь туда труден. Страна лежит на краю света, и за ней простирается безбрежный океан. Даже божья власть не распространяется на нее – так она далека. Недаром библейский пророк Иона собрался бежать от Господа в эту страну вместо того, чтобы проповедовать истинную веру ассирийцам.

Туда, в эту даль, на Пиренейский полуостров, и добрались финикийцы. Они завязали дружбу с местным населением – иберами. Те, правда, вовсе не походили на дикарей и не раздаривали металлы, а продавали их. После этого финикийцы ехали с покупками «в Грецию, Азию и другие страны, получая большой доход, и занимались такой торговлей долгое время» (Диодор).

Позднее финикийцы продавали жителям Испании керамику, в частности, амфоры, оливковое масло, ювелирные изделия и обработанную слоновую кость. Финикийские амфоры, кстати, заметно отличались от греческих: они были биконическими, то есть сужались не только кверху, но и книзу, образуя острие. В конце IV века до нашей эры дно амфор стало заканчиваться заостренным выступом. Ее легко можно было воткнуть в землю или вставить в отверстие, предусмотренное на полке или полу.

Древнейшей и важнейшей финикийской колонией на Пиренейском полуострове был город Гадир, что на пуническом языке означает «огороженное место» или «крепость». Город этот больше известен под своим латинским названием – Гадес. Что касается даты его основания, то, писал Ю.Б.Циркин на страницах своей книги «Финикийская культура в Испании», нет причин сомневаться «в традиционной, восходящей к местным преданиям датировке основания Гадеса в ХII веке до нашей эры», приблизительно в 1104 году. По преданию, финикийцы дважды приносили жертвы богам, выбирая место для будущего города, но оба раза боги отвергали приношение. Лишь третий раз, остановившись у небольших островков возле побережья, они дождались благоприятных знамений.

Впрочем, еще до основания Гадеса финикийцы бывали в Испании. Со временем на ее южном побережье появились другие финикийские колонии – Малага (Малака), Секси, Абдера. Время их основания трудно определить. Предположительно, они возникли в IХ – VI веках до нашей эры. Обычно эти поселения, как и города в Финикии, лежали на островах в устьях рек, холмах близ них или же скалах, вдававшихся в море. Расстояние между поселениями составляло от 800 метров до 4 километров. Первоначально они были якорными стоянками. Люди, жившие здесь, занимались не только торговлей, но и земледелием и животноводством. При раскопках археологи часто находят здесь кости животных.

Сеть поселений, созданных финикийцами в Южной Испании, оказала огромное влияние на культуру жителей Пиренейского полуострова. Они перенимали многие обычаи финикийцев: поклонялись их богам, хоронили умерших по финикийскому образцу.

В VIII веке до нашей эры на юге Испании возникло царство Тар-тесс – первое государственное образование в Европе за пределами Греции и Италии. Находясь в удобном месте, на границе Средиземного моря и Атлантического океана, Тартесс связывал средиземноморские страны с атлантической Европой. Позднее жители Тартесса попытались завоевать Гадес. Однако финикийцы сумели отбить нападение и отстоять независимость. Этому способствовало удобное положение города.

Гадес, как и Тир, находился на острове, отделенном от материка узким проливом. Остров был длиной около 20 километров и шириной не более километра. Он словно рассекал бухту, в которой расположился. На острове имелся источник питьевой воды, поэтому в случае войны с местными племенами город был готов выдержать осаду. Со временем остров соединился с материком, но некоторые районы древнего города и его некрополи исчезли под водой.

Город лежал в западной части острова, а на другой его половине – примерно в 15 километрах от города – располагался храм Мель-карта, по преданию, возведенный за 70 лет до строительства Гадеса. Храм был каменным; сверху его покрыли кедровыми досками, привезенными из Финикии. Внутри храма не было никаких изображений божества. Здесь стояли лишь бронзовые алтари Мелькарта, на которых горело негасимое пламя. Имелась здесь и «гробница» этого бога, а также различные атрибуты, связанные с его именем. Двор перед храмом окружала стена. Здесь же высились два бронзовых столба, покрытые надписями, которые никто не мог прочитать уже в римскую эпоху. Возле храма находился источник пресной воды.

Жрецы храма ходили босиком, облачившись в белые льняные одежды и не подпоясывали их. Головы их были обриты. Они давали обет безбрачия. Женщины вообще не допускались в святилище.

Очевидно, храм Мелькарта, подобно Парфенону, был также хранилищем городской казны. Здесь находились и дары верующих.

По преданию, когда флот, снаряженный царем Тартесса, стал осаждать город Гадес, на стороне его жителей выступил сам бог Мелькарт. Вмиг к тартессийским кораблям протянулись лучи, подобные солнечным, и от их жара корабли воспламенились и погибли.

Дома в Гадесе были многоэтажными, а улицы узкими. Основными строительными материалами были речная галька, известковый туф, сланцы и глина. Фундамент сооружали из крупных камней. Нижние ряды стен выкладывали из камня, верхние – из сырцового кирпича. Методы строительства были те же, что и на роди не, например, камень клали в два ряда, а промежуток заполняли глиной. Ряды камней выкладывали так, чтобы швы в соседних рядах не совпадали. Это укрепляло стену.

Золотые финикийские украшения, найденные в Испании

Жители Гадеса вряд ли занимались земледелием – уж слишком малы были их владения. Как пишет Страбон, даже для проведения собраний им приходилось отправляться в соседнюю Асту, поскольку в своем родном городе не было для этого места. Сказанное, впрочем, относится уже к римской эпохе, но вряд ли раньше положение дел было иным.

Излюбленным занятием испанских финикийцев было рыболовство, а также приготовление особой рыбной приправы – гарума.

В конце VII – начале VI века до нашей эры финикийцы, поселившиеся в Южной Испании, столкнулись с новой угрозой. Здесь попытались закрепиться их конкуренты – греки. Опасность была столь велика, что жители Гадеса, не надеясь, видимо, на свои силы, обратились за помощью к карфагенянам. Впрочем, последних они тоже боялись и не желали допускать их к торговле металлами. В решающий момент они попросту закрыли ворота перед отрядом карфагенян. Тех не смутил такой поворот дела. Они взяли штурмом город, пригласивший их отразить восстание. Точную дату этого события установить невозможно. Судя по разрушениям, выявленным во время археологических раскопок, город Гадес пережил нападение врагов в VI веке до нашей эры.

Захватив Гадес, карфагеняне запретили кому-либо плавать через Гибралтарский пролив. Недаром в 474 году до нашей эры греческий поэт Пиндар жаловался, что теперь уж нельзя отправляться за Столпы Геракла в «недоступное море». Вскоре после этого карфагеняне покорили распавшуюся Тартессийскую державу и окончательно обосновались на Пиренейском полуострове. К 348 году до нашей эры вся Южная и значительная часть Юго-Восточной Испании оказалась под их властью. А ведь было время, и сам Карфаген был скромным поселением финикийцев – колонией, как гласит легенда, уместившейся на шкуре быка.

5.4. Карфаген Тирский

Важным опорным пунктом финикийцев на пути в Испанию стала Сицилия. Очень рано они создали там свои торговые фактории. В конце II – начале I тысячелетия до нашей эры они появились в Сардинии и Северной Африке.

Однако самой важной финикийской колонией на западе стал Карфаген. Город этот расположился в глубине Тунисского залива. Финикийские мореходы давно облюбовали это место. Во время своих плаваний в Испанию они регулярно заходили сюда, укрываясь от непогоды, и даже устроили здесь небольшое святилище. Но только в 825 или 823 году до нашей эры (называется и другая дата – 814/813 годы) здесь был заложен новый большой город.

В то время, после смерти Мутона, царя Тира, власть наследовали его взрослая дочь Элисса и малолетний сын Пигмалион (Пу-мийатон). Когда тот подрос, то приказал убить мужа сестры, который фактически правил городом, а сама Элисса, узнав о случившемся, решила бежать куда глаза глядят. Она собрала самых знатных горожан и при их содействии снарядила ночью флот.

После долгого плавания, пополнив свои ряды жителями Кипра, где корабли делали остановку, Элисса и верные ей люди прибыли к берегам Северной Африки – туда, где собирались начать новую жизнь и основать новый город.

Легенда гласит, что Элисса подружилась с обитателями этой местности – ливийцами. Они обрадовались прибытию чужеземцев, готовых меняться с ними товарами. Увидев их радость, Элис-са обратилась с просьбой к ливийскому царю. Мои спутники утомлены долгим плаванием, сказала она. Им надо собраться с силами, прежде чем отправиться в путь. Чтобы им было где отдохнуть, она готова купить участок, который можно было бы покрыть шкурой быка. Царь посмеялся над этой просьбой, потому что не мог себе представить, как такое количество людей может уместиться на таком небольшом участке. Однако Элисса перехитрила его. Ночью она приказала разрезать шкуру на мелкие полоски и покрыла ими большую площадь. Наутро изумленный ливийский царь вынужден был отдать Элиссе всю эту территорию.

Так что величайший финикийский город был основан мятежниками, бежавшими из родной страны. Позднее жители Карфагена строже и последовательнее, чем жители Тира или Сидона, придерживались старинных финикийских традиций. Если жители метрополии охотно перенимали египетские, ассирийские, персидские традиции, то карфагеняне боролись за «чистоту нравов» и «заветы отцов», а потому с неколебимым упорством продолжали приносить своему богу человеческие жертвы.

Основание Карфагена знаменует новую эпоху в истории Финикии. Применительно к истории Европы это событие сопоставимо с основанием Соединенных Штатов Америки. Пройдет несколько столетий, и скромное поселение – колония финикийцев – превратится в могущественную империю, которая будет диктовать свою волю метрополии. Впрочем, этому способствовали и драматичные события, происходившие в конце VI века до нашей эры на родине финикийцев. Именно тогда Тир, Библ, Сидон и Берута навсегда потеряли независимость.

Возникший на холме Бирса – очень хорошем естественном укреплении – и прилегающем к нему морском берегу небольшой поселок был назван Новым городом (по-финикийски Картхадашт; по-гречески Кархедон; в русской литературе обычно употребляется название Карфаген, происходящее от латинской формы этого названия Carthago), или, если хотите, Нью-Тиром. Город рос быстро. Беглецы трудились не покладая рук.

Всюду работа кипит у тирийцев: стены возводят,Города строят оплот и катят камни рукамиИль для домов выбирают места, бороздой их обводят,Дно углубляют в порту, а там основанья театраПрочные быстро кладут иль из скал высекают огромныхМножество мощных колонн – украшенье будущей сцены(пер. С.А. Ошерова)

– так представлял себе строительство Карфагена римский поэт Вергилий.

Руины Карфагена

Образцы карфагенской керамики

После смерти царицы Элиссы карфагеняне упразднили монархию, и Карфаген стал республикой, правда, олигархической. Историки называют форму организации карфагенского общества полисом, поскольку верховной властью в нем обладал гражданский коллектив. Однако эта форма не похожа на традиционный греческий полис.

Постепенно Карфаген рос. Его удобное положение привлекало к нему многих людей. Сюда ехали не только финикийцы, но и греки, италики, этруски. Со временем карфагеняне построили искусственный порт. Там кораблям было удобнее укрываться от непогоды, чем в естественной гавани. Порт состоял из двух частей, соединенных между собой узким каналом. В одной его части, имевшей форму круга, располагались боевые корабли. В другую – прямоугольную часть – заходили торговые суда. Внутри военного порта был насыпан искусственный остров; там находилась база командующего флотом. Город покрылся многочисленными верфями и судоремонтными мастерскими, где работали государственные и частные рабы. Так Карфаген стал одним из крупнейших портовых городов своего времени. Пассажиры кораблей, прибывавших сюда, видели впереди лес мачт со свернутыми парусами.

Теперь Карфаген и сам начал основывать колонии в западной части Средиземного моря. Первой такой колонией стал остров Ибица, лежащий недалеко от Испании и покоренный в 654 – 653 годах до нашей эры. На Ибице был хороший порт. Здесь было удобно отражать нападения греков и других конкурентов.

Археологические исследования показали, что карфагеняне после распада Тирской державы часто силой заставляли финикийские города Сицилии, Сардинии, Мальты, Северной Африки, Испании и Балеарских островов подчиниться их власти. С этого момента судьба восточных финикийцев разошлась с судьбой западных. Так в западной части Средиземного моря возникла Карфагенская держава.

Впрочем, отношения между Карфагеном и метрополией и в дальнейшем оставались дружественными. Когда в 525 году до нашей эры персидский царь Камбиз, в чью державу входила в то время Финикия, задумал покорить Карфаген, финикийские города отказались поддержать его и не передали свой флот, без поддержки которого было бессмысленно вести войну против морской империи, в какую превратился тогда Карфаген.

5.5. Откуда вино у греков?

В начале I тысячелетия до нашей эры на Кипре появились греческие колонии. В некоторых городах Кипра греки и финикийцы жили по соседству. Вероятно, именно там, на Кипре, греки познакомились с финикийскими мифами и полюбили их. Сюжеты восточных легенд пополнили их мифологию. Некоторые боги и герои Греции стали удивительно похожи на финикийских богов.

Историки отмечают, что особенно сильно финикийское влияние ощущается в образах и культах Афродиты и Геракла, которого греки уже в VI веке до нашей эры отождествили с богом Мелькар-том. Финикийский бог Адонис также превратился в греческого героя. Основателем знаменитого греческого города Фивы сами греки считали финикийца Кадма, а матерью греческого бога виноделия Диониса – дочь Кадма, Семелу.

По-видимому, греки научились искусству виноделия у финикийцев. Вино для греков поначалу было экзотическим напитком. А вот ханаанейские жрецы любили пить вино до тех пор, пока не заслышат голоса богов и не впадут в экстаз. В принципе Дионис с его оргиастическим культом всегда оставался немного чужим для греков. Они редко отождествляли себя с неистовым Дионисом, готовым приказать своим спутницам – менадам – растерзать любого человека, проявившего непочтительность к нему. Подобные поступки были похожи, скорее, на древнейший обряд человеческих жертвоприношений. Сам Дионис напоминал восточных богов – Таммуза и Адониса, погибающих и воскресающих вновь.

У финикийцев же бытовала легенда о том, как было открыто вино: «Около города Тир жил один очень гостеприимный пас тух. Однажды к его хижине подошел юноша и попросил приюта. В благодарность за гостеприимство он предложил хозяину свое угощение. Из принесенного им меха он налил в чашу красивый напиток цвета пурпура и с улыбкой предложил пастуху выпить его. Когда же тот осушил чашу, то пришел в неописуемый восторг, ведь эта жидкость услаждает не только вкус, но и обоняние, а будучи холодной, согревает желудок. И юноша ответил, что это – кровь винограда. И был этот юноша богом, которого греки зовут Дионисом, а финикийцы – Шадрапой. Так люди научились изготавливать вино. В Тире в честь этого события ежегодно справляется великолепный праздник, во время которого люди пьют много вина».

Афродита: «секс – символ» доклассической эпохи и «роковая богиня» классической Греции

А вот что говорят греческие и финикийские легенды об основании Фив. Некогда в Тире правил царь Агенор. У него была красавица дочь – Европа. Ее увидел верховный бог и, влюбившись в нее, похитил. С тех пор она жила на Крите, где ее сыновья стали царями. Отец Европы ничего об этом не знал и горевал о потере дочери. Наконец, он решил послать на ее поиски своих сыновей. Один из них, Кадм, прибыл в Грецию и, не найдя сестры и боясь отцовского гнева, задумал остаться в этой стране. Обратившись за советом к Дельфийскому оракулу, он получил от него повеление основать город в том месте, где ляжет корова с лунным знаком на боку – белым кругом. Однажды, увидев такую корову, он долго следовал за ней, пока в Беотии – области Центральной Греции – корова не легла на землю. Кадм понял, что это божественное знамение. Вознеся благодарность Аполлону, он опустился на колени, поцеловал землю и призвал благословение богов. В этом месте он основал город Фивы. Он долго и счастливо царствовал в семивратных Фивах и стал одним из могущественных царей Греции.

И греки, и финикийцы, и римляне считали Фивы тирской колонией. Во время раскопок в Фивах были найдены восточные цилиндрические печати ХIV – ХIII веков до нашей эры. Само имя Кадм – не греческое, а финикийское, и означает «восток». Павсаний в своем «Описании Эллады» рассказывал, что некогда в Грецию прибыл из Тира финикиец Кадм со своими спутниками и основал здесь поселение Кадмея, вокруг которого позже вырос город Фивы. Произошло это во II тысячелетии до нашей эры.

Впоследствии Фивы стали одним из самых знаменитых городов Греции. По преданию, именно здесь родились Геракл, Антигона и Эдип. Итак, с одной стороны, если верить Гомеру и Геродоту, Финикию населяли мошенники и кознодеи, а, с другой стороны, греки многим обязаны финикийцам. Чем объяснить такое противоречие?

Когда в ХII веке до нашей эры в Микенскую Грецию вторглись дорийцы, они встретили здесь культуру, которая во многом превосходила их собственную. Жившие здесь ахейцы умели читать и писать, строить корабли и купольные сооружения. Захватчики же, пожалуй, даже не понимали, зачем все это нужно. Они были настоящими варварами, и только их потомкам суждено было приобщиться к культуре и усвоить ее.

Пока счет вели лишь потерям. Забыты были «линейное письмо Б», каменное строительство, дальние морские плавания… Захватчики воистину были «людьми дремучими»; они ничего не знали ни о пирамидах и сфинксах Египта, ни о городах благословенного Ханаана. Когда же до них стали долетать слухи о дальних странах, об их чудесах и обычаях, то удивлению не было предела. Казалось, в этих странах жили волшебники, которые все умели и всему могли научить других людей. Очевидно, и греки, жившие в Микенах, тоже учились чему-то у заморских кудесников. Это поверье не могло не отразиться в легендах и мифах. Вот из страны далекой и помчался за море Кадм, чтобы поделиться с туземцами своим искусством.

Эти древнейшие представления о Финикии все-таки нашли свое отражение и в «Илиаде», восходящей к давним эпическим традициям: в ее стихах финикийцы – искусные художники и мастера.

Позднее, когда дорийские греки сами стали плавать по Средиземному морю, восхищение превратилось в ревность. Теперь финикийцы из учителей превратились в соперников. Их старались опередить, обогнать, но, куда бы ни прибывали греческие купцы, всюду они заставали финикийцев. Ревность переросла в ненависть. По замечанию Герхарда Херма, распространению антисемитизма в средиземноморских странах предшествовали вековые антифиникийские настроения.

Для нас древние греки настолько же красноречивы, насколько финикийцы немы. Во многом мы знаем финикийскую культуру и историю благодаря словоохотливости греков, составлявших многотомные «Истории» и «Географии». Однако именно греки, наши проводники по лабиринтам финикийских городов, успели возвести на их жителей немало напраслины и раскрасить мир Финикии в неприятные темные цвета. Их инвективы и сетования превратили всех финикийцев в мошенников, насильников, пиратов, жадных до-бытчи ков, пре дателей и л жецов. Стол пы античной ку ль туры – «отец истории» Геродот и «отец поэзии» Гомер – клеймили позором «разбойников финикийцев».Современным историкам пришлось долго реабилитировать этот народ и сетовать, что молодая, энергичная греческая цивилизация вскоре попросту растворила в себе финикийскую культуру.

После завоеваний Александра Македонского греки селились в финикийских городах, где многому учились у исконных жителей. А те, живя бок о бок с греками, перенимали их культуру и обычаи. Теперь финикийцы все чаще говорили по-гречески, забывая свой родной язык. Греческие имена, ставшие модными среди жителей Тира и Сидона, лишь способствовали исчезновению финикийцев. Ученые теряются в догадках, кем были люди, носившие эти имена: поселившимися здесь греками или эллинизированными финикийцами.

Однако сама Греция и в эту эпоху продолжала испытывать финикийское влияние. Купец Зенон, прозванный «финикийчиком», переселился в Афины и там учил всех желающих философии, он стал основателем стоицизма – одного из самых распространенных философских направлений в древности, в котором заметное место занимали финикийские представления о мире.

Финикийцем был и другой великий греческий философ – Фа-лес Милетский (625 – 547 гг. до н.э.). Как писал Диоген Лаэртский, он происходил «из рода Фелидов, а род этот финикийский, знатнейший среди потомков Кадма и Агенора». Теперь ученые понимают, что идея Фалеса о том, что первоначалом всего в природе является Вода.

5.6. Знаменитые плавания

Около 600 года до нашей эры финикийские моряки, отправившись в путь от берегов Красного моря, совершили по поручению фараона Нехо II (610 – 595 гг. до н.э.) – в то время Финикия вновь вошла в состав Египта – плавание вокруг Африки.

Фараон Нехо был одним из самых энергичных царей Египта в I тысячелетии до нашей эры. Он пытался восстановить египетскую власть над Азией вплоть до Евфрата, строил флот на Средиземном и Красном морях, рыл канал, чтобы соединить оба моря и превратить Африку в остров. «Разве у такого решительного государя, – задавался вопросом австрийский историк А.Л. Херен, – не могла возникнуть мысль отдать приказ определить очертания и величину Африканского материка?»

Могла. Но пока все его помыслы поглощал канал. Он пролегал примерно там же, где построен современный Суэцкий канал. Длина канала, по словам Геродота, равнялась четырем дням пути, он был достаточно извилист, а широк настолько, что по нему могли идти «гонимые веслами две триремы рядом; вода в него проведена из Нила». Грандиозная работа унесла множество жизней: «при проведении канала погибло сто двадцать тысяч египтян». Его сооружение близилось к концу, когда фараон был напуган оракулом, возвестившим, что строит он «для варвара», а варварами египтяне называли всех говорящих на чужом им наречии.

Тогда, «остановив рытье канала из Нила в Аравийский залив, – писал Геродот, – он (Нехо. – А.В.) отправил на кораблях финикиян, приказав проплыть назад через Геракловы Столпы (сами финикийцы называли их «Столпами Мелькарта». – А.В.), пока не войдут в Северное море (Средиземное море. – А.В.), а через него – в Египет. Финикияне двинулись из Эритрейского моря (Красного моря. – А.В.), вошли в Южное море (Индийский океан. – А.В.)». Целью их путешествия было открытие морского пути из Красного моря в Средиземное, раз строительство канала потерпело неудачу.

Канал еще будет построен и снабжен шлюзом, но произойдет это лишь в III веке до нашей эры, при царе Птолемее II. Последний раз этот канал ремонтировался в 640 году нашей эры, после арабского завоевания. В VIII веке он окончательно пришел в упадок.

Пока же горстка финикийцев плыла на юг, гонимая жестокой волей фараона. Сам Геродот, любитель исторических басен, не поверил, когда ему поведали об этом путешествии. Высмеивая «вралей», он сообщил одну деталь их рассказа – она, казалось ему, разоблачала их выдумки.

«Рассказывали также, – писал Геродот, – чему я не верю, а другой кто-нибудь, может быть, и поверит, что во время плавания кругом Ливии (так греки называли Африку. – А.В.) финикияне имели солнце с правой стороны». Но именно эта деталь не позволяет ученым сомневаться в правдивости рассказа. Она доказывает, что финикийцы пересекли экватор. Ведь тогда Солнце оказывалось для них вовсе не там, где его привыкли видеть жители Северного полушария.

Продолжая путешествие, финикийцы неизменно двигались вдоль берега. «Когда наступала осень, они, пристав к берегу, засевали землю, в каком бы месте Ливии, плывя, ни находились, и ожидали жатвы, а убрав хлеб, продолжали плавание. Так прошли два года, а на третий год, обойдя Геракловы Столпы, финикияне прибыли в Египет» уже из Средиземного моря.

Другие подробности плавания неизвестны. Геродот не сообщил ни о тропической растительности, ни о больших реках, ни о смене времен года, ни о встречах моряков с африканцами. «Быть может, – задавался вопросом И.Ш. Шифман, – информаторы Геродота – финикияне или египтяне – не захотели поведать ему о том, что видели путешественники, не желая открывать свои коммерческие тайны».

Так, финикийцы задолго до Васко да Гамы совершили подвиг, за который впоследствии португальский адмирал был причислен к сонму самых великих мореплавателей всех времен и народов: они сумели обогнуть Африку морским путем, причем добились этого, используя куда более примитивные технические средства, чем средневековые моряки.

Передвигаясь по Индийскому и Атлантическому океану, как по Средиземному морю, то есть делая небольшие переходы и вновь выбирая для стоянки «типичный пунический пейзаж» – бухту с пологим берегом, – финикийские моряки миновали горы в окрестности мыса Доброй Надежды и поросшее тропическим лесом устье реки Конго, встретили враждебные им негритянские племена, столкнулись с необычными заболеваниями – желтой лихорадкой, малярией и сонной болезнью. История экспедиции финикийцев могла бы читаться как приключенческий роман, но, к сожалению, до нас дошел лишь крайне скупой отчет об этом плавании. Можно лишь гадать, что поведали путешественники фараону Нехо, вернувшись в Египет.

Впоследствии рассказ Геродота чаще вызывал сомнение, чем доверие, и не только в древности, но даже в наше время. Казалось неправдоподобным, что финикийцам с первого раза удался подвиг, для осуществления которого морякам средневековья, начиная с 1291 года, понадобилось около двух веков.

Однако невозможно оспаривать, что хотя бы значительную часть пути финикийцы проделали – добрались до Южного полушария. Само же по себе плавание вокруг Африки (его протяженность составляет более 25 тысяч километров) нельзя считать невозможным, если учесть, что финикийцы неизменно держались вблизи берега и могли постоянно добывать себе пищу и воду. Как подсчитано, первые мореходы, плававшие в Индию и обратно, проходили не меньшее расстояние, в точности следуя всем изгибам береговой линии.

В начале VI века до нашей эры Финикия переживала кризис. Страна утратила господство на море и монополию в торговле металлом. Возместить потери финикийцы пытались освоением новых сырьевых районов. Именно в этот период власти Карфагена решили исследовать берега Атлантического океана и, возможно, основать на них новые колонии. На разведку снаряжаются как минимум две экспедиции; одна плывет на север, другая – на юг.

Около 525 года (по мнению ряда исследователей, около 480 – 450 года до нашей эры) карфагенянин Гимилькон, миновав Столпы Мелькарта, достигает «Страны олова» (Британии), а именно полуострова Корнуэлл. По словам Плиния Старшего, Гимилько-ну надлежало «исследовать внешние границы Европы» и, может быть, найти не только Страну олова, но и Страну янтаря. Необходимость такого путешествия была вызвана происками греков, перекрывших прежние пути поступления олова – древние торговые пути, проложенные по территории Франции.

Путь экспедиции Гимилькона, пустившейся за край земли, был труден. «Тут нет течений ветра, чтобы гнать корабль; ленивая поверхность тихих вод лежит недвижно… Среди пучин растет здесь много водорослей, и не раз, как заросли в лесах, движенью кораблей они препятствуют… Дно морское здесь не очень глубоко, и мелкая вода едва лишь землю покрывает. Не раз встречаются здесь и стаи морских зверей… Мрак одевает воздух, как будто какое одеяние, всегда густой туман нависает над пучиною, и сумрачные дни не разгоняют туч над ними» (пер. С.П. Кондратьева), – таков рассказ о четырехмесячном плавании Гимилькона, приводимый в поэме «Морские берега» латинским поэтом и проконсулом Африки Руфием Фестом Авиеном, жившим около 400 года нашей эры.

Подлинный отчет о плавании Гимилькона не сохранился, и мы плохо осведомлены о результатах экспедиции. Точный его маршрут вызывает споры. Возможно, Гимилькон побывал в Сар-гассовом море, но не исключено даже, что он добрался до полярных областей, где так сумрачны и туманны дни. Можно лишь предполагать, что Гимилькон (или правители Карфагена) намеренно преувеличил тяготы плавания, чтобы отбить у конкурентов, если они проведают об его отчете, всякое желание плыть в этот северный край. Впрочем, грек Пифей, плававший в Британию в начале IV века до нашей эры, видимо, знал об экспедиции карфагенян.

Сами они всегда старались хранить свои открытия в тайне. Страбон рассказывает следующую историю: «Когда римляне однажды пустились преследовать какого-то финикийского капитана корабля, чтобы самим узнать местонахождение торговых портов, то капитан из алчности посадил свой корабль на мель, погубив таким же образом своих преследователей. Сам, однако, он спасся на обломках разбитого корабля и получил от государства возмещение стоимости потерянного груза».

«Эта склонность к конспирации, когда дело касалось путешествий и открытий, суливших торгово-экономические выгоды, – замечает К. – Х.Бернхардт, – могла быть причиной того, что в истории почти не осталось первоисточников о финикийских морских экспедициях». Исключение составляет еще одна экспедиция.

В то же самое время, – «в эпоху могущества Карфагена» (Плиний), – еще один финикийский мореход, Ганнон, совершил плавание вдоль берегов Западной Африки и, вероятно, достиг Камеруна.

Отчет об этом плавании («перипл») был выставлен для всеобщего обозрения в храме Верховного бога Баал-Хаммона. До нашего времени он сохранился в одной-единственной рукописи Х века нашей эры – сокращенном переводе финикийского оригинала на греческий язык. Ниже приведены некоторые выдержки из этого сухого, лаконичного отчета, о котором Ш.Монтескье заметил: «Великие люди пишут всегда просто, потому что они больше гордятся своими делами, чем своими словами».

«1. И он (Ганнон. – А.В.) отплыл, ведя 60 пентеконтер (галер с 50 гребцами. – А.В.) и мн ожество мужчин и жен щи н, числом в 30 тысяч (по мнению историков, это число явно преувеличено. – А.В.), и везя хлеб и другие припасы.

2. Когда, плывя, мы миновали Столпы и за ними проплыли двухдневный морской путь, мы основали первый город…

9. Мы прибыли в самую отдаленную часть озера, над которой поднимаются высокие горы, населенные дикими людьми, одетыми в звериные шкуры. Эти люди, швыряясь камнями, наносили нам раны, не давая сойти на берег.

10. Плывя оттуда, мы вошли в другую реку, большую и широкую, в которой было много крокодилов и гиппопотамов…

16. Проведя в пути четыре дня, ночью мы увидели землю, заполненную огнем; в середине же был некий огромный костер, достигавший, казалось, звезд. Днем оказалось, что это большая гора, называемая Колесницей богов (очевидно, вулкан Камерун. – А.В.)…

Охота за гориллами в Африке. Деталь финикийской серебряной чаши, VII в. до н.э.

18. В глубине залива есть остров… населенный дикими людьми. Очень много было женщин, тело которых поросло шерстью; переводчики называли их гориллами… Трех женщин мы захватили; они кусали и царапали тех, кто их вел, и не хотели идти за ними. Однако, убив, мы освежевали их и шкуры доставили в Карфаген» (пер. И.Ш. Шифмана).

Стоит отметить, что и здесь – особенно во второй части рассказа, когда Ганнон сообщает о тех областях, где еще не побывали греки, – он уделяет особое внимание опасностям, которые поджидают мореходов: дикие, воинственные люди, извержения вулканов, крокодилы. Коммерческий же успех предприятия якобы ничтожен: три шкуры горилл – вот и все богатства, привезенные из этого страшного края. Разумеется, мало кто из купцов, узнав о подобном исходе путешествия, рискнет повторить его. Пускались ли сами карфагеняне в новые плавания в Тропическую Африку? Может быть. Нам ничего не известно об этом. Если бы одна-единственная рукопись, сохранившая отчет Ганнона, погибла в Средние века, мы мало что знали бы и об этом плавании.

Путешествия финикийцев значительно расширили географические познания древних. Однако свои открытия финикийцы держали в тайне. После гибели Карфагена эти открытия были забыты. Побережье Центральной, Восточной и Южной Африки почти на полторы тысячи лет превратилось для европейских мореплавателей в одно огромное белое пятно. Вплоть до ХV века никто не рисковал плавать вдоль западных берегов Африки по направлению к экватору – маршрутом, давно знакомым финикийцам.

5.7. Канарские острова финикиян

Уже в VII веке до нашей эры финикийские поселения появляются на побережье Марокко, в частности на острове Могадор – самом южном пункте, где обнаружена фактория финикийцев. Очевидно, впоследствии они не раз миновали Гибралтарский пролив и направлялись на юг, следуя вдоль берегов Африки. Однако нам известно лишь описание одного такого плавания, которое совершил карфагенянин Ганнон.

Любопытное сообщение оставил также Диодор Сицилийский. По его словам, финикийцы, обследуя побережье Африки по ту сторону Столбов Геракла, были отнесены далеко в океан. После многих дней плавания они достигли острова, лежавшего «в середине океана против Африки». Остров изобиловал лесом и судоходными реками. Почва его была тучной и «приносила сама собою плоды» – обильные урожаи пшеницы и винограда. Рядом, отделенный узким проливом, лежал еще один остров. Приятен был здешний климат. «Резкие перемены во временах года отсутствовали»: здесь не было ни сильного холода, ни ужасного зноя. Поэтому «даже среди туземцев успело распространиться занесенное извне верование, что здесь должны находиться Елисейские поля».

Судя по описанию Диодора, это мог быть остров Мадейра («Лесистый»), открытый в ХV веке португальцами, унесенными ветром далеко в открытое море. Очевидно, финикийцы были знакомы и с некоторыми Канарскими островами. Ведь Гибралтарский пролив долгое время служил путем сообщения и преградил путь морякам – превратился в западный «край света», – около 530 года до нашей эры, когда карфагеняне установили здесь блокаду.

«Посещение восточных и центральных Канарских островов и группы островов Мадейра, – полагал Рихард Хенниг, – это, видимо, единственное географическое открытие, которое довольно достоверно можно приписать финикиянам (не считая плавания вокруг Африки)». Возможно, впрочем, что это открытие было сделано уже критянами. «Казавшаяся некогда столь гордой слава финикиян все больше меркнет. Похоже на то, что финикияне везде шли лишь по следам более древних мореплавателей и сами вообще не были открывателями новых стран и морей».

Если финикийцы достигли Канарских островов, то могли совершать туда плавания регулярно. Ведь острова изобиловали красителями, которые можно было подмешивать в пурпурную краску при ее приготовлении. Недаром нумидийский царь Юба II именно там основал мастерскую по окрашиванию тканей в пурпур, и сами острова тогда называли «Пурпурными».

У этого предания есть и другая – страшная – концовка. По легенде, власти Карфагена, страшась, что Канарские острова захватят их соперники, решили скрыть дорогу туда, а для этого убить всех, кто поселился там. Они послали туда отряд воинов. Те напали на ничего не подозревавших жителей и всех их перебили.

6. ВРЕМЯ ЧУЖИХ ЦАРЕЙ

6.1. Склонясь к стопам ассирийских царей

Для многих историков «золотой век» Финикии длился почти три столетия – с 1150 по 850 год до нашей эры. Даже удивительно, что целых три столетия никто не покушался на независимость финикийских городов. В сущности, своим расцветом они – эти беззащитные сокровищницы Востока – были обязаны воле случая. Почти триста лет во всем Восточном Средиземноморье не появлялось ни одной могучей державы, способной направить свои войска к финикийскому побережью и покорить его. Это было время мелких царств, ослабевших империй, обломков отживших свое держав. «Народы моря», как жернова Божьи, перемололи все царства и сами изнемогли в этом ратном труде.

Но вот на пепелищах истории выросла новая держава – Новоассирийское царство. Именно ассирийские цари положили конец свободе и процветанию финикийских городов. Отныне владыки морей – финикийские купцы, – покинув корабль, становились слугами далекого, чужого царя. Не раз восставали они против новой власти, и в этой борьбе истощили силы и утратили первенство в средиземноморской торговле. Позднее ассирийских правителей сменят вавилонские, а затем персидские цари. Когда же Финикия освободится из-под ига последних, то окажется на вторых ролях.