Маккриди посмотрел на море, на небо и вздохнул.
— Знаете что, не вешайте мне лапшу на уши. Остальные вас послушают. Вы сами способны сделать то, что я говорю, и сделаете это. Ведь это вы дергаете за ниточки.
– Теперь, Том, возьмутся за дело адвокаты и судьи. Последнее слово всегда остается за ними. Они переведут на сухой язык своей профессии все, что касается жизни и смерти, страсти, алчности, смелости, зависти и славы.
— Нет, это я дергаю за ниточки. — Из тени неторопливо выплыл Грэнвилл Уинтроп.
– А вы?
Фэлкона передернуло.
– О, я вернусь в Сенчери-хаус и возьмусь за другое дело. Каждый вечер я буду возвращаться в свою квартиру, буду слушать музыку и ужинать тушеными бобами. А вы, мой друг, вернетесь к Никки, крепко ее обнимете, будете писать книги и забудете об этой истории. Забудете все – Гамбург, Вену, Мальту, Триполи, Кипр. Все кончено.
Уинтроп, все так же медленно, надвигался на него, пока наконец не остановился буквально в шаге.
Мимо Маккриди и Рауса провели Стивена Джонсона. Он остановился и бросил взгляд на англичан. Его акцент был густ, как поросшие вереском болота западного побережья.
— Давно бы следовало прикончить вас.
– Придет наш день, – сказал ирландец.
Фэлкон быстро взял себя в руки.
Это был лозунг Ирландской республиканской армии.
— Так вы же пытались. Вы подослали ко мне профессионального убийцу, только ничего у него не получилось. — Фэлкон криво усмехнулся. — Неужели вы так ничего и не поняли, Грэнвилл? Вам со мной не справиться. Вы пытались убить меня. Пытались повесить на меня незаконное использование конфиденциальной информации. Сделали так, чтобы на Уолл-стрит и в сторону мою не смотрели. И это ведь вы, скорее всего, запустили вирус в ту мою компьютерную программу. Ну, Уинтроп, признавайтесь, вы? — Тот молча кивнул. — Ну, и что из всего этого получилось? Я по-прежнему на плаву. — Фэлкон говорил холодно и невозмутимо. — А вот вы вместе со своими приятелями, у которых голубая кровь по жилам бежит, в бочке с дерьмом. И это очень большая бочка. При желании я мог бы упечь вас за решетку на всю жизнь. При желании, Уинтроп. На самом деле это я все держу в своих руках. Что, не нравится, Грэнвилл? Но надо примириться. Потому что ничего вы с этим поделать не в силах.
Маккриди поднял глаза и покачал головой.
Уинтроп отступил, как от удара. Несколько мгновений он смотрел на Фэлкона, не сводя с него горящих глаз, затем сунул руку во внутренний карман своего длинного плаща, вытащил «магнум» сорок четвертого калибра и направил его в грудь Фэлкону.
– Нет, мистер Джонсон, ваш день давно миновал.
— Грэнвилл! — взревел Резерфорд, — а ну-ка уберите эту игрушку!
Два санитара несли на носилках тело мертвого ирландца.
Уинтроп не обратил на него ни малейшего внимания.
– Почему она это сделала, Сэм? Почему, черт побери, она это сделала? – спрашивал Раус.
— Знаете что, Эндрю, мне всегда хотелось убить человека. И всадив вам в грудь хорошую пулю, я, пожалуй, удовлетворил бы это давнее желание.
Маккриди нагнулся и простыней прикрыл лицо Моники. Санитары вернулись за ее телом.
Фэлкон посмотрел Уинтропу в глаза. Ему уже приходилось видеть такой взгляд — у Рида Бернстайна. Уинтропу действительно не терпелось потянуть за спусковой крючок. В отличие от охранника из Толедо, он и впрямь был одержим жаждой убийства.
– Потому что она верила, Том. Разумеется, ее вера была ложной. Но она верила.
— Смотрите, Грэнвилл, стоит вам потянуть за курок, и всему конец, — прошептал Резерфорд. — Всему. Вы всегда говорили, что цените мою преданность делу. Мое хладнокровие. Так вот, убивать Фэлкона неразумно. Он с того света нас достанет. Неужели вы не понимаете, он ни за что не приехал бы в Бостон, если бы не был уверен, что справится с нами. Это Фэлкон устроил эту встречу. Он сам позволил нам найти и взять себя.
Маккриди встал и потянул Рауса за руку.
Пистолет задрожал в руке Уинтропа. Он поднял его и слегка отвернул голову.
– Вставайте, молодой человек, нам пора домой. Не переживайте, Том. Не переживайте. Она ушла так, как и хотела уйти, Том, никто ее не неволил. Теперь она стала просто еще одной жертвой войны. Как и вы, Том, как и все мы.
Фэлкон не отрываясь следил за дулом пистолета и глазами старика. То, что он в них увидел, ему не понравилось.
Внезапно Уинтроп спустил курок. Пуля вонзилась в стену прямо над головой Фэлкона и с визгом отлетела в сторону.
Интерлюдия
Фэлкон упал на пол и инстинктивно прикрыл голову. Резерфорд бросился на Уинтропа, сбил его одним ударом на пол и отобрал пистолет.
Четвертый день слушания пришелся на четверг. Тимоти Эдуардз решительно настроился в этот день завершить работу комиссии. Прежде чем предоставить слово Денису Гонту, Эдуардз решил, изменив тактику, перейти от обороны к наступлению.
— Да дайте же мне встать, Резерфорд, — прорычал Уинтроп. — И не бойтесь, я не пытался его убить. Иначе он был бы мертв.
Эдуардзу стало известно, что сидящие с ним за одним столом коллеги – инспекторы внутренних операций и Западного полушария – стали занимать менее жесткую позицию и будто бы даже склонялись к тому, что для Маккриди нужно сделать исключение и под тем или иным предлогом оставить его в Сенчери-хаусе.
— Вы всех нас здесь могли бы перестрелять, идиот вы эдакий! — воскликнул Резерфорд.
Все трое поднялись на ноги. Фэлкон и Уинтроп прожигали друг друга взглядами, и ненависть, полыхавшая в них, удивила обоих.
— Вы выполните мои требования, — ледяным тоном заявил Фэлкон.
— Откуда такая уверенность? — прошипел Уинтроп.
— А разве вы не слышали, что сказал Резерфорд? Он прав, это я организовал нашу нынешнюю встречу. Я сам позволил взять себя. К тому же вы едва ли согласитесь взорвать все ради удовольствия видеть меня мертвым. Кто я? Всего лишь пешка в вашей грандиозной игре. Короче — жизнь за жизнь, я — вам, вы — мне.
— Ну я-то вам обеспечиваю совсем недурную как будто жизнь, не правда ли?
— Мое молчание стоит десяти миллионов долларов.
— Вы забываете, мистер Фэлкон, — перебил его Резерфорд. — Вы у меня в руках. А знаете ли, я большую и лучшую часть жизни извлекал из людей признания. Вот именно, извлекал — это мой рабочий термин. Видите ли, мне известно, какую боль — и сколько времени — человек может выдержать, а сколько не может. — Он помахал сорок четвертым. — И я мог бы безо всякого труда выведать адрес этого вашего банковского сейфа.
— Неужели и впрямь рискнете? Повторяю, если сегодня друзья не услышат моего голоса до одиннадцати вчера, завтра в девять утра они будут на месте, где их поджидает весьма любопытная информация. До того времени я продержусь. — Фэлкон снова вздрогнул. Здесь было холодно.
Резерфорд остановил на Фэлконе оценивающий взгляд.
— Да, наверное, продержитесь.
— Так мы договорились?
Резерфорд, постояв молча, перевел взгляд на Уинтропа. Тот, хотя и не сразу, слегка кивнул.
— В принципе — да, — негромко проговорил Уинтроп. А что ему оставалось делать?
Он повернулся и двинулся к выходу.
— Да, еще одно. Еще одно условие моего молчания.
— Ну что там еще? — Уинтроп остановился и обернулся.
— Я хочу войти в «Семерку».
Уинтроп и Резерфорд недоверчиво посмотрели на Фэлкона.
— Сейчас я докажу вам, что вы ничего не потеряете, приняв меня в свои ряды, напротив — выиграете. Борман считается погибшим, так? Якобы сгорел в машине?
— Ну да, упокой Господь его душу.
— И произошло это в пятницу?
— Именно.
— Почему же в таком случае колокол на церкви в Гарварде не прозвонил в тот день без семи двенадцать семь раз? И почему не выгравировано имя Уоллеса Бормана на мемориальной доске? Ведь по правилам, в случае смерти одного из членов «Семерки», его имя появляется на доске не позднее сорока восьми часов после кончины. А тут — я сам проверял — нет. И это не случайно. Борман жив.
Резерфорд и Уинтроп молча смотрели на Фэлкона.
Глава 34
Взявшись за руки, парочка медленно брела в темноте. Это были студенты, он занимался антропологией, она — правом. Они возвращались с небольшой вечеринки, которую устраивал кто-то из знакомых на противоположном конце студенческого городка. Было прохладно, и, ища тепла, девушка покрепче прижалась к возлюбленному. Дымок, поднимающийся из трубы, медленно растворялся в разреженном осеннем воздухе.
Девушка и молодой человек остановились перед темным готическим зданием университетской часовни. Она плавала в рассеянном свете, и какое-время они стояли, завороженные красотой, открывшейся им в ночной тишине.
Вдруг зазвонил колокол. Девушка бросила взгляд на часы. Ровно без семи двенадцать.
Колокол прозвонил семь раз и затих. Молодые люди кивнули друг другу, повернулись и быстро пошли домой, в тепло.
Огни внезапно погасли, и все вокруг погрузилось в полную тьму. Легкий ветерок всколыхнул листья деревьев перед входом в часовню и улетел куда-то. Долгий жизненный путь Девона Чеймберса подошел к концу.
* * *
Боб Уитмен уверенно шел по сцене, установленной в Большом бальном зале отеля «Мариотт» в Вашингтоне и приветствовал собравшихся энергичными взмахами руки. Республиканцы ревели от восторга.
— Дамы и господа, вновь избранный президент Соединенных Штатов Боб Уитмен! — разнесся по залу усиленный репродукторами голос.
Толпа ответила очередным взрывом аплодисментов. Боб Уитмен поднялся на подиум и вскинул руки, призывая собравшихся к тишине. Через какое-то время она наступила.
— Мои сограждане американцы! — начал было Уитмен, но тут же остановился: при одном звуке его голоса зал словно обезумел. Потом вновь наступило непрочное молчание. — Только что из своей штаб-квартиры мне позвонил президент Уоррен и признал свое поражение...
Лежавший на диване Фэлкон щелкнул кнопкой на панели, и экран телевизора погас. Дальше смотреть неинтересно. Президентская гонка окончена. Было поздно, и он чувствовал себя очень усталым. Фэлкон слегка погладил Алексис по плечу и прошептал: «Ладно, пошли в постель». Она пробормотала что-то и с трудом оторвала голову от его груди, на которой проспала несколько часов. Фэлкон немного растрепал ей волосы и вдруг заметил, что кожа на внутренней стороне предплечья, там, где красуется знак «Семерки», начинает заживать.
* * *
Сквозь тьму и медленно падающие на землю хлопья снега Феникс Грей вглядывался в сельский дом, каких много в Вермонте. Ну вот, наконец-то. Давно пора. Он ненавидел Фэлкона всеми фибрами души, ведь этот человек подорвал доверие, которое всегда питал к нему Резерфорд. Теперь он восстановит свою пошатнувшуюся репутацию.
Феникс тяжело дышал в холодном сыром воздухе. Свежий снег — это хорошо. Он скроет следы. Феникс нащупал под мышкой свой двадцатидвухкалиберный. Глушитель уже на месте.
* * *
Алексис низко склонилась на Фэлконом. Он дышал медленно и ровно. Было три часа утра — время самого крепкого сна.
Она не хотела ехать в Вермонт. Семь месяцев в году здесь холодно и темно. Но Эндрю был так мил, уговаривая ее, а главное — таков приказ Уинтропа.
Алексис старалась тихо соскользнуть с кровати, и все же, когда она перевернулась, пружины предательски заскрипели. Фэлкон зашевелился, Алексис затаила дыхание и пять минут простояла на холодном полу, не двигаясь и почти не дыша. Наконец, дождавшись, пока Фэлкон вновь погрузился в глубокий сон, Алексис вышла из спальни.
Несмотря на холод, она не накинула халата и даже шлепанцев не надела. Алексис будто не замечала пронизывающего ветра, гуляющего по дому. Она думала только о том, как прекрасны были последние несколько месяцев, когда Фэлкон стал ей действительно близок, когда Алексис по-настоящему полюбила его. Вермонт и впрямь оказался очень славным местом.
Фэлкон так ни разу и не спросил ее о связи с «Семеркой», о том, каким образом она передавала информацию Резерфорду, подвергая тем самым его, Фэлкона, смертельной опасности. Алексис догадывалась, что ему, видимо, все известно, но прямо он на эту тему с ней заговаривал. И вот на тебе, этот вчерашний звонок Резерфорда, чтоб ему неладно было.
Отмахнуться было бы глупо. Более того — самоубийственно. Ведь она все еще работает на Уинтропа. И всегда будет работать. Он не упускает ни одного случая, чтобы подчеркнуть это. Ведь это Уинтроп вытащил ее из приюта. Это он уберег Алексис от будущего, которое, скорее всего, ожидало ее в Италии, — панель, сутенеры, наркотики. Да это и сейчас возможно — стоит ему только захотеть. И это Уинтроп тоже повторял ей при всяком удобном случае. Господи, да чего же она ненавидела его.
Вчера Алексис несколько раз порывалась сказать Фэлкону то, что стало ей известно: после долгих и упорных поисков Уинтроп обнаружил сейф в Бостонском банке на Стейт-стрит. Поиски эти велись с того самого дня, когда Фэлкон, очутившись в подвале у Резерфорда, заключил сделку с «Семеркой». Но для Уинтропа это был способ выиграть время и завоевать доверие нового члена клана. Уинтроп рыл землю носом, использовал все имеющиеся в его распоряжении возможности, чтобы добраться до сейфа. И своего добился. А сегодня Феникс Грей явился сюда, чтобы убить Фэлкона.
Несколько раз вчера Алексис порывалась предупредить Фэлкона: беги, забирай как можно больше денег из местного отделения Первого Национального банка Вермонта и беги, попытайся раствориться в воздухе, так чтобы тебя не было видно и слышно. Только бессмысленно все это. Рано или поздно, но его все равно найдут. А она подпишет себе смертный приговор.
Алексис спустилась на первый этаж. Здесь было еще холоднее, чем наверху. И вот тут-то она почувствовала холод. Это было то, чего Алексис не могла не заметить. Холод. В любой ситуации можно найти светлую сторону. Что ее теперь ожидает? Придется стать любовницей Уинтропа? Алексис поморщилась. О такой перспективе даже думать не хотелось.
Дом был неприступен, как крепость. Или как военная база, и так же защищен. О мерах предосторожности Фэлкон размышлял еще до того, как они сюда переехали. На этот счет он был настоящим фанатиком, и Алексис прекрасно понимала, что лежит в основе этого фанатизма. Обучиться всем этим мерам оказалось не так уж трудно, тем более что Фэлкон выступал в роли наставника. Так что нынче ночью она легко справится со своим делом.
Миновав кухню, Алексис прошла в кладовку, отключила электронную систему слежения, направилась к противоположной двери и выглянула через стекло наружу, пытаясь хоть что-то различить сквозь темноту и хлопья снега. Но, как и следовало ожидать, ничего не увидела. Алексис вернулась на кухню и откинула щеколду на двери — внутрь хлынул ледяной ветер. Он проник сквозь тонкую ткань пижамы, коснулся кожи. Алексис инстинктивно скрестила руки на груди. Ну, куда же он запропастился?
Одетый с ног до головы в черное, в кухне, словно из ниоткуда, внезапно возник Феникс Грей. Одним четким движением он направил пистолет в лоб Алексис и спустил курок. Она даже пошевелиться не успела, настолько быстро он действовал. Даже руки с груди не убрала.
Феникс подхватил заваливающееся вперед тело, вынес его наружу, уложил на холодное крыльцо с тыльной стороны дома и всмотрелся в лицо убитой. Из дырочки в самой середине лба, такой крохотной в сравнении с зияющей раной выходного отверстия пули на затылке, тонкой струйкой стекала кровь.
Дверь в кухню с легким скрипом закрылась за Фениксом. Из кармана жилета он вытащил ультрафиолетовые очки ночного видения и закрепил их на затылке. Мир мгновенно превратился в игру теней и цвета — зеленого, серого, белого. Отличное приспособление. Все видно.
Феникс быстро поднялся наверх. Расположение комнат в доме он знал, как свои пять пальцев. Недаром, готовясь к сегодняшней ночи, он еще несколько недель назад, когда Фэлкон уехал на день в Нью-Йорк, исходил помещение вдоль и поперек. И запомнил все входы-выходы.
Феникс стремительно прошел коридором, ведущим к спальне. Теперь незачем осторожничать. Все кончено. Фэлкону никуда не деться. Не так уж он непобедим, как думает.
С оружием наготове Феникс ворвался в комнату, направил пистолет на кровать, надавил на спусковой крючок и расстрелял целую обойму. Ничего, после найдется, кому убрать. И никто никогда не узнает, что тут произошло.
По окончании предыдущего заседания эти два инспектора завели Эдуардза в тихий уголок бара Сенчери-хауса и откровенно высказали свое мнение, предложив как-нибудь сохранить Маккриди для Интеллидженс Сервис.
Глава 35
— Господа, позвольте предложить тост. — Уинтроп оглядел пятерых мужчин в смокингах, собравшихся в уютной столовой «Рэкет-клаб».
Такой поворот событий никак не устраивал Эдуардза. В отличие от других членов комиссии он знал, что инициатором «показательного процесса», по решению которого Обманщик должен быть досрочно уволен на пенсию, был постоянный заместитель министра иностранных дел и по делам Содружества, который в один прекрасный день вместе с четырьмя другими «мудрецами» будет решать, кому стать следующим директором Интеллидженс Сервис. Восстанавливать против себя такого человека было бы непростительной глупостью.
Все, как по команде, поднялись с бокалами шампанского в руках. На лицах играла одинаковая улыбка — улыбка людей, которые, преодолев все трудности, совершили великое деяние. В сравнении с ним меркнет все то, что удастся или не удастся в оставшейся жизни. Они изменили ход истории.
– Денис, все мы с огромным интересом выслушали ваши воспоминания о многочисленных заслугах Сэма, и ваша речь на всех нас произвела очень сильное впечатление. Дело, однако, в том, что сейчас мы вынуждены сталкиваться с проблемами девяностых годов, того десятилетия, в котором не будет места некоторым… как бы это поточнее выразиться… активным операциям, в ходе которых грубо попираются установленные нормы. Думается, нет нужды напоминать вам о том скандале, к которому прошлой зимой привели самовольные действия Сэма в районе Карибского моря.
— Прежде всего, от вашего общего имени я хотел бы поблагодарить себя за организацию этого чудесного стола, накрытого в самом подходящем для нашей встречи месте. — Уинтроп лукаво улыбнулся.
– Разумеется, Тимоти, в этом нет ни малейшей необходимости, – отозвался Гонт, – тем более что я сам собирался обратиться к этому эпизоду как к последнему примеру, на котором можно наглядно продемонстрировать, какую ценность и сейчас представляет Сэм для Интеллидженс Сервис.
Все рассмеялись и сделали по глотку «Дон Периньон». Улыбки становились все более и более самодовольными. Тут собрались боги. Они расправились с социалистическим дьяволом и возродили капитализм. У них есть право на улыбку победителей. У них на все, что пожелают, есть право.
– В таком случае прошу вас, – разрешил Эдуардз.
— Во-вторых, — Уинтроп подобающим образом понизил голос, — поскольку собираемся мы в первый раз после кончины нашего дорогого друга и сотоварища Девона Чеймберса, я прошу почтить его память минутой молчания.
Все, как один, склонили головы, и лица их выразили скорбь, стерев, пусть и ненадолго, улыбки победителей.
Он почувствовал огромное облегчение, узнав, что сегодня ему придется выслушать последнюю историю, после чего можно будет перейти к принятию неизбежного решения. Кроме того, рассуждал Эдуардз, двое его коллег, безусловно, склонятся к тому, что в этой операции Маккриди действовал, скорее, как лихой ковбой, а не как представитель правительства ее королевского величества. Разумеется, молодежи было легко встречать Сэма овацией, когда он, возвратившись в Лондон накануне Нового года, входил в бар «Хоул-ин-зе-Уолл». Но ведь это ему, Эдуардзу, забыв о празднике, пришлось успокаивать встревоженный Скотланд-Ярд, взбудораженное Министерство внутренних дел и возмущенное до предела Министерство иностранных дел. О том времени Эдуардз до сих пор не мог вспомнить без содрогания.
— В-третьих, мне хотелось бы сообщить вам, что вчера, ровно в три семнадцать утра, Феникс Грей положил конец земному существованию некоего Эндрю Фэлкона. Это стало возможным потому, что, хоть и по прошествии некоторого времени, нам удалось вернуть то, чем мистер Фэлкон завладел в Огайо.
Денис Гонт неторопливо подошел к столу клерка и взял протянутую ему папку. Вопреки тому, что он сам сейчас сказал, Гонт предпочел бы забыть о карибской операции. Как ни глубоко было его уважение к руководителю отдела, Гонт понимал, что в той операции Маккриди всерьез закусил удила.
Собравшиеся снова заулыбались. Все в порядке. Они — неприкасаемые. Они — воистину боги.
Гонт очень хорошо помнил, какой поток памятных записок и меморандумов обрушился тогда на Сенчери-хаус сразу после Нового года. Помнил он и состоявшийся в середине января необычно продолжительный разговор один на один Маккриди и директора Интеллидженс Сервис.
Уинтроп оглядел небольшой зал. Глаза его сияли.
— Итак, господа, — он выдержал паузу и обменялся взглядом с каждым из присутствующих, — за нас!
Новый директор был назначен всего за две недели до Нового года, и детальный отчет о приключениях Сэма Маккриди в бассейне Карибского моря был для него своеобразным новогодним подарком. К счастью, сэр Марк и Обманщик давно знали друг друга, и после официального выговора директор извлек упаковку с шестью бутылками любимого эля Маккриди, чтобы отметить Новый год, а заодно добиться от Сэма обещания – впредь никогда не нарушать правила. Шесть месяцев спустя по причинам, о которых Маккриди мог только догадываться, директор стал уклоняться от встреч с ним.
— За нас! — Все чокнулись и пожали друг другу руки. Победительные улыбки сдержать было уже невозможно. Обычно сдержанные, люди эти дали себе сейчас волю и радовались, как мальчишки.
Гонт решил, что директор до самого лета просто ждал подходящего момента, чтобы под благовидным предлогом спровадить Маккриди. В этом Гонт ошибался, он понятия не имел, насколько высок тот уровень, откуда поступил приказ.
И тут дверь в зал медленно отворилась. Уоллес Борман, все еще в гриме, в котором добирался с ранчо в Вайоминге в Нью-Йорк, оказался первым, кто заметил человека, стоявшего на пороге. По его знаку все посмотрели в ту же сторону. В комнате стало тихо, как в могиле.
Маккриди догадывался. Ему не нужно было говорить, ему не нужны были доказательства, потому что он знал директора. Как хороший полевой командир, сэр Марк сказал бы в лицо подчиненному, если бы тот вышел за рамки дозволенного, устроил бы ему разнос, если бы тот заслуживал, даже выгнал бы его, если бы тот зашел слишком далеко. Но он все сделал бы сам. Во всех других случаях он стал бы яростно защищать своих подчиненных от нападок со стороны. Значит, этот приказ поступил свыше, и у директора не стали спрашивать его мнения.
Эндрю Фэлкон, одетый в смокинг, тоже улыбался.
Денис Гонт вернулся на свое место. Тимоти Эдуардз перехватил взгляд Маккриди и улыбнулся.
— Добрый вечер, господа, — негромко проговорил он. — Приглашения я почему-то не получил, но все же решил прийти. Надеюсь, вы ничего не имеете против?
«Сэм, ты настоящая мина замедленного действия, – думал он. – Ты потрясающе талантлив, но ты просто больше нам не подходишь. Жаль, в самом деле, очень жаль. Если бы ты немного поумнел и стал бы подчиняться правилам, тебе нашлось бы место. Но теперь поздно. Слишком поздно после того, как ты настроил против себя такого человека, как Роберт Инглис. В девяностые годы мир станет другим, тот мир будет создан для меня и подобных мне. Через три, в крайнем случае, через четыре года я займу кабинет директора, и здесь все равно не будет места для таких, как ты. Так что, возможно, тебе лучше уйти сейчас, Сэм. К тому времени у нас будет целый отряд новых сотрудников, молодых толковых специалистов, которые станут выполнять то, что им приказывают, будут подчиняться правилам, а не раздражать людей».
Тернер Прескотт рухнул на стул и закрыл лицо руками.
Сэм Маккриди улыбнулся в ответ.
— Что это с вами, Тернер? — осведомился Фэлкон. — Вы словно призрак увидели. Впрочем, наверное, на это вы и рассчитывали. В таком случае вынужден огорчить вас — я все еще жив.
— Что это?.. как это?.. — забормотал, не веря глазам своим, Резерфорд.
«Тимоти, ты действительно неисправимый дурак, – думал он. – Ты в самом деле уверен, что любую информацию можно получить, созывая заседания комитетов, рассматривая компьютерные распечатки и целуя задницу Лэнгли за очередную кроху той разведывательной информации, которую получила их служба связи. Спору нет, американская служба связи и электронная разведка хороши. Не просто хороши, а лучшие в мире – для этого у них есть спутники, подслушивающие устройства и всякие прочие электронные штучки. Но приборы можно обмануть, Тимоти.
— Этого не может быть, — прошептал Грэнвилл Уинтроп.
Есть такая вещь, о которой ты едва ли слышал: она называется маскировкой. Это русское слово, Тимоти, и под ним понимается искусство создавать бутафорские аэродромы, ангары, мосты, целые танковые дивизии из жести и дерева. И эта бутафория способна обмануть лучшие американские спутники. Так что иногда приходится спускаться на грешную землю, внедрять агента в цитадель противника, вербовать недовольных в его лагере, пользоваться услугами перебежчиков. Из тебя с твоими клубными галстуками и с твоей женой-аристократкой никогда не получился бы оперативник. Кагэбешники раскусили бы тебя самое большее через пару недель».
Фэлкон медленно пересек комнату и остановился возле него.
Гонт приступил к своей последней речи в защиту Маккриди, пытаясь оправдать его действия во время Карибской операции и не потерять доверия двух инспекторов, которые накануне вечером, очевидно, склонны были изменить свое мнение и рекомендовать отсрочить на неопределенный срок вынесение решения. Маккриди смотрел в окно.
— Я прекрасно понимал, конечно, что вы не успокоитесь, пока не найдете тех папок. Понимал я и то, что, как только вы найдете их, тут же начнете охоту на меня. А включение в «Семерку» — это так, обманка. Но я переиграл вас, Уинтроп. Я всех вас переиграл. — Фэлкон оглядел присутствующих и рассмеялся. — Не стоило меня подставлять. Кстати, что-то долго искали вы эти папки, мне уж пришлось самому наводить вас через Алексис. Но имейте в виду, Грэнвилл, то, что попало к вам в руки, — это копии. Оригиналы по-прежнему у меня. Впрочем, откуда вам это знать — ведь Чеймберс умер. А он был единственным, кто отличил бы оригинал от копии.
Правильно, все в мире меняется, но меняется совсем не так, как представляет себе Тимоти Эдуардз. После холодной войны мир тихо сходит с ума – шум будет слышен позже.
Вслед за Прескоттом на стул опустился Уэнделл Смит. Другие по-прежнему стояли, и, не в силах вымолвить ни слова, растерянно оглядывались по сторонам.
В России нехватка сельскохозяйственных машин не позволяет вовремя убрать невиданный урожай, а к концу осени даже то, что собрано, из-за отсутствия подвижного состава будет гнить в тупиках. В декабре, может быть, в январе, наступит голод, и Горбачев снова бросится в объятия КГБ и армии, а те установят свою плату за еретические речи, которые он произносил летом 1990 года. Следующий год, 1991-й, будет невеселым.
— Но ведь я говорил с Фениксом Греем не далее, как сегодня утром. И он сказал, что дело сделано. Вы лежали в постели и... — Резерфорд словно сам себя уговаривал, упорно не желая верить своим глазам.
Средний Восток как был, так и остался пороховой бочкой, а американцы – и Тимоти Эдуардз вслед за ними – демонстративно третируют израильский Моссад, самую информированную разведслужбу в этом регионе. Маккриди вздохнул. Может быть, ответом на все вопросы было рыболовное судно в Девоне. К черту их всех!
— Ворвавшись в спальню, старина Феникс немедленно открыл пальбу. Что позволило мне как следует прицелиться. Ну да, я вовремя залез в гардероб, оттуда и стрелял, угодив ему в плечо и в ногу — сзади. «Магнум» сорок четвертого калибра — надежная штука, работает безотказно. Он говорил с вами из больницы. Федералы накачали его какими-то весьма действенными лекарствами, и он просто повторял то, что ему велели.
– Все началось, – говорил Гонт, раскрывая лежащую перед ним папку, – в начале декабря на крохотном острове на севере Карибского моря.
— Но как вы узнали, что Феникс должен появиться у вас? — Уинтроп поставил бокал с шампанским на безупречно накрахмаленную скатерть. — Все ясно, Алексис все-таки выдала меня! Так я и знал!
Маккриди снова переключился на реальности Сенчери-хауса. «Ах да, – вспомнил он. – Карибское море, чертово Карибское море».
— Да нет, Грэнвилл, — покачал головой Фэлкон, — она оставалась верна вам до того самого момента, как Феникс всадил ей пулю в лоб. Я знал, что вы добрались до сейфа — «жучок» в него встроил. Маленький такой чип. Он запиликал у меня в одиннадцать утра в четверг. После этого Алексис начал кто-то названивать. Признаться, в ночь с четверга на пятницу и с пятницы на субботу я почти не спал. Но даже если бы вдруг заснул, весь дом набит электроникой, она разбудила бы меня. Чтобы впустить Феникса в дом, ее следовало отключить. Алексис умела делать это, я сам научил ее. Она не знала одного: как отключить общую сигнализацию и одновременно небольшое приспособление в спальне. И никогда меня о нем не спрашивала, упокой Господь ее душу. — Фэлкон вновь огляделся. — Я понял, что заставило Алексис встать с постели.
Немного солнца
Фэлкон посмотрел в глаза Грэнвиллу. На лице его застыло упрямое выражение.
— За что вы меня так, Грэнвилл? Зачем вам понадобилось запускать вирус в компьютерную систему? Почему вы делали все, чтобы я не получил работу на Уолл-стрит? И напротив, непременно поступил в Южный Национальный? Чем я вам так насолил, что непременно надо было в пыль меня растереть?
Выражение лица Грэнвилла Уинтропа не изменилось. В ответ он не вымолвил ни слова.
Фэлкон остановил на нем немигающий взгляд. Он о многом хотел расспросить этого человека. Человека, когда-то заменившего ему отца. Но, видно, Грэнвилл решил молчать до конца, и Фэлкон медленно направился к двери.
Глава 1
— У меня все! — крикнул он уже с порога.
За час до заката «Галф Леди» скользила по сверкающей глади моря, направляясь домой. Толстяк Хулио Гомес удобно устроился на крыше рубки, опустив ноги в мокасинах на переднюю палубу и довольно попыхивая пуэрториканской сигарой. Ветерок относил зловонный сигарный дым к безропотным волнам.
И в комнату вошли полицейские.
В тот момент Гомес был по-настоящему счастлив. В десяти милях за килем «Галф Леди», там, где Большой Багамский риф опускается во впадину пролива Сантарен, осталось царство рыб, в котором мерланги гоняются за акантоцибиумами, тунец охотится за пеламидой, а та – за полурылом, а всех их время от времени преследуют рыбы-парусники и большие марлины.
Пропуская их, Фэлкон вновь повернулся к Уинтропу:
На рыболовной палубе, ближе к корме, в изрядно побитом старом ящике лежали две прекрасные большие корифены, одна для Гомеса, вторая для шкипера, который сейчас держал румпель, направляя свое спортивное рыболовное суденышко домой, в Порт-Плэзанс.
Две рыбины были далеко не единственной добычей за день. Гомесу попалась прекрасная рыба-парусник; ее пометили и снова бросили в океан. Множество мелких корифеи использовали для наживки. На эту наживку клюнул огромный желтоперый тунец, по прикидкам Гомеса рыба весила не меньше семидесяти фунтов. Потом тунец нырнул так глубоко и потянул так сильно, что Гомесу пришлось перерезать леску, иначе рыбина раскрутила бы всю катушку. По полчаса он боролся с двумя желтохвостами, их тоже выбросили в океан. Гомес оставил себе только большую корифену, или дорадо, потому что в тропиках более вкусной рыбы не найти.
Хулио Гомес не любил убивать. Каждый год он приезжал сюда не затем, чтобы поймать как можно больше рыбы, а чтобы ощутить радостное возбуждение от разматывающейся с чуть слышным свистом лески и от напряженно изогнувшегося удилища, вкусить азарт борьбы человека с невероятно сильной рыбой.
Далеко-далеко по левому борту, даже дальше островов Драй-Тортутас, которые скрывались за линией горизонта на западе, в море медленно опускался огромный красный диск солнца, уже отдавший свой обжигающий жар и уступивший наконец прохладе вечернего бриза и приближающейся ночи.
В трех милях по курсу уже был виден остров. Через двадцать минут они причалят. Гомес швырнул сигарный окурок в бездонную пепельницу океана и потер плечи. Несмотря на смуглую кожу, по возвращении в пансион ему придется намазаться толстым слоем крема от солнечных ожогов. У стоявшего за румпелем Джимми Доббза таких проблем не возникало. Он родился и вырос на острове, владел спортивной рыболовной лодкой и катал на ней туристов, приезжавших сюда специально для того, чтобы порыбачить. На кожу Джимми цвета черного дерева солнечные лучи не действовали.
Хулио Гомес сбросил ноги с носовой палубы и спрыгнул на корму.
– Я поведу, Джимми. Предоставляю вам возможность подраить палубу.
Джимми Доббз растянул губы в широкой, от уха до уха, улыбке, передал румпель Гомесу, взял швабру и ведро и стал смывать в желоба чешую и остатки внутренностей рыб. Откуда ни возьмись, появилось с десяток крачек, они на лету хватали отбросы, едва те успевали коснуться гребешков волн. В океане ничто не пропадает зря, по крайней мере, ничто съедобное.
— А это, Грэнвилл, вам напоследок. Напоследок...
Конечно, Карибское море теперь бороздит много куда более современных рыболовных спортивных судов с мощными брандспойтами для чистки палубы, с коктейль-барами, телевизорами и даже видеотеками, с уймой электронных приборов для обнаружения рыбы и с таким навигационным оборудованием, что с ним вполне можно было бы отправляться и в кругосветное плавание. На «Галф Леди» ничего такого не было; старую, обшитую в накрой деревянную посудину толкал вечно чадивший слабенький дизельный двигатель, но она повидала в океане столько, сколько не увидят все эти умники вместе взятые с островов Флорида-Кис со всеми их радиолокационными искателями. На «Галф Леди» были лишь небольшая каюта на носу, множество пропахших рыбой и смазочным маслом удилищ и лесок, а самое главное – открытая палуба у кормы с десятью креплениями для удилищ и с единственным креслом для того, кто решил помериться силой с крупной рыбой, самодельным дубовым креслом, обшитым подушками.
У Джимми Доббза не было всяких электронных штучек, которые искали бы рыбу за него; он сам находил рыбу так, как учил его отец: по малейшему изменению цвета воды, по ряби на поверхности там, где ее не должно было бы быть, по тому, как, сложив крылья, пикировал в волны фрегат. Инстинкт подсказывал ему, куда нужно направиться на этой неделе и какая там будет рыба. И он находил рыбу, находил каждый день. Поэтому Хулио Гомес в отпуск ежегодно приезжал к нему рыбачить.
Глава 36
Кассандра Стоун задумчиво смотрела на сан-францисскую бухту. Вечернее солнце медленно клонилось к закату, его угасающие лучи отбрасывали причудливые тени на воды Тихого океана. Дул слабый ветерок, набегавшие волны лениво бились о стояки пирса. Кассандра плотно запахнулась в шерстяное пальто и глубоко вздохнула. Она пряталась здесь с теткой с того момента, как ускользнула из кабинета Бейли Хендерсона, прикрывшись именем Резерфорда. Хендерсон уже набирал номер Уинтропа, но Кассандра успела выбежать на улицу. Путь назад, в «Кроникл», был, разумеется, закрыт. Вернуться означало бы совершить самоубийство.
На островах и на «Галф Леди» Хулио Гомеса привлекали простота жизни и отсутствие современных технологий. Большая часть его жизни протекала в типично американском мире машин, вводил ли он запросы в компьютер или с трудом пробивался через автомобильные пробки в центре Майами. В отпуске ему были нужны только море, солнце и ветер, да еще, пожалуй, рыба, потому что у Хулио Гомеса были лишь две страсти: его работа и рыбная ловля. Он провел здесь уже пять дней, оставалось еще два – пятница и суббота. В воскресенье придется лететь домой, во Флориду, а в понедельник утром вместе с Эдди снова браться за работу. Вспомнив о работе, Гомес тяжело вздохнул.
В благодарность за услуги, позволившие усадить членов «Семерки» на скамью подсудимых, Фэлкон перевел на ее счет миллион долларов. И теперь, когда вся эта компания оказалась за решеткой, она может вздохнуть спокойно и поискать новую работу.
Джимми Доббз тоже был счастлив. Он отлично провел день со своим клиентом и другом, он заработал достаточно долларов, чтобы купить платье своей старушке, он везет отличную рыбу, которой хватит на ужин и им, и всем его домочадцам. Чего еще, рассуждал Доббз, можно требовать от жизни?
Серебряный ключ от банковского сейфа лежал у нее в ладони. «Немалую роль сыграл этот ключик», — подумала Кассандра. И он же — единственная материальная память о том, что произошло. Она перегнулась через железные перила и разжала ладонь. Ключ с легким плеском упал в ледяную воду залива, на мгновение мелькнула головка, и он исчез из вида, опустившись на дно.
В начале шестого они причалили к старой деревянной пристани, которой давно пора было рухнуть, но каким-то чудом она еще держалась. Предыдущий губернатор обещал выпросить у Лондона средства для постройки новой пристани, но потом на его место пришел сэр Марстон Моберли, а рыбная ловля его не интересовала. Если верить разговорам в баре Шантитауна – а им всегда имело смысл верить, – то нового губернатора не интересовали и жители острова.
* * *
Пока «Галф Леди» ставили на ночь, набежали дети. Они всегда проверяли, с каким уловом вернулись рыбаки, всегда были готовы помочь вынести рыбу на берег. На пристани островитяне перебрасывались обычными шутками. Они говорили с приятным певучим акцентом.
Они медленно брели по белому песку Большого Каймана. Дженни то и дело пыталась взять Фэлкона за руку. Он уступал, но сразу отдергивал руку, то приводя в порядок растрепавшиеся волосы, то поправляя плавки. А потом руку не возвращал. Не то чтобы Дженни была ему безразлична. Просто такой уж у него характер, и с этим следовало мириться.
– Завтра вы свободны, Джимми? – спросил Гомес.
Легкий прилив ласкал ноги. Фэлкон потянулся. На солнце было удивительно приятно, похмелье после вчерашней попойки постепенно проходило. Они с Дженни какое-то время поживут здесь. Полгода, возможно, больше. Словом, столько, сколько понадобится для разрядки. А потом он пустит девять миллионов в дело. Сквозь солнцезащитные очки Фэлкон посмотрел на Дженни. Ничего, кроме узкого пояска на талии, на ней не было. Нет, пожалуй, полгода это маловато. Лучше год. А уж потом можно приниматься за работу.
– Конечно. Хотите снова в море?
Дженни убежала вперед, и, наклонившись, подобрала какую-то особенно красивую раковину. Все это время она оставалась ему верна. Резерфорду же давала информацию лишь в небольших дозах. А вернее — дезинформацию. Иное дело Алексис — она работала против него.
– Для того я сюда и приехал. Увидимся в восемь.
Дженни вернулась и повисла на руке у Фэлкона.
Хулио Гомес договорился с одним из мальчишек, что тот за доллар донесет его рыбу. Вдвоем они вышли из порта и углубились в темные улицы Порт-Плэзанса. Идти было недалеко, в Порт-Плэзансе все рядом. Городок был совсем небольшим, в сущности, даже не город, а поселочек.
— Слушай, Эндрю, давно хотела тебя спросить...
— Ну?
Подобные городки – беспорядочно разбросанные домики, большей частью деревянные, крытые гонтом и раскрашенные в яркие цвета, а между домиками – тропинки, мощеные дроблеными раковинами, – можно встретить почти на любом из небольших островов, рассеянных в Карибском море. Вдоль берега, вокруг небольшого порта, окруженного изогнутой дамбой из коралловых блоков, где раз в неделю швартовалось торговое судно, стояли самые примечательные строения – таможня, здание суда и мемориал в честь жертв войны. Все это тоже было давным-давно сложено из коралловых блоков.
— А что, если бы тебя оставили в покое в Вермонте?
Чуть дальше от берега располагались ратуша, небольшая англиканская церковь, полицейский участок и главный отель «Куортер Дек». Помимо этих сооружений, да еще стоявшего в конце порта изрядно проржавевшего стального склада, почти все другие дома на острове были деревянными. Дальше по берегу, сразу за городской чертой, находилась резиденция губернатора, сложенная из белого камня и окруженная белокаменной стеной. У въезда на территорию резиденции были установлены две пушки наполеоновских времен, а в центре ухоженной лужайки возвышался флагшток. Днем на флагштоке развевался британский флаг. В тот момент, когда Хулио Гомес шел к своему пансиону, констебль полиции в присутствии адъютанта губернатора торжественно спускал флаг.
— О чем это ты? — Фэлкон наподдал ногой раковину.
Гомес мог бы снять номер и в «Куортер Дек», но он предпочел более домашнюю обстановку пансиона миссис Макдоналд. Хозяйка пансиона была вдовой; ее голову украшала копна белоснежных курчавых волос, а по комплекции она не уступала мистеру Гомесу. Миссис Макдоналд готовила такую похлебку из моллюсков, что ради одной этой похлебки не жалко было и умереть.
— Ну что, если бы Уинтроп не стал искать эти папки? Что, если бы он действительно принял тебя в «Семерку»? Что тогда? Ты стал бы жить по их правилам?
Не обращая внимания на яркие предвыборные плакаты, красовавшиеся почти на всех стенах и заборах, Гомес свернул на улицу, где особняком стоял пансион. В сгущавшихся сумерках миссис Макдоналд смахивала пыль со ступенек своего уютного дома, и без того идеально чистого. Этот ритуал она выполняла несколько раз в день. Она приветствовала постояльца и его рыбу своей обычной широкой улыбкой:
— Пустой вопрос. Я был уверен, что он так это дело не оставит.
— И все же?
– Ну, мистер Гомес, вы принесли очень хорошую рыбу.
— Не люблю я этих игр, начинающихся с «а что, если?».
— Ну же, Эндрю, скажи. Ради меня.
– Это на ужин, миссис Макдоналд. Думаю, хватит на всех.
Фэлкон остановился, повернулся к Дженни, положил ей руки на плечи, нежно поцеловал в лоб и прижал ее к груди.
Гомес расплатился с мальчишкой, который, схватив честно заработанное богатство, тотчас умчался, и поднялся в свою комнату. Миссис Макдоналд удалилась на кухню готовить дорадо для жарки. Гомес вымылся, побрился, переоделся в кремовые брюки и рубашку с короткими рукавами. Он решил, что может себе позволить очень большую кружку очень холодного пива, и снова проделал путь через весь город до бара отеля «Куортер Дек».
— Когда-нибудь, когда мы станем старыми и седыми, непременно потолкуем на эту тему. — Он долго вглядывался в ее лицо и наконец вновь заговорил: — Я рассказывал тебе, что и моя мать умерла, когда я был еще ребенком? Как и твоя. И это тоже нас связывает.
— А ведь ты еще многое хотел бы мне рассказать, Эндрю, не так ли? — Дженни улыбнулась.
Было только семь часов вечера, но солнце уже давно зашло, и городок погрузился в темноту, которую изредка прорезали лишь лучи света, пробивавшегося из окон. Из темных улочек Гомес вышел на площадь Парламент-сквер; ее центр украшала аккуратная группа пальм, а три стороны площади занимали англиканская церковь, полицейский участок и отель «Куортер Дек».
— А откуда это тебе известно, Дженнифер? — улыбнулся он в ответ.
Гомес миновал здание полицейского участка, в окнах которого еще горел свет. Участок был подключен к муниципальному генератору, гудевшему возле пристани. Из этого небольшого здания, сложенного из коралловых блоков, старший инспектор Брайан Джонс, а также его подчиненные – всегда безукоризненно одетые два сержанта и восемь констеблей – следили за законностью и порядком в общине, известной самым низким уровнем преступности во всем западном полушарии. Приехавший из Майами Гомес не мог не удивляться обществу, в котором, очевидно, не было ни наркомании, ни гангстерских банд, ни проституции, ни уличных грабежей, ни изнасилований. В городке был единственный банк, на который никто никогда не пытался напасть. За год здесь происходило с полдесятка заслуживающих упоминания краж. Гомес вздохнул, миновал фасад темной церкви и вошел в «Куортер Дек».
— Твои чудесные глаза сказали.
Фэлкон задумчиво посмотрел на бирюзовую поверхность воды, простиравшуюся до самого горизонта. Все кончено. И почему-то он пожалел об этом.
Бар находился слева от входа. Гомес занял место в дальнем углу и заказал большой бокал холодного пива – его рыба будет готова не раньше чем через час, а за это время можно выпить не один бокал. Бар, излюбленное место туристов и эмигрантов, желающих промочить горло, был уже наполовину полон. Сэм, приветливый бармен в белой куртке, как обычно, священнодействовал с миксерами и набором ромовых пуншей, пива, соков, кока-колы, дайкири и, конечно, содовой, без которой проглотить огненный ром «Маунт Гей» было бы под силу не каждому.
Без пяти восемь Хулио Гомес решил, что пора рассчитаться, и вытащил из кармана пачку долларов. Он встал, осмотрелся – и его взгляд замер на мужчине, который только что вошел в бар и заказывал выпивку в дальнем от Гомеса углу. Через секунду Гомес снова опустился на табурет, спрятавшись за спиной сидевшего рядом посетителя. Он не мог поверить своим глазам, но знал, что не ошибся. Даже через восемь лет невозможно забыть лицо, в которое ты всматривался четыре дня и четыре ночи и видел в глазах только ненависть и презрение. Нельзя забыть лицо человека, из которого ты четыре дня и четыре ночи пытался выжать хоть слово и не добился абсолютно ничего, даже не узнал его имени, так что в конце концов пришлось дать ему прозвище, чтобы написать в деле хоть что-то.
Гомес жестом попросил Сэма еще раз наполнить его бокал, расплатился за все и занял место в затемненном углу. Если этот человек здесь появился, значит, у него есть на то причины. Если он остановился в отеле, значит, он воспользовался каким-то именем. Гомесу было нужно узнать это имя. Он сидел в полутемном углу и ждал. Мужчина ни с кем не заговаривал и пил только ром «Маунт Гей». В девять часов он поднялся и вышел. Гомес последовал за ним.
На Парламент-сквер мужчина сел в открытый японский джип, включил зажигание и уехал. Гомес отчаянно завертел головой. На острове у него не было машины. Возле входа в отель стоял маленький мотороллер, ключ от которого водитель оставил в машине. Прижимаясь то к одному краю дороги, то к другому, Гомес последовал за джипом. Джип выехал из города и уверенно покатил по тянувшемуся вдоль берега шоссе – единственному шоссе, которое опоясывало весь остров. К строениям, стоявшим в глубине острова, на холмах, вели пыльные грунтовые дорожки, но все они спускались к этому единственному на острове шоссе. Джип миновал еще один населенный пункт, деревню, в которой жили коренные островитяне и которую называли Шантитаун, потом аэропорт с поросшим травой взлетным полем.
По шоссе джип обогнул пол-острова и оказался на противоположном берегу, где дорога тянулась рядом с заливом Тич-Бей, названном так в честь знаменитого пирата Эдуарда Тича, или «Черной Бороды», который когда-то встал здесь на якорь, чтобы пополнить запасы продуктов на корабле. Джип свернул с шоссе и по короткой дорожке подъехал к кованым стальным воротам, охранявшим подходы к окруженному стеной поместью. Если сидевший за рулем джипа мужчина и заметил единственную фару мотороллера, следовавшего за ним от самого отеля, то пока он не подавал виду. Теперь же Гомесу стало ясно, что мотороллер все же привлек внимание водителя джипа. Возле ворот поместья появился еще один мужчина, чтобы пропустить джип, но водитель не торопился въезжать. Он остановил машину, протянул руку к защитному брусу джипа и снял с него мощный ручной фонарь. Когда Гомес проезжал мимо поворота к поместью, луч света выхватил его из темноты и не отпускал до тех пор, пока мотороллер не скрылся вдали.
Через тридцать минут Гомес поставил мотороллер на место и пешком отправился в свой пансион. Его не покидало ощущение тревоги. Он видел того человека и был уверен, что не ошибся. Кроме того, теперь он знал, где этот человек живет. Но и Гомеса видели. Оставалось только молить Бога, чтобы его не узнали. В конце концов, прошло восемь лет, да и видеть его могли всего лишь несколько секунд, в течение которых он в темноте карибской ночи проезжал на мотороллере мимо поворота.
Постоялец опоздал к ужину почти на два часа, и миссис Макдоналд не на шутку разволновалась. Она так и сказала своему гостю, но все же подала дорадо и смотрела, как он ест рыбу, не чувствуя вкуса. Гость был занят своими мыслями и задал миссис Макдоналд лишь один вопрос.
– Чепуха, – проворчала она, – у нас на островах ничего подобного никогда не водилось.
В эту ночь Хулио Гомес так и не заснул. Он пытался найти разумный выход. Он не знал, сколько времени пробудет тот человек на острове, но был уверен, что британцам нужно дать знать о нем, особенно о том, что он остановился в поместье. Это же очень важно, не так ли? Можно пойти к губернатору, но что тот сможет сделать? Скорее всего, причин для ареста не найдется. Остров – это не территория США. Не верил Гомес и в то, что старший инспектор Джонс с его игрушечным войском обладает большими возможностями, чем губернатор. Для ареста нужен приказ из Лондона, а приказу должен предшествовать запрос лично от дяди Сэма. Утром можно будет позвонить… Гомес тут же отказался от этой мысли. Остров был связан с миром только допотопной открытой телефонной линией через Нассау, столицей Багамских островов, и лишь из Нассау можно было связаться с Майами. Здесь решительно ничего нельзя сделать, придется утром возвращаться во Флориду.
В тот же вечер в аэропорту Майами приземлился самолет авиакомпании «Дельта», прибывший из Вашингтона. Среди его пассажиров был усталый британский государственный служащий, которого, если верить паспорту, звали Фрэнк Диллон. У него были и другие документы, показывать которые на внутриамериканских линиях было некому. В этих документах значилось, что их предъявитель является сотрудником британского Министерства иностранных дел и что министерство просит всех компетентных лиц оказывать ему максимальную помощь и поддержку.
Ни в его паспорте, который ему не нужно было предъявлять, ни в его рекомендательных бумагах ни слова не говорилось о том, что настоящее имя их владельца – Сэм Маккриди. Об этом знали только несколько высших чиновников ЦРУ в Лэнгли, штат Виргиния, вместе с которыми Маккриди провел целую неделю на семинаре о роли и месте разведывательных служб свободного мира в предстоящие девяностые годы. Посещать такой семинар значило слушать чертову уйму профессоров и ученых других рангов, ни один из которых ни за что не скажет одно простое и понятное слово там, где можно употребить десяток сложных и непонятных.
Выйдя из здания аэропорта, Маккриди взял такси и попросил подвезти его к отелю «Сонеста Бич» на Ки-Бискайн. В отеле он снял номер, оставил там свои вещи, на ужин взял омара, а потом заснул глубоким, спокойным сном. Семь ближайших дней он будет – по крайней мере, Маккриди на это рассчитывал – только жариться на солнце возле бассейна, неторопливо почитывать легковесные романы про шпионов и время от времени, отрываясь от охлажденного «Дайкири», бросать взгляды на проходящих мимо флоридских девушек. До Сенчери-хауса было очень далеко, а всей работой по дезинформации и психологической обработке пока может поруководить его только что назначенный заместитель, способный и толковый Денис Гонт. Настало время, думал Маккриди засыпая, позагорать и Обманщику.
В пятницу утром Хулио Гомес с долгими извинениями распрощался с хозяйкой пансиона миссис Макдоналд, не требуя возмещения за два неиспользованных дня. Он взял свою сумку, пешком дошел до Парламент-сквер, где сел на одно из двух имевшихся на острове такси и попросил отвезти его в аэропорт.
У него был билет на утренний воскресный рейс до Нассау с пересадкой на самолет до Майами. Напрямую от острова до Майами было намного ближе, но пассажирские самолеты летали только до Нассау. В городке не было транспортного агентства, билеты всегда заказывали прямо у летного поля, поэтому Гомесу оставалось только надеяться, что британский самолет летает и по пятницам. Он не заметил, что на площади, где он взял такси, за ним была установлена слежка.
В аэропорту его ждало разочарование. В здании аэропорта, длинном сарае, в котором, кроме стола для таможенного досмотра, не было почти ничего, царила мертвая тишина. Гомес с трудом разыскал единственного служащего, работника паспортного контроля, который, греясь под лучами утреннего солнца, читал недельной давности «Майами геральд», которую кто-то – возможно, сам Гомес – оставил в аэропорту.
– Только не сегодня, дружище, – радостно сообщил Гомесу служащий, – по пятницам рейсов не бывает.