– А его я ни о чем просить не стану.
– Тогда живи и мучайся, – бывший пристально поглядел на хозяйку Белого города.
Юлия вздрогнула под этим взглядом. Захотелось встать, кинуться к двери и бежать, куда глаза глядят. Голова стала тяжелой, опустилась вниз, потянув за собой плечи. Юлия Владимировна съежилась, фигура ее словно бы переломилась.
– За что? – вопрос прозвучал тихо, на грани слуха, но хозяин услышал.
– За все. Нам всем есть за что мучаться. Хочешь смерти, привыкай жить в аду. Мамед, идем.
Откуда появился араб, она не поняла, просто вдруг возник рядом. Мужчины замерли на какую-то секунду, словно ожидая ее, но сумасшедшая баба не шелохнулась. Продолжала сидеть без движения и когда они прошли к двери, и когда тихонько прикрыли дверь. И только когда отдалились их шаги, затихнув в конце коридора, резко вскочила, схватила трубку и швырнула ее об пол. На ковер высыпался истлевший табак. Разметался по ворсу пепельным веером.
– Суки! – яростно гаркнула Юлия.
Она подняла ногу и с силой опустила на трубку. Хрустнуло. Юля едва удержалась на ногах. Трясясь от злости скинула туфлю со сломанным каблуком, бросила взгляд на трубку. На чертовом бриаре даже царапины не осталось.
– Сволочи, – она бессильно рухнула на пол и зарыдала навзрыд. – Что ж вы делаете, сволочи!
Хотелось что-то сломать, куда-то выплеснуть ту ярость, что полыхала внутри, ту боль, что рвала грудь. Только сил уже не было. Она сдернула вторую целую туфлю и кинула ее в сторону, только уже совсем вяло, слабо. От этой слабости, а точнее от ее осознания, стало еще больнее.
Удариться бы головой о стену так, чтоб больше ни мысли, ни жизни, чтоб все долой. Да сил нету. Ни сил, ни желаний, ни страстей. Только усталость и боль.
«Умереть, – пронеслось в голове, – умереть сейчас, чтоб ничего больше не видеть и ни за что не нести больше ответственности».
6
Шут выглядел даже не просто серьезным, а практически вменяемым. Настолько вменяемы, насколько вменяемо может выглядеть обычный человек. Сумасшествие его как рукой сняло. За плечом болтался чехол с гитарой.
– Здравствуй, доктор, – серьезно произнес он ровным спокойным тоном без тени безумия или издевки.
– Зачем пришел? Я тебя не звал.
– Я хочу домой, доктор, отпусти меня.
Слава вздохнул, щелкнул пультом, экран телевизора погас. Беспредельщик уперся локтями в столешницу и подался вперед. Вести пустопорожние беседы с придурком сейчас хотелось меньше всего.
– У тебя есть дом?
Вася в своей обычной манере скосил голову и коротко кивнул.
– Может, у тебя и семья есть?
– Жена и двое детей, – улыбнулся Вася.
– И где же они?
– На кладбище.
Заинтересовавшийся было Слава зло сплюнул и откинулся на спинку кресла.
– Было две язвы, – проворчал он. – Теперь одна, зато поющая. Удивительная у тебя манера шутить с серьезным видом.
– А я не шучу, я серьезен, – ответил Вася.
Слава хотел спросить, как это случилось, но слов не нашел. Впрочем, шут сам то ли поделиться захотел, то ли уловил настроение беспредельщика, заговорил тихо, спокойно, взвешенно:
– Их убили. Этот господин президент и его холопы. Они хотели, чтобы я делал то, что нельзя, а я отказался. Они стали угрожать. Я не поверил угрозам. Тогда они убили и жену, и детей.
– Как? – вырвалось у Вячеслава.
– Страшно, доктор, – голос Васи звучал сдавленно. – Очень страшно. Детей и женщин всегда убивают страшно. Потому я и стал шутом. Если не балаганить, то и вправду можно свихнуться. Вот ты сейчас тоже начнешь убивать. Уже начал. И женщин, и детей будешь убивать. Я не хочу в этом участвовать. Отпусти меня.
Очередная дурная выходка или взаправду так?
– А тебя здесь кто-то держал?
– Конечно. Батька-президент меня ни за что не отпустит. Скорее уже убьет, но ведь теперь решает не он.
Слава в упор посмотрел на шута. Бородка по-прежнему торчала жидким клином, глаза светились, как у Николы-чудотворца с иконы.
– Почему он тебя не отпускал? – твердо заговорил Слава. – За что убил твою семью? Что ты такое делал? Кто ты такой?
– Я ученый, доктор, – легко отозвался Вася. – Ты же сам там в бункере командовал испытаниями моего изобретения.
– ЧТО?!
Вячеслав вскочил с места, дернулся было в сторону, снова замер. Мысли затрещали со скоростью пулеметной очереди, защелкали отстрелянными гильзами. Сказанное объясняло многое, ставило новые вопросы, не укладывалось в голове. Хотя от многого, что он узнал за последние дни, можно было свихнуться, но почему-то именно эта новость добила его окончательно, привела в смятение.
– Ты отпустишь меня? – тихо спросил Вася.
Куда его отпускать… запереть и не выпускать, держать под замком и с надежной охраной. Или вывести на задний двор и шлепнуть. Чтобы никому никогда ничего не рассказал. Он хотел было ответить что-то, но в этот момент распахнулась дверь и на пороге появился бывший. Первый взгляд хозяин бросил на Славу, тут же, впрочем, отметил присутствие шута.
Вячеслав скосился на Васю. Тот снова смотрит безумно, только что слюни не пускает. В глазах шута металось бесноватое пламя. Он резво вскочил с места, расшаркиваясь, склонился перед хозяином и всем видом показал: садитесь, мол.
Тот прошел и сел напротив Славы. В воздухе повисла неловкость.
– Ты хотел говорить? – демонстративно не обращая внимания на Васю, спросил хозяин.
Слава коротко кивнул и выжидательно глянул на шута. Тот по-птичьи скосил шею, свесил голову на бок.
– Все ясно, – хихикнул Вася.
Гитара в три неуловимых движения оказалась в руках псевдосумасшедшего, причем без чехла.
Пальцы резко ударили по струнам:
Сыт я по горло, до подбородка.Даже от песен стал уставать.Лечь бы на дно, как подводная лодка,Чтоб не могли запеленговать.
Хозяин криво усмехнулся. Голос Васи звенел пронзительно, словно стекло о металлический лист били. Когда-то, очень давно Вячеслав слышал эту песню, но исполнение было другим. Совсем другим. Чья же это песенка…
Друг подавал мне водку в стакане,Друг говорил, что это пройдет.Друг познакомил с Веркой по пьяни —Мол, Верка поможет, а водка спасет.Не помогли ни Верка, ни водка.С водки похмелье, а с Верки – что взять?Лечь бы на дно, как подводная лодка,Чтоб не могли запеленговать.Сыт я по горло, сыт я по глотку.Ох, надоело петь и играть!Лечь бы на дно, как подводная лодка,И позывных не передавать.[15]
Шут звякнул последним аккордом, коротко поклонился и вышел. Слава повернулся к бывшему президенту.
– Зачем он к тебе приходил? – поинтересовался тот.
– Зачем ты мне не сказал, кто он? – проигнорировав вопрос бывшего спросил Слава.
– Не успел, – пожал плечами тот. – А что он тебе наплел?
Слава стиснул зубы, побелели плотно сжатые губы. Хозяин поймал взгляд преемника, отбросил фривольную позу, как-то сам собой подтянулся, собрался.
– Не смотри на меня так, – попытался улыбнуться он.
– Это мое право. – На лице Вячеслава рельефом проступили желваки. – И вопросы теперь буду задавать я.
7
Зачем она здесь?
Мысли ползли вяло, даже если менялись одна на другую, все равно делали это с безразличной ленцой. Что-то происходит. Идет война… Или не война… но взрываются бомбы. И стреляют. И убивают. Значит, все-таки война.
Кто же воюет? Американские вертолеты, американские солдаты, американский генерал с головой и тут же без головы… Американцы.
Против ее отца и Славика.
Славик… странно, как это нежное легковесное Славик сочетается с холодным, странным человеком, у которого невесть что происходит в голове. Хотя и ему, и отцу все понятно, только ей не понятно. Выходит, она дура.
Эл лежала на спине и не моргая смотрела в потолок.
Да, выходит, что так, если не понимает того, что понятно каждому. Но ведь ее никто ни во что не посвящает.
Стоп, была бы умнее, сама бы догадалась.
Она закрыла глаза. Сознание затуманилось. Сквозь туман проступили знакомое море, берег, прибой, пальмы. Кровавое море и черные пальмы. Нет, это не кровь и не копоть. Это всего лишь закат причудливо раскрашивает природу…
Нет!
Эл вздрогнула и открыла глаза. Сердце колотилось часто-часто.
Не спать. А то опять станут сниться мертвые, опять это всесметающее море, опять зияющая тьма и бесконечный провал, падение сквозь ничто. Потому что даже пространство и время в этих снах исчезают.
Между вечностью и вечностьюБесконечности, бесконечности…
Хрипло пропел мягкий голос. Тренькнула гитара.
Эл повернулась на бок, поднялась на локте. В ногах на диване сидел Вася с гитарой. Топорщилась реденькая бородка, сияли иконописные глаза. Эл вздрогнула, попыталась отстраниться.
– Ты как здесь?
– Давно, – невпопад ответил бард. – Не бойся меня, дочь разбойника, я больше не стану тебя пугать. Я пришел, ты далеко была. Я сидел и думал.
Эл села на диване. В комнате было прохладно, и девушка зябко повела плечами. Огляделась, притянула к себе плед и, укутавшись, уселась, подобрав под себя ноги.
– О чем, если не секрет?
– Я вот думаю, дочь разбойника. Смотрю по сторонам и мыслю. Вот собрались люди. Люди, которым не нужно жить. Которые погрязли в своих пороках и жаждут очищения. И ищут смерти. Они обижены жизнью, они испуганы жизнью. Они устали от жизни. Они не думают ни о ком, кроме себя. Эгоистичны во всем. Живут по законам своего восприятия мира. Вот твой папаша. Он вбил себе в голову, что великая Россия умирает.
– Уже умерла, – поправила Эл.
– Чушь, бред. Россия – это народ, это культура. Сейчас говорят, что она умерла. При провозглашении анархии говорили, что она умерла. При распаде Советского Союза говорили, что она умерла. При падении царской власти тоже… Подозреваю, что при приходе татар или крещении говорили то же самое. А Россия живет. Народ живет, культура живет. А все остальное – тлен и ностальгия.
– Чья ностальгия? – не поняла Эл. Она сама не заметила, как начала говорить с сумасшедшим, как с абсолютно вменяемым.
– Тех, кто ноет. Ах, Россия не та, мир не тот. Позвольте, не тот, чем который? Мир меняется. Что-то остается, что-то приходит вновь. Человек живет и всю жизнь меняется сам. Неужто при этом он хочет, чтобы весь мир оставался статичным? Твой папаша считает, что американцы – зло, он хочет уничтожить это зло, считая, что так будет лучше. Но кто сказал, что то, что лучше твоему папаше, – лучше для всех. Или вот эта… сумасшедшая тетка, которая здесь всем заправляла. Она считает, что лучше для всех выдумать свод правил и жить по этому своду. И блюсти права всех и каждого. Права на что? На то, что прописано в этих бумажках. Закон людской, закон божий… чушь! Мир меняется, а она хочет заковать его в рамки статичности и держать в них, потому что ей лично так проще и удобнее понимать мир. Ей даже кажется, что она им управляет. Или твой доктор.
– Слава?
– Он самый. Мальчишка. Большой, взрослый, как говорят, умудренный жизнью, опытом, а на самом деле имеющий плачевный опыт и обиженный жизнью. Что им движет?
– Что? – Эл подалась вперед.
– Обида. Его обидели, он решил мстить. У него тоже свой свод негласных правил. Свое понимание мира, в которое он пытается втиснуть то, что не понимает. О чем он думал, когда начал эту войну? Я скажу тебе, о чем, дочь разбойника. Он думал о тех, кого еще совсем недавно считал обузой, а потом начал считать друзьями. Начал считать тогда, когда потерял. В народе говорят: что имеем – не храним, потерявши – плачем. Сейчас твой Слава будет мстить.
– Кому?
– Всему миру. За то, что убили его друзей. И знаешь, почему? Потому что он оценил их, только когда потерял. А теперь он чувствует себя перед ними виноватым. Мир настолько всеобъемлющ и настолько непостижим, что понять его и объяснить другим может каждый, но лишь с позиции собственного заблуждения. Каждый пытается понять непостижимое и выпустить собственную химеру. Тот, кто пролез выше и имеет больше влияния, пускает больших химер, могущих заморочить головы большому количеству народа. Те, кто власти не имут, запускают своих маленьких химерок, которые тоже где-то кружат, но не получают подпитки и носятся безмолвными голодными ослабевшими тенями. Мир погряз в химерах. Всякий, кто говорит, что понял нечто о мире, заблуждается. Того, кто начинает горланить о своем понимании налево и направо, называют дураком. Того, кто тихо, уверенно ссылаясь на других, которые якобы тоже что-то поняли, гнет свою генеральную линию, называют ученым. На самом деле и дурак и ученый по сути заблуждаются одинаково. Только дурак прост и открыт, а ученый сложен и недосягаем.
– Ты… – начала было Эл.
– Я не хочу перевернуть мир, я говорю глупости, но мне в отличие от ученых можно. Я дурак, какой с меня спрос.
– То есть ты хочешь сказать, что наука не нужна. А как же тогда… ну если не объяснять мир…
– Я не говорю, что она не нужна. Наука, язык, терминология… Если их не будет, люди с ума сойдут. Один назовет стул стулом, другой шваброй, третий мотоциклом. Никто друг друга не поймет. Это просто, если смотреть с точки зрения науки. Любой науки. Но и наука, и язык, и все прочее, что домыслил себе человек, всего лишь подпорки. Неумело соструганные костыли. Без них человечество рухнет, а с ними выглядит убого. Знаешь, я даже рад тому, что этот док… Слава… Что он убивает мир. Этих химер давно пора распугать. Эти костыли давно пора выкинуть. Если человечество долгие столетия гниет, не может обойтись без подпорок… Если оно влачит жалкое существование, пытаясь объяснить то, что надо понять. Если оно не способно просто увидеть то, чем нужно любоваться, а тупо таращится на это, время от времени ковыряя пальцем, наверное, гуманнее покончить с этим человечеством раз и навсегда. Я был не прав, когда придумал это новое оружие. Я думал как человек, терзался. А потом… Знаешь, когда с миром тебя связывает только боль, нарастающая, словно злокачественная опухоль, самое умное не идти на поводу у этой боли. Я терзался, сходил с ума. Я культивировал в себе эту опухоль. А потом как-то взял да и отбросил ее. Совсем отбросил. Теперь меня с миром не связывает вообще ничего. И знаешь, что я тебе скажу? Смотреть на мир не с точки зрения человека очень любопытно.
Он поднял глаза и посмотрел на девушку. Взгляд Васи застыл, словно тарелка с супом, которая только что сверкала золотистыми кружочками жира, а теперь подернулась мутно-белой жирной слякотью. Эл поежилась.
– Ты обещал меня не пугать.
– Я не пугаю, – ожил Вася. – Хочешь спою?
– Давай. Ты еще не пел про меня.
Вася тронул струны.
– А ты не обидишься?
Эл покачала головой. На что теперь обижаться? Мир, в котором она жила, который она понимала или, как говорил этот сумасшедший бард-ученый, объясняла для себя, – тот мир испарился, приобрел какие-то абсолютно неестественные, сюрреалистичные тона, размытые грани. Теперь она была чужой. Здесь и сейчас не от мира сего. Понимать что-либо невозможно. Объяснять… Кому, что и зачем? Обижаться и вовсе глупо.
Вася взял пару аккордов и запел хрипловато:
Что же ты, зараза, бровь себе побрила,Ну для чего надела, падла, синий свой берет?И куда ты, стерва, лыжи навострила,От меня не скроешь ты в наш клуб второй билет.Знаешь ты, зараза, что я души в тебе не чаю,Для тебя готов я…[16]
Вася вдруг резко дернул струны и замолчал.
– Впрочем, это уже не про тебя, – тихо сказал он.
8
Бывший, казалось, был абсолютно спокоен. Впрочем, от кого, от кого, а от него Слава истерик не ждал.
– Как скажешь, – спокойно отозвался бывший. – Ты, так ты. Валяй, задавай свои вопросы.
Готовый к сопротивлению и спорам, Слава слегка растерялся от такого поворота.
– Мне нужна помощь, – выдавил наконец он.
– Ты ее получил, – пожал плечами хозяин.
– Но я толком не понимаю, что происходит.
– Ничего, разберешься. – Бывший президент нехорошо ухмыльнулся. – Ты мальчик не глупый.
– Но я не понимаю, – тупо повторил Вячеслав.
– Будущее зависит только от тебя, – чужим голосом, будто подражая кому-то, откликнулся хозяин, и Слава понял, что это цитата. Вот только откуда вспомнить не смог. – Сейчас тебе может казаться, что ты не понимаешь простых вещей, которые понятны всем. Но потом ты все поймешь.
– Ты поможешь мне?
– Нет, – покачал головой бывший президент. – Я ухожу на покой. Я в любом случае ушел бы. Либо так, либо иначе. Случилось так, значит, так тому и быть.
– Фаталист, – сказал, словно сплюнул, Слава. – А этот твой Ахмед?
– Мамед? – переспросил бывший. – Вряд ли станет тебе помогать. Впрочем, спроси его. Он за дверью.
Слава испытующе поглядел на хозяина, но тот сохранял спокойствие. Казалось, старика вообще ничто не трогает. Слава тяжело поднялся. Жалко скрипнуло кресло. Путь до двери преодолел резкими подпрыгивающими шагами, хотя, как ему самому думалось, шел спокойно и размеренно.
Возле двери задержался лишь на секунду, распахнул, окинул взглядом коридор и резко захлопнул. На бывшего воззрился со смешанным чувством.
– Почему?
– Что? – не понял тот.
– Почему меня все бросили? – Слава судорожно вздохнул, силой взял себя в руки и вернулся на место. – Там никого нет. Нет там араба.
Хозяин пожал плечами:
– Значит, он посчитал, что выполнил свой долг. Кончилась его служба.
– Почему меня все бросили? – не слыша его, повторил Слава.
Взгляд его блуждал по кабинету, словно искал что-то не видимое простым глазом. Искал и не находил.
– Вам нужно было, чтобы это кто-то сделал. Вы все этого ждали, боялись, хотели и ждали. И дождались. Господи, я же просто крайний, козел отпущения.
Слава схватился за голову.
– Я те чужие руки, которыми хорошо жар загребать.
– Ну вот, – спокойно заметил бывший. – А говорил, что ничего не понимаешь.
Ярость ударила в голову, словно кувалдой по металлической болванке шандарахнули. Слава сверкнул на него глазами и, подскочив с кресла, бросился к двери.
– Эй, кто-нибудь! Кто тут есть! Возьмите его и заприте где-нибудь!
Но в коридоре никого не было…
9
Коридор прыгал перед глазами так, словно реальность готова была порваться на тысячи пикселей и мегабайт информации. Ярость кипела внутри, туманя разум и затмевая глаза. Слава пружинящим шагом шагал по коридору. Хозяин топал следом, на преемника смотрел скорее с интересом, чем с обидой.
Интересно, о чем думает эта старая хитрая сволочь? Может быть, мозгует, как ловко поимел его, Вячеслава? Да уж, поимел так поимел. Забавно думать о своей самостоятельности. Забавно считать, что сам принимаешь решения. Невесело только потом узнавать, что вся твоя самостоятельность – это чья-то хорошо спланированная и проведенная шахматная партия.
Кулаки сжались сами собой. С такой силой сжались, что пальцы побелели, а ногти до крови впились в ладони. Ну, ничего, я вам покажу, как в кукловодов играть.
И тут же на смену ярости пришла паническая мысль: а что если и теперешние его решения спланированы, спрогнозированы и спровоцированы? И снова бессильная злоба и дикая ярость, от которой хотелось убивать.
А бывший спокойно шел позади него. Не пытался убегать, а умиротворенно ухмылялся и с исследовательским любопытством смотрел на Славу. Смотрел так, словно ему занятно было наблюдать за низшим существом, каждое движение которого заранее известно и ничего нового ждать не следует. Так, должно быть, смотрит энтомолог на бабочку или муху цеце. Да, он знает, что эта тварь может укусить и укус будет смертелен. Но если укусит, это не будет неожиданностью. Для него вообще здесь не будет неожиданностей. Он ведь знает про окружающий мир, про место мухи в этом мире, даже про саму муху больше, чем могут вместить в себя мушиные мозги.
Слава кинул на хозяина беглый взгляд через плечо и наткнулся на то же самое выражение. Покровительственное выражение, все понимающий взгляд. Убивать таких покровителей!
От нового припадка ярости спасла смена декорации. Коридор почти закончился, Слава остановился возле двери в президентский покой. Распахнул ее, пропустил бывшего в комнату и вошел следом.
Араба здесь не было, зато на полу сидела Юлия и, бессмысленно глядя перед собой, вертела в руках трубку.
– Где Ахмед? – от порога спросил Слава.
– Мамед, – поправил хозяин.
Слава с ненавистью глянул на бывшего президента, затем сердито зыркнул на Юлию.
– Где?
– Что? – она словно очнулась ото сна.
– Где этот чертов араб? – голос прозвучал глухо и грозно, словно рыкнул некормленый неделю запертый в клетке лев.
– Не знаю, – затрясла головой сумасшедшая баба. – Они уходили вместе.
– Кто это «они»? – не понял он.
Юля молча кивнула на бывшего. Тот по-прежнему сохранял невозмутимый вид.
– Пойдем, – сухо распорядился Вячеслав.
Женщина поднялась на ноги. Сделала несколько шагов к двери. Слава стоял, задумавшись, будто что-то пытался вспомнить. И она снова остановилась.
– Вот еще что, – выдавил он. – Сколько ключей от этой комнаты?
– Два, – отозвалась Юлия. – Один у него, один у меня.
Слава протянул вперед руку. Ладонь глядела в потолок, словно ее хозяин стоял на паперти. Хозяин понял его сразу, без слов. Молча вытащил ключ и, безразлично хмыкнув, опустил его на протянутую ладонь, женщина последовала его примеру.
– Этаж здесь высокий, – предупредил Слава. – Попробуешь бежать – башку расшибешь. Дверь я запру. Можешь считать себя под домашним арестом.
– Бежать? – усмехнулся хозяин. – С чего бы? Я почти счастлив. От меня теперь ничего не зависит, могу сидеть, отдыхать и не напрягаться. Ухожу на пенсию. А закрыта дверь или открыта – мне без разницы.
Слава почувствовал, как снова закипает ярость, и задушил чувство в зачатке.
– Кормить только не забывайте, – закончил старик.
– Не забуду, – сквозь зубы процедил Вячеслав.
– Вот и славно, – бывший разулыбился, показав беспредельщику не по стариковски крепкие зубы. – Еще бы шута сюда и совсем славно было бы.
– Шут – это тот несчастный ученый? – уточнил Слава. – Перебьешься! Что надо было сделать с человеком, чтобы у него так снесло крышу?
– Он отказывался продолжать разработки оружия, – отсутствующим тоном сообщила Юлия и кивнула на бывшего: – Этот велел припугнуть умника. Мои ребята из охраны порядка и припугнули. С первого раза не подействовало, пришлось пугнуть более жестко. Это тоже не подействовало, тогда…
Она запнулась и посмотрела на бывшего, словно ожидая от него поддержки.
– Перестарались, короче говоря, с пугалками.
– И это правовое государство? – Слава пристально поглядел на Юлию.
– Да, – бесстрастно отозвалась та.
– Пошли, – распорядился Вячеслав и пропустил женщину вперед.
Дверь прикрыл поплотнее. Ключ провернулся в замке до упора. Вячеслав подергал ручку, проверяя, хорошо ли запер. Результатом остался доволен. Кивнул стоящей рядом Юле и пошел прочь.
Шагов через десять его догнал приглушенный запертой дверью нечеловеческий вой. Слава поежился, прислушался, но вой сошел на нет. Сзади теперь доносился только хриплый смех. Смех человека, который, наплевав на средства и способы, достиг цели, отдал долги и ощутил себя свободным.
10
В дверном замке что-то скрежетнуло. Эл повернула голову и посмотрела на замок, словно тот ожил и готов был броситься на нее, вцепиться в горло.
– Что это?
– Нас заперли, дочь разбойника, – охотно пояснил Вася.
От этого объяснения полегчало. Вообще в последнее время становилось легко не оттого, что происходит что-то хорошее, а оттого, что объяснили что происходит. Каждое понимание, плохого ли хорошего, приносило успокоение. Странно.
– Скажи, – повернулась она к барду, – а кто нас мог запереть?
– Известно кто, – он по-птичьи склонил голову. – Либо батька-президент, либо доктор. Больше некому.
Больше и вправду некому. Вот только зачем им двоим их запирать?
Снова вспомнился пляж, бунгало, пальмы. Эл и бывший президент… нет, не Эл, а тогда еще Леночка и отец, ее отец, играли в мяч. Было весело, светило солнце. И теплый ветер ласкал тело, путался в волосах…
Нет, отец не мог запереть ее. Не мог посчитать обузой, не мог настолько закопаться в собственных политических играх, чтобы отмахнуться от дочери. Да и Слава не мог, ведь…
– Скажи, как люди могут быть такими разными? Как хороший человек может стать подонком? Вот Слава, он же спас меня. Как же теперь он может…
– Хороший человек, плохой человек. – Вася сосредоточенно заперебирал струны гитары, в такт словам. – Ты узко мыслишь, дочь разбойника. Нет ни плохих, ни хороших людей. Это сказка. Миф. Все люди одинаковы. Не в том смысле, что похожи, а просто одинаково способны на разные поступки. На плохие и хорошие, понимаешь, о чем я? И каждый поступок может быть оценен как плохой и как хороший. Был замечательный анекдот на эту тему. Мужчина думает: «опять не дала, вот блядь!» Женщина думает: «Этому дала, этому дала, а этому не дала. Ну разве я блядь?» Понимаешь, все зависит от того, с какой колокольни смотреть. А мораль…
– Вот только не надо о морали, – поморщилась Эл. – Еще Библию вспомни.
– А Библия, кстати, тоже не оригинальна. В Библии бог говорит око за око, зуб за зуб, призывает мстить, значит. А в евангелие этот же бог, разделившись на три части, говорит одной из частей о непротивлении. Получил по щеке, подставь другую. И таких примеров отыскать можно массу. Все потому, что Священные Писания пишутся не богами, а людьми. Причем детьми своего времени. Что принято считать моральным, то угодно богу. И наоборот.
Эл сидела, слушала, кивала. Потом вдруг хихикнула. Раз, другой, принялась заливаться в голос. Даже Вася поглядел с удивлением.
– О чем мы говорим, – сквозь смех пробормотала она. – Подумай, мы заперты, ничего хорошего ждать не приходится, даже если нас отопрут. Скорее всего, мы уже покойники. И о чем мы говорим? О морали!
Она вновь принялась заливаться. Вася встал, положил гитару, подошел ближе и осторожно погладил девушку по волосам.
– Спой мне, – всхлипнула Эл. – Спой мне что-то хорошее. Прошу тебя, умоляю. Или я тоже сойду с ума.
Вася вернулся на край дивана, взял гитару и тихо тронул струны.
– Только, пожалуйста, пусть это будет хорошая песня. Добрая, – попросила она.
Бард по своему обыкновению косо поглядел на нее, коротко кивнул, как клюнул, и запел.
11
Он был стремителен. Каждое движение четко, никакой лишней суеты. Может, только чуть резковат в жестикуляции. Значит, нервничает, думала Юлия, или зол. Впрочем, возможно и то и другое.
Когда вошли в кабинет, он по-хозяйски плюхнулся в кресло. В ее кабинете в ее кресло. А она осталась стоять перед ним. Как провинившаяся девчонка перед директором школы. Сейчас начнет отчитывать за яркий макияж, или за то, что курила за углом, или выдаст что-то вроде «школа – это храм знаний, а вы здесь непотребство устраиваете. Неужели другого места для поцелуев не нашли?»
Однако ничего такого директорским голосом Слава не сказал, просто кивнул на соседнее кресло, приглашая сесть.
– Зачем вы их заперли? – обращаться к нему на «ты» она посчитала уже неуместным.
– Чтоб не мешались, – откликнулся Вячеслав. – Помогать они отказались, так пусть под ногами не вертятся.
– А эта девочка?
– Эл? Ей лучше сидеть взаперти в неведении, чем вникать во всю эту грязь. Как бы ни смешно это звучало, но проститутка эта значительно чище, наивнее и невиннее, чем любой из нас. Она не знает жизни, знает только ту ее часть, которая касается ее работы. А эти знания сейчас не нужны.
Юлия поерзала на стуле. Он вдруг уставился на нее и под этим взглядом «сумасшедшая баба» чувствовала себя неуютно. Словно ее раздели донага и, не успокоившись на этом, стали просвечивать каким-нибудь рентгеном, влезая в совсем уже потаенные уголки души и тела.
– Что же вам нужно?
– Ты, – коротко ответил Вячеслав.
– В каком это смысле? – Юлия внутренне напряглась.
Он поглядел на нее, усмехнулся:
– Не в этом. В этом смысле тебя француз хотел, но его больше нет. А мне нужна помощь. Мне нужен человек, на которого я могу положиться. Кроме тебя, таких не осталось.
– А меня вы так хорошо знаете, что готовы довериться?
Слава уставился на нее, задумчиво провел ладонью по щеке, потеребил подбородок.
– Тебя я знаю. Кроме того, я знаю, что ты умеешь терпеть. Если терпела бездействие бывшего, то перетерпишь и мои действия.
Похоже, он для себя уже все решил. А если взять да и порушить его грандиозные планы?
– А если я откажусь?
– Тогда, – он жестко улыбнулся, так могла бы улыбаться пиранья, если бы умела, – тогда я запру тебя так же, как и этих. Это в лучшем для тебя случае. В конце концов, я справлюсь и сам, мне сдали в руки все ниточки от всех марионеточек. И уж я их не выпущу. Правда, без твоей помощи ниточки эти скорее перепутаются, но это поправимо. Так что?
Юля задумалась. Неизвестно, как он, а она с самого начала знала, что согласится. И с самого начала знала, что потребует взамен. Да, именно за личную свободу она сделает все, что его душе угодно. Нет, она не продается, просто требует что-то для себя. А помогать ему придется так и так, потому что поддержать его – это единственный реальный выход из ситуации. Потому как то, что было, уже не воротишь, а строить новое… единственный, кто может куда-то сдвинуть чашу этих безумных весов – этот жестокий, решительный, потерявший все человек. Другим не хватает этой решительности и есть за что цепляться. А этому терять нечего, потому о себе он будет думать в последнюю очередь.
И она будет думать о себе не в первую очередь, но во вторую, поэтому потребует за свое участие… а если он откажет?
Время шло, Юлия молчала. Он ждал, наконец не выдержал, забарабанил пальцами по столу.
– Я помогу, – ответила Юлия на грани слуха. – Только при одном условии.
– Каком?
– После вы отпустите меня. Как только я стану не нужна… вернее, как только сможете обойтись без моей помощи, вы отпустите меня. Насовсем.
Слава поглядел на нее все тем же рентгеноподобным взглядом. Но она выдержала, не шелохнулась и глаз не отвела, хоть и хотелось очень.
– Принято, – согласился Слава.
Выдох получился настолько шумным, что он откровенно заулыбался. Неужели и этот видит ее насквозь. Неужели она так предсказуема? Чертовы политики! Чертовы политические игры! Зачем она сюда полезла? Осчастливить всех хотела, идеальный город построить в мире, где идеалы зыбки, а бал правит Сатана. Дура набитая.
– В первую очередь мне нужно знать, сколькими экземплярами нового оружия мы располагаем помимо пяти экспериментальных образцов.
Юлия похолодела. Все-таки он решился… или только припугнуть собрался мировую общественность. При демократии, помнится, ядерным потенциалом наши президенты потрясать не стеснялись.
«Когда у меня нет аргументов, я достаю свой самый главный аргумент и кладу его на стол» – кажется, так. Кто это сказал, дай бог памяти?
– Смотря в каком виде. Собранных только пять экспериментальных. Готовых к сборке еще двадцать пять штук, – язык слушался плохо, горло перехватило и это не осталось незамеченным.
– Сколько потребуется времени на сборку?
– Сутки, – потерянно прошептала она.
Боже, боже, он все-таки решился. Он все-таки решил идти дальше. И она поможет ему. И отвертеться не выйдет. Она будет во всем этом участвовать.
А этот старый негодяй хорош! Все подстроил, всех подвел к краю пропасти, а сам в последний момент в кусты. Мол, я не я и лошадь не моя. Отвертелся. Сидит и руки потирает. Сволочь! И араба своего куда-то запрятал.
– Пусть начинают сборку. Прямо сейчас. И еще мне нужно тридцать хорошо подготовленных человек, которые смогут управиться с этим оружием. Найдешь таких?
– Найду, – голос ее звучал как шорох осеннего ветра. Было в нем что-то холодное, прозрачное и хрупкое.
– Вот и прекрасно. Займись. Утром отчитаешься.
– А…
Он поднял на нее взгляд, на лице удивление. Казалось, тот факт, что она еще здесь, поразил его до глубины души. Следовало встать и уйти.
Юлия встала. Мерзко скрипнуло гостевое кресло. Он сидел за столом, она возвышалась над ним, и тем не менее он каким-то образом умудрялся смотреть на нее сверху вниз.
«Спросить другим разом, дернулась – трусливая мыслишка. – Сейчас или никогда», – приказала она себе и спросила совсем уже бледным подобием голоса:
– Вы решили уничтожить Америку?
Он придавил ее взглядом, буквально расплющил, вдавил в пол. И когда она тысячу раз пожалела, что задала вопрос, когда собралась извиниться и уйти, снизошел до ответа:
– Не Америку, а США. И не уничтожить. Просто хочу показать, что эта партия за нами, несмотря на все их козыри и тузы. У нас в рукаве есть джокер. И зачем блефовать, когда можно просто вытащить карту и показать всем и каждому.
– Извините, – прошептала все же Юлия и вышла.
12
Сергеев проснулся рано. Было еще темно, когда в комнате проявилось чье-то присутствие, и его сонного стали трясти за плечо. Капитан открыл глаза.
– Проснулся? – осведомился из темноты голос полковника.
Сам полковник стоял рядом, его массивная фигура выступала из сумрака странным пятном с местами расплывающимися контурами. Бредовый сон, Сергеев повернулся на бок. К чему снится начальство?
– Капитан, ты чего это? А ну подъем!
Сергеев подскочил на кровати, только сейчас понял, что это не сон. Только не понял, что полковник делает у него дома посреди ночи.
– Что-то случилось? – спросил он.
Он уже поднялся с кровати и спешно натягивал форменные брюки.
– Приперся бы я к тебе, если бы ничего не случилось, – проворчал полковник. – Стал бы я твою жену поднимать на ноги среди ночи и тебя будить.
Пальцы проворно, на автопилоте, застегивали китель.
– Жену будить? – переспросил Сергеев. – А где она?
– На кухне, кофе варит, – буркнул полковник.
13
Полковник был немногословен. Попил вместе с ним кофе на глазах у ничего не понимающей Ирки. Впрочем, объяснить жене что-либо членораздельно он не смог. После кофе быстро спустились вниз, где ждала правительственная машина с тонированными стеклами.
В салоне сидели еще двое офицеров. Одного Сергеев видел пару раз мельком, второй был совсем незнаком.
– Куда едем? – бодро спросил капитан у знакомого.
Тот пожал плечами, зато сразу же последовала реакция полковника.
– Разговорчики! – рявкнул он довольно грубо, словно перед ним сидели не три офицера, а стояли трясущиеся новобранцы на плацу.
Затем полковник повернулся к водителю и спокойно сказал одно слово:
– Поехали.
Машина тронулась. Сергеев украдкой переглядывался с знакомым офицером, но тот только глаза пучил и плечами пожимал, всем видом показывая, что сам ни черта не понимает.
Через десять минут машина нырнула в подземный гараж, практически сразу замерла на месте.
– На выход, – коротко приказал полковник и первым распахнул дверь.
От созерцания подземного гаража Сергеева передернуло. Капитан был здесь один раз, прекрасно помнил этот гараж. Ничего хорошего он не предвещал.
– Хорош башкой вертеть, – снова рыкнул полковник. – Будете так головами крутить, оторвутся. За мной, марш.
Полковник двинулся к лифту, Сергеев и оба офицера поплелись следом. Интересно, эти двое поняли, что находятся в Доме Правительства?
Капитан снова вспомнил тот день, когда сюда прорвались бандюки Григорянца и он вместе со своими ребятами участвовал в спец операции по ликвидации. Четыре джипа тогда расстреляли. Ни один гад не ушел. Тогда капитан первый и последний раз был в этом здании, первый и последний раз видел живьем гаранта конституции. Юлия Владимировна стояла с ним рядом вот как полковник.
– Сергеев, мать твою, не спи! – поторопил полковник.
Капитан шагнул в лифт, когда двери начали уже закрываться.