– Ушел гулять дальше.

Столетов с гордостью представляет конгрессу своих спутников — деятелей русской науки. На общих заседаниях они читают доклады. Его ученик Д. А. Гольдгаммер сообщает конгрессу результаты своей работы «О влиянии магнитного поля на электропроводность никеля». Русский электротехник Н. Д. Пильчиков, также приехавший со Столетовым, докладывает ученым о своей теории электролиза.

– Хорошо, а Эл?

Но вот на кафедру поднимается сам Столетов. В напряженной тишине зал слушает результаты его великих опытов, открывших сказочное, чудесное содружество электричества и света.

– Леночка, – бывший помедлил с ответом. – Леночки больше нет.

Русский ученый распахнул врата в удивительный мир. Теперь итти вперед, итти не останавливаясь…

Слава замер, не уловив еще смысла ответа, только чувствуя, что случилось что-то непоправимое. Внутри зародилось чувство безысходности, тоски.

Работа конгресса протекала в четырех секциях. Секции изучали вопросы измерительной техники, промышленной электротехники, телеграфии, электрофизиологии.

– Лена… скажем так, умерла.

Столетов работает в измерительной секции, он ее вице-президент. Перед секцией опять стоят насущные вопросы электротехники, опять электротехникам всего мира нужно сговориться об уточнении международного языка — системы единиц, с помощью которых можно измерять силу тока, напряжение, мощность и т. д.

Бывший снова замолчал и поглядел на Славу. Прямо, открыто. Грудь рвануло болью. Слава вскочил с кресла, хрястнул кулаками по столу, не заметив, как разметал мелкую канцелярию и какие-то бумаги.

Вместе со всеми участниками конгресса Столетов осматривает выставку. Чаще всего его видят в павильонах техники. Внимательно разглядывает ученый собранные в них электрические машины и аппараты. Разыскивая их, Столетов посещает центральную электрическую лабораторию завода Соте-Лемонье, он бродит по цехам завода телефонного общества, знакомится с электрическим хозяйством метеорологической обсерватории.

– Это не правда! Ты лжешь!

Заходит Столетов и в Парижскую оперу и во дворец Пале-Рояль, но не в их нарядные залы, а туда, где не встретить обычных посетителей. Русского ученого не видят капельдинеры и метрдотели — он идет к электромонтерам, дежурящим у динамомашин, которые питают своим током сияющие люстры, моторы вентиляторов и подъемников.

– Ее больше нет, – тихо повторил хозяин. – Совсем нет.

Ее больше нет. Совсем нет…

Много старых знакомцев и их потомков встречает Столетов в Париже.

Внутри все оборвалось, грудь ныла от нескончаемой боли. Ощущение было такое, будто лопнула последняя ниточка, которая связывала его с этим миром. Перед глазами возникла Эл. Живая, веселая, смеющаяся…

Вечерами море электрического света заливает выставку. Ярко вспыхивают электрические солнца — дуговые лампы, созданные Павлом Николаевичем Яблочковым и Владимиром Николаевичем Чиколевым. Гирлянды электрических ламп накаливания протянулись на выставке. Эти лампы появились теперь и во многих парижских домах. Эдисон, Сван, Максим — многие теперь выпускают и продают эти замечательные светильники, изобретенные Лодыгиным.

Анри с пистолетом… выстрел. Стреляли ему в плечо.

Электротехника овладевает промышленностью, входит в быт. На заводах работают электромоторы, потомки двигателя Якоби, сварочные аппараты полтавского изобретателя Бенардоса. Пошли в ход и трансформаторы — аппараты, обязанные своим рождением Яблочкову и Усагину. Используя переменный ток, трансформаторы помогают передавать электрическую энергию на далекое расстояние. Столько русских открытий, изобретений, идей обогатило электротехнику! И как трагична извечная, но от этого ничуть не менее горькая судьба их: находить себе применение всюду, только не на родине.

Снова Анри, уже пьяный, клянущийся в вечной любви.

Вернувшись в Москву, Столетов немедленно пишет статью в журнал «Электричество». Он спешит рассказать русскому обществу об успехах современной электротехники. Глубоко анализирует он те сдвиги, которые в ней произошли.

Жанна с автоматом… дорога… блокпост… Эл… плачущая, стоящая перед ним на коленях, вцепившаяся в него, как ребенок…

«Если спросим себя в заключение, — пишет он, — что нового представило нам электричество 1889 г. по сравнению с электричеством 1881 г. (помимо небывалого скопления и колоссальных размеров машин), — то ответ представляется мне в таком виде. Со стороны научной главной новостью являются знаменитые опыты Герца, осязательно подтверждающие теорию Максвелла о единстве явлений света и электричества». Прозорливо Столетов отмечает как главное, как самое важное, что происходит в электротехнике «некоторый возврат к машинам переменного тока и возрастающее распространение трансформаторов».

Юля, бывший президент, американские генералы, русские марионеточные правители. Огромный экран, разбитый на тысячи окошек с тысячами лиц…

Смеющаяся Эл…

«На стороне переменных токов, — пишет Столетов, — важным аргументом является удобство их трансформации, с целью либо получать громадный ток при слабой электродвижущей силе либо экономично осуществлять канализацию [распределение] на значительном районе». Рассказав читателям о том, что «канализации с помощью трансформаторов, как известно, весьма распространены в Лондоне, в Австрии, Италии, Соединенных Штатах и проч., они начинают распространяться и в Париже, и в настоящее время дворец президента освещается именно таким путем (из Па-ле-Рояля на расстоянии около 2 километров)», Столетов дает убедительную справку о том, кому обязана техника этими успехами. Столетов знает: превосходство переменного тока перед постоянным завоевано работами русских ученых. Яблочков, создав свою свечу, первый проложил переменному току дорогу в технику, а Иван Филиппович Усагин, которого не было на выставке, имя которого на конгрессе и не упоминали, создал трансформатор, главнейший прибор электротехники переменных токов, благодаря которому стало возможным осуществить идею русского изобретателя Лачинова — передачу энергии на большие расстояния.

Анри, Жанна… Президент. Бывший. С трубкой.

И Столетов с гневом и горечью пишет: «Невольно вспоминается та травля, которой подвергались трансформаторы в нашем отечестве, по поводу недавнего проекта… осветить часть Москвы. И в ученых (!) докладах, и в газетных статьях система обличалась, как нечто еретическое, не национальное и безусловно гибельное; доказывалось(!), что трансформаторы начисто запрещены во всех порядочных государствах Запада и терпятся разве только в какой-нибудь Италии, падкой на дешевизну, — защитники «национальности в электричестве» забывали, что первую идею о трансформации тока в технике сами иностранцы приписывают Яблочкову.

Плачущая Эл.

Президент…

…И что на Всероссийской выставке 1882 г. в Москве, ранее Голара — Джиббса и др., весьма определенно демонстрировал такую систему г. Усагин, за что награжден медалью. Знатоки западных порядков проглядели или замолчали, что в это самое время «гибельная» система питала десятки тысяч ламп в лучших частях Лондона (не говорим уже об Америке) а французы не задумывались применить ее к освещению жилища главы государства».

– Это ты ее убил!

В письме к редактору журнала «Электричество» С. Н. Степанову Столетов настойчиво просит его не вычеркивать при возможных сокращениях это место статьи.

Видения рассыпались, разлетелись, как стая ворон, вспугнутых его криком. Слава замолчал и воззрился на старика.

Той же осенью Столетов пишет статью, излагающую итоги его летних опытов.

– Я помог ей покинуть этот мир, – пространно сообщил хозяин.

Но опытное исследование фотоэффекта Столетов вскоре прекращает.

Вячеслав заморгал часто-часто, потом скорчился, словно получил удар в грудь и мученически поглядел на бывшего.

– Убью, – потерянно забормотал он. – Ты понимаешь, что я тебя убью?

Кажется странным, почему не пошел он дальше, в глубь открытой им неведомой страны? Ведь он так мечтал продолжить опыты! Ученик Столетова и его ближайший сотрудник в то время Алексей Петрович Соколов говорит, что причиной прекращения опытов явились внешние обстоятельства. Столетов был очень сильно обременен лекционной деятельностью. Он читал лекции не только на физико-математическом, но и на медицинском факультете, не находя возможным избавиться от преподавания на этом факультете. Немаловажную роль сыграло и то, что у Усагина стало значительно меньше свободного времени — помощнику Столетова поручили обслуживать демонстрационными опытами и лекции Соколова.

– Убей, – устало отозвался хозяин.

Была и еще одна причина, о которой глухо упоминает Соколов: «Та неблагоприятная обстановка, в какой работал Александр Григорьевич, слишком тяжело отзывалась на его здоровье. Все это заставило его на время остановить свои исследования, в надежде снова приняться за них при более благоприятных обстоятельствах».

– Ты не боишься смерти?

Объяснение Соколова кажется убедительным. Столетов постоянно ощущал острый недостаток во времени. Потому так велики были промежутки между его исследованиями. Ведь только через 7 лет после работ по измерению скорости электромагнитных процессов ученый снова смог заняться исследованием фотоэффекта.

– Я боюсь смерти, как всякий нормальный человек, – тихо ответил он. – Только ответственности я боюсь еще больше. А мертвые сраму не имут. Убивай, если хочешь.

В одном из писем к Михельсону (10 февраля 1891 года) Столетов сетовал: «Актино-электричество в разреженных газах двигается, но крайне медленно», а через несколько месяцев (30 октября) он пишет ему же: «Экспериментировать решительно некогда».

34

У великого труженика Столетова было слишком много обязанностей, слишком много дел, от которых он не считал себя вправе уклониться. Он не только исследователь, он и профессор. После летнего перерыва Столетов снова с головой уходит в университетскую жизнь. Много сил и времени отнимает подготовка к лекциям. Наука не стоит на месте. Совсем недавно Генрих Герц наконец-то получил предсказанные теорией электромагнитные волны. Теперь родство света и электричества, которое утверждал и сам Столетов своими опытами, стало совсем явственным.

Он не спустился вниз, как тогда с Юлией. Он стоял на центральной лестнице, на пролете между этажами и смотрел туда, где голубое небо сквозило между домами, цеплялось за высокий перегораживающий проход между двумя высотками, бетонный забор. По верхнему краю забора вилась колючая проволока, пытаясь запутаться в небесной синеве, вгрызться в нее, оторвать себе кусок. Внизу под забором стояли мусорные баки.

Описание опытов Герца надо обязательно включить в университетский курс. Необходимо вообще пересмотреть весь курс с точки зрения восторжествовавшей электромагнитной теории. Надо включить в курс и рассказ о последних достижениях электротехники.

Трое в черном вывели бывшего президента на улицу, и вели теперь туда, в закуток с помойными баками, куда заходили разве что местные уборщики. Да и те изредка. Хозяин шел ссутулившись. Сопровождающие, напротив, были подтянуты и стремительны, словно торопились побыстрее разобраться со стариком и отправиться куда-то по своим более насущным делам.

Много сил отнимает и лаборатория. Ее надо расширять, совершенствовать. Все это попрежнему приходится делать в «неблагоприятной обстановке». Каждый новый прибор, каждая новая установка завоевываются ценой нудных хлопот, стычек с университетским начальством и министерством.

Бывший остановился возле бака. Трое встали чуть в стороне. Один что-то скомандовал. Хозяин медленно отошел к бетонной стене и посмотрел наверх. Вячеслав знал, что даже если бы старик очень хотел его увидеть, через тонированное стекло с такого расстояния это было невозможно, и все же он отшатнулся. Показалось, что бывший смотрит ему в глаза, заглядывая в самое нутро и выворачивая его наизнанку. Слава повернулся спиной к окну и пошел к себе в кабинет.

Приходится изловчаться, придумывая иной раз хитрости, чтобы раздобыть какую-нибудь мизерную сумму для лаборатории.

В голове звучала автоматная очередь. По кругу, как испорченная пластинка. И хотя выстрелов он не мог слышать, как не мог видеть его сквозь стекло с огромного расстояния бывший президент, он вздрагивал и прислушивался. И снова слышал автомат, и снова дергался, как от пощечины. И снова прислушивался.

Дело иногда доходит до анекдотов. Лаборатории позарез нужен токарный станок, без него механик как без рук. Столетов направляет правлению университета счет на 300 рублей для приобретения станка и различных инструментов. Счет возвращается неподписанным. Правление наотрез отказывается дать эту «колоссальную сумму», к тому же на такое «неподходящее», по его мнению, для физической лаборатории оборудование, как токарный станок. Но Столетов не отчаивается. Вместе со своим ассистентом он придумывает хитрый план убедить правление. Эти господа не понимают того, что им объясняют на русском языке, ну что же, попробуем объясниться на иностранном, он им милее и понятнее. Как по-немецки токарный станок?

35

— Drehbank? Хорошо!

Его никто не видел. А даже если бы и увидел кто случайно, никогда бы не смог сказать, откуда он взялся около этой помойки между высотками. Араб просто возник, словно материализовался из воздуха.

Выждав некоторое время, Столетов сообщает правлению, что лаборатории нужна «точная дребанка», на приобретение которой он просит разрешения истратить 300 рублей. Александр Григорьевич пишет вместо слов «токарный станок» даже не «дребанк», а озорное, с оттенком пренебрежения «дребанка», и к тому же не какая-нибудь, а «точная». Отсылает счет в правление и ждет, почти уверенный, что клюнет на «точную дребанку», — он знает ключ к сердцу сидящих в этом учреждении. Счет возвращается подписанным. Токарный станок у лаборатории будет.

Возник, когда уже ушли автоматчики, бросив мертвое тело старика. Подошел чуть ближе и замер. Прошло, наверное, минут десять, прежде чем он снова начал двигаться. Движения были четки до скупости. Он присел и быстро провел рукой по мертвому лицу, закрыв покойнику глаза. Затем встал, постоял еще минуту, резко развернулся и пошел прочь.

В конце 1889 года в жизнь ученого вторгается горе. Из Владимира приходит письмо сестры. Варя сообщает брату тяжелую весть: мать серьезно заболела.

Мамед последний раз простился с хозяином. Вот только хозяин уже не мог ответить тем же.

Александр Григорьевич бросает все — лекции, заседания, учеников. С колотящимся сердцем он уже на следующий день входит под крышу родного дома. «Ну как, жива?» — спрашивает он с изменившимся лицом и узнает, что опоздал: мать умерла.

36

Смерть матери была жестоким ударом для Александра Григорьевича. Он был редким сыном. Мать для него, не имевшего ни жены, ни детей, была самым дорогим человеком. С тяжелым сердцем возвращается Столетов из Владимира. Но нельзя опускать руки, надо работать и работать — он так многим нужен.

Единственный оставшийся у него готовый образец страшного оружия лежал на столе и мерзко пищал. Встроенный компьютер сходил с ума и верещал как резанный, требуя повторных указаний, отказываясь действовать без подтверждения и переподтверждения. Вячеслав вяло дал отмену цели.

В лаборатории появляются новые люди.

Писк оборвался. Зачем вот только надо было его обрывать? Все слишком затянулось. Слишком. Человечество сотни лет пытается найти выход из сложившейся ситуации, изменить мир к лучшему. А мир, паскуда, не меняется. Почему? Да потому что в этом мире остается человечество, а оно желает менять все вокруг, но не желает менять себя. Оно живет по принципу: «Если мир не для меня, то на хрена тогда я? А если мир для меня, то на хрена мне такой поганый мир?»

В конце того же 1889 года в Москву приезжает старый, еще с гейдельбергских времен, товарищ Столетова — термохимик Владимир Федорович Лугинин. Столетов с готовностью отдает Лугинину под лабораторию одну из комнат физической лаборатории. В лаборатории каждый квадратный метр ценится на вес золота. Но для Лугинина можно потесниться! Великий физик хорошо понимает значение термохимических работ Лугинина.

Человечеству давно пора на покой. Хватит, поизменяли мир, поизгадили. Пора и честь знать. Вот дать сейчас приказ взрывать эти чертовы американские и европейские мегаполисы. Несколько взрывов подряд – и все, хана миру. Потому что мир этого не переживет. В мире много ядерного оружия, как бы ни разоружались. И параноиков много. Да и при чем здесь паранойя. Когда на улице стреляют, всякий, кто находится в здравом уме, схватится за ружье. Схватится быстрее, чтобы защититься, убить другого, пока самого не грохнули. И полетят ядерные зарядики туда-сюда-обратно.

Совместно с Марковниковым, Тимирязевым и Соколовым Столетов подает заявление в ученый совет университета «об удостоении звания почетного доктора химии отставного поручика лейбгвардии конной артиллерии В. Ф. Лугинина» и добивается зачисления Лугинина в университет вначале приват-доцентом, а потом и профессором.

Там, на другом краю шарика, об этом знают. Потому до сих пор и бездействуют, все еще пытаясь вылезти из дерьма, не применяя крайней меры. Потому что в них пока ничего не полетело, только на нашей территории экологию ядерным фоном попортили. На нас они, конечно, плевать хотели, что им эта земля – хоть до основания размечи. Но понимают прекрасно, что одно неосторожное движение – и в них тоже полетит.

Из Страсбурга от Кундта приезжает молодой ученый Борис Борисович Голицын. Столетов привлекает и его к работе в своей лаборатории. Он достает специальные приборы для исследований Голицына, он уступает ему часть лекций на физико-математическом факультете.

Нет, неправильно отдавать такой приказ. И его диверсанты не все решаться использовать новое оружие. Испугаются. Вот если Москву рвануть, тогда отработают свои цели по полной. И без приказа. Тогда у них кровный интерес будет. Жажда мести…

Следом за Голицыным возвращается его товарищ по работе у Кундта — молодой физик Петр Николаевич Лебедев (1866–1912). Столетов и ему предоставляет возможность работать в своей лаборатории. «П. Н. Лебедев… весьма деятельный юноша», — Столетов делится с Михельсоном своим первым впечатлением от молодого физика. В этом блистательном красавце со сверкающими умными глазами, вечно переполненном новыми дерзкими мыслями, идеями, замыслами, Столетов предугадывает будущего замечательного ученого. Какую смелую цель поставил перед собой этот юноша! Измерить давление света! Ведь теория говорит, что свет, эти необыкновенно короткие электромагнитные волны, оказывает на освещенные тела давление очень малое.

Да, вот так значительно вернее. Кроме того, хочешь крови – пойди застрелись. Жаждешь убивать, начни с себя.

Столетов обсуждает с Лебедевым все детали намеченных им исследований. Как продуман план Лебедева! Прежде чем приступить к основным опытам, исследователь хочет изучить на опыте давление, оказываемое звуковыми волнами, волнами в жидкости и волнами, рождаемыми электрическими вибраторами.

Вячеслав протянул руку к холодному стволу лежащего на столе оружия, провел по нему почти ласково. Пальцы сами нашли пульт встроенного компьютера. Цель? Слава вбил координаты Белого города. Раздался знакомый писк. Мерзкий, пронзительный. Компьютер требовал подтверждения.

Столетов помогает Лебедеву достать оборудование для этих опытов, помогает ему постоянно советами. Лебедев становится самым любимым учеником Столетова. Отношение Столетова к Лебедеву носило поистине характер влюбленности. Да и как ему было не любить Лебедева, столь близкого ему стилем своего творчества и своим мировоззрением.

Подтвердить? Нет, сперва приказ… и посмотреть, что будет. Или…

Опыты Лебедев ставил буквально с ювелирным изяществом. У него были поистине гениальные руки. Но так же, как и Столетов, Лебедев не ограничивался одними опытами. И для него научное исследование — это гармоническое сочетание опыта с теоретическим осмысливанием его результатов.

37

Взгляды Лебедева, рассматривавшего свою научную деятельность как службу родине, необычайно ценившего коллективизм в научной работе, были взглядами и самого Столетова.

– Здравствуй, доктор.

Лебедев становится соратником Столетова не толь ко по университету. Молодой друг ученого принимает деятельное участие и в Обществе любителей естествознания и в Политехническом музее.

Вася сидел не оборачиваясь. Тренькал гитарой. Ни видеть, ни слышать, как вошел Вячеслав, он не мог.

В начале 1891 года Столетов радостно встречает вернувшегося в Московский университет Р. А. Колли. Вместе со своим старым другом Столетов строит планы будущей совместной работы, мечтает создать метеорологическую и магнитную обсерватории.

– Откуда взял, что это я? – удивился Слава.

Но этим планам не было суждено осуществиться.

– Больше некому. К тому же я все знаю. Я знаю, что было, что есть и чем все закончится. Я сейчас как гадалка, хочешь, погадаю?

Вскоре после возвращения в университет, 2 августа 1891 года, Колли умер. Умер старый товарищ Столетова, с которым когда-то он начинал первые свои работы в Московском университете, создавал лабораторию.

Вася припадочно хохотнул. Вячеслав не видел ни глаз, ни лица сумасшедшего, но спина, с которой разговаривал, отчего-то не раздражала.

Глубоко скорбит Столетов о друге. В некрологе, посвященном памяти Колли, Столетов рассказывает о больших заслугах покойного перед наукой, перец родиной. Глава русских физиков воздает почести умершему деятелю русской науки.

– Я спросить хотел, – тихо произнес Слава.

Произносит Столетов надгробное слово и над умершей в том же году Софьей Васильевной Ковалевской. Он говорит о величии научных побед, одержанных этой женщиной. Русское общество должно знать, каких людей оно теряет. Этих людей не оценило самодержавие, их третировала казенная наука, но Столетов высоко держит знамя науки передовой, деятелями которой были умершие товарищи.

– Спрашивай, – снова хихикнул Вася. – Я как оракул сегодня.

Утраты русской науки — это его личные утраты. Его семья — это университет, это русские ученые. Русская наука! В ней была вся жизнь Столетова.

Слава помялся в дверях, но проходить не стал. Лишь сказал на грани слуха:

Деятельное участие принимает Столетов в работе VIII съезда русских естествоиспытателей и врачей, подготовкой которого руководил великий ученый — создатель науки о почве В. В. Докучаев.

– К чему все это?

Этот съезд был знаменательным событием в русской науке.

Он сам себя не услышал, но Вася услышал его очень хорошо. Затрепетали струны, и хриплый голос запел:

В России еще никогда не было научного съезда такого огромного масштаба. 2 224 делегата приняли участие в работе съезда.

Ты скажи к чему все это, все страданья и тревоги?Объясни мне – не поэту, отчего выходят строки?Как какой-то сумасшедший говорю я сам с собою,То я конный, то я пеший с перелатанной сумою.

Важным отличием VIII съезда от всех предыдущих съездов естествоиспытателей и врачей было то, что на нем были широко представлены так называемые «прикладные» науки. Докучаеву же удалось добиться того, что на съезде была создана агрономическая секция, блестящие работы ее привлекли всеобщее внимание.

– Я тоже хочу сойти с ума, – прошептал Слава.

Съезд явился подлинным смотром сил отечественной науки.

– Сходи, – хихикнул шут. – Кто мешает?

На съезде присутствовали и выступали с докладами лучшие представители русской науки — Д. И. Менделеев, А. Н. Бекетов, А. П. Карпинский, Н. В. Склифософский, П. А. Костычев, Н. Д. Зелинский, А. А. Иностранцев, Д. Н. Анучин, Н. Е. Жуковский.

Голос его звучал ровно, чуть хрипловато:

Со страстной пропагандой эволюционной теории, с гневной критикой метафизического направления в русской Академии наук выступил на съезде Тимирязев.

3 января 1890 года на кафедру общего собрания VIII съезда поднялся Столетов прочитать свою лекцию «Эфир и электричество».

Килограммы потрясений на меня свалились разом,Но обычный лист осенний возвращает людям разум.И слоняюсь я по странам, рву и судьбы, и границы,Правда, это все пока нам только сон покажет в лицах.А когда проснусь и встану, хмель сгонюводой холодной,Огорчаться я не стану, что финал у сна законный,Что опять в пустой квартире пью я чай без бутерброда.Что ж, наверно, в этом мире фантазеры все…[18]

Образно и увлекательно, очень просто рассказывает Столетов слушателям о том, «как зреет один из самых величавых синтезов нового времени», о том, как приближается наука к разгадке тайны электричества. Он рисует перед участниками съезда новую величественную картину мира. И тепловые лучи, и лучи света, и лучи ультрафиолетовые, и видимый свет, и волны, порождаемые электрическими приборами, — все это ближайшие родственники, все это электромагнитные колебания, отличающиеся только длинами своих волн.

Струны тихо тренькнули. В наступившей тишине не было ни единого звука. Вася отставил гитару и сказал с неприятным смешком:

Мир наполнен электрическими волнами.

– Знаешь, доктор, у меня в последнее время все чаще возникает мысль, что нас нет. Что нас на самом деле просто кто-то выдумал. Нафантазировал. Понимаешь? Потому что такого на самом деле просто не может существовать в реальности. Я тут книжку нашел, по истории. Полистал на досуге. С древнейших времен до начала анархии в окружающей действительности происходил какой-то исторически задокументированный сюрреалистический бред. А после объявления анархии…

«Нет ли в спектре солнца лучей с большой длиной волны, вроде герцевских лучей? Весьма возможно, что есть, что солнце шлет к нам лучи, летящие далеко за пределами инфракрасного спектра, не производящие заметного нагревания, но способные действовать электромагнитно. Быть может, такими лучами придется объяснить несомненное магнитное действие солнца на землю», — говорил с гениальной прозорливостью Столетов. И в самом деле, сейчас открыто, что солнце излучает радиоволны.

Столетов рассказывает слушателям, как можно с помощью электрических приборов заставить колебаться «эфир», возбудить электромагнитные волны. Он рассказывает и о своих опытах, где один из представителей мира электромагнитных колебаний — свет — рождает электрический ток. Понятие «электромагнетизм» становится необычайно емким, вмещающим в себя множество разнообразных явлений. Возможно, и химические процессы имеют электрическую природу.

Вася повернулся. В комнате никого не было. Лицо его странно перекосилось, словно по нему пробежала судорога. Шут хихикнул истерично, потер глаза, пытаясь не то снять напряжение, не то отогнать слезы, и потянулся за гитарой.

Вместе со Столетовым на съезд приехал и Иван Филиппович Усагин. Перед аудиторией, теперь уже состоящей не из студентов, а из ученых, он воспроизводит опыты Герца и Столетова.

– Бред продолжается, – пробормотал он в пустоту.

Образно рисует Столетов непрерывный великий круговорот электромагнитной энергии.

«Лучом солнца, как источником тепла, мы можем вращать динамомашину переменного тока и током ее питать вольтову дугу, а это «электрическое солнце» в своих лучах обратно изольет часть энергии в мировое пространство. Все главные стадии этого цикла мы в праве обозначить как электромагнетизм, и все они совершаются по специальному типу света в широком смысле этого слова».

38

В своей лекции Столетов обрушивается на сторонников идеалистической теории «действия на расстоянии», утверждающих, что тела таинственным, необъяснимым образом могут действовать друг на друга, ничем не будучи связаны между собой. Столетов говорит, что всякое действие передается лишь посредством среды, окружающей тела. Он наглядно поясняет свою мысль:

«Легкое тело всплывает в воде, аэростат взлетает в воздухе. Значит ли это, что они отталкиваются землей? Нет, источник силы подъема — в окружающей среде: всякая часть воды или воздуха, будучи сдавлена, обладает некоторой энергией, и эта-то частичная энергия всей жидкой массы проявляется в стремлении вытолкнуть вверх погруженное тело».

Коридоры мелькали дверями, картинами, цветами и прочей ерундой, которой в свое время Юлия Владимировна со своей шайкой-лейкой украшала Дом Правительства. Слава шел быстро, очень быстро. Теперь он, кажется, знал, что надо делать. Во всяком случае, решил.

Защитники теории действия на расстоянии ссылаются на то, что электрические и магнитные силы проявляются в безвоздушном пространстве, в пустоте. Но кто сказал, что существует пустота в полном смысле этого слова? — говорит Столетов. Нет и не может быть полной пустоты — все в мире заполнено материей. В соответствии с воззрениями многих передовых физиков того времени Столетов говорит, что все пространство наполнено особой материей — «эфиром». Теперь физика отвергла представление об эфире и пришла к понятию всепроникающего электромагнитного поля.

Все просто. Зайти в кабинет и…

Лекция «Эфир и электричество» — одно из лучших произведений Столетова.

За женщину, с которой началось все его путешествие. За женщину, которая должна была родить ему сына, но так и не родила. Он никогда никому не говорил о своей прошлой жизни. Не рассказывал никому из тех, кто шел рядом. Потому что та жизнь умерла. Потому что та женщина и не родившийся ребенок жили только в его памяти. За эту память…

С огромным интересом выслушали ученые лекцию прославленного физика. Шумными рукоплесканиями огласился беломраморный зал Петербургского благородного собрания, когда Столетов кончил говорить.

«Беспредельщик ты, дядька», – фыркнул над ухом знакомый голос.

После выступления Столетова на съезде слава о нем как о блестящем ораторе, замечательном популяризаторе науки еще шире пронеслась по всей России.

Слава повернулся, замер. Со стены на него смотрел Анри. Смотрел и улыбался своей вечной улыбочкой. Вячеслав подошел ближе, провел рукой по серьезному портрету. Человек на нем не улыбался. Да и на Анри он не походил ни капли. Наваждение растаяло.

Постоянно борясь за приобщение русских людей к завоеваниям науки, Столетов в эти годы много сил отдает ее популяризации. Он часто выступает в аудитории Политехнического музея с рассказами о новостях науки.

За Анри. Француз готов был за него на все. Он погиб за него. Только просил не предавать. Нельзя предавать живых, невозможно предавать мертвых. За тебя, Анри. За Жанну. За Эл.

Несколько вечеров Столетов тратит на то, чтобы ознакомить московскую публику с фонографом, этим удивительным аппаратом, умеющим воспроизводить, музыку и человеческий голос. Столетов подробно объясняет слушателям принципы устройства аппарата, демонстрирует действие единственного в те времена в Москве фонографа. «Успех вышел колоссальный — нечто небывалое, — радовался, как ребенок, Столетов, — представьте себе битком набитую аудиторию. Начинаю я — кратким объяснением (около получаса), с рисунками в приложении. Затем перед нами поочередно раздаются — соло на кларнете, декламация Южина, пение Nikita, английская сцена со свистом и хохотом, и пр. и пр. Затем начинаем творить новые фонограммы: певица поет романс, граф Толстой fils (студент) играет на балалайке, студенты поют «Вниз по матушке» и «Gaudeamus»; все это по очереди записываем и воспроизводим» (письмо В. А. Михельсону от 21 ноября 1890 года).

Зачем, господи, зачем они пошли за ним. Сейчас бы жили себе спокойно, радовались жизни. А его бы прикончили где-нибудь на подступах к бывшему президенту, и все бы кончилось. Взгляд заволокло туманом. Среди этого тумана проступали люди, лица, слова, сказанные кем-то когда-то кому-то. Или не сказанные. Мелькнуло лицо Эл. Она была сейчас не шалавой в состоянии боевой готовности, а той девочкой, которую он будил утром в заведении Сэда. Солнце путалось в ее волосах. Лицо девушки было светлым, необыкновенно нежным. Пухлые очаровательные губки слегка раздвинулись в улыбке: «Я люблю тебя». – Легкий игривый смешок. – «Иди ко мне…»

Интересы Столетова широки и многообразны. И, как всегда, в центре его внимания — электротехника.

Сказать бы «я тебя тоже», протянуть руку, схватить ее за руку и больше не отпускать. Слава протянул руку…

«Заехав (не удержался таки!) на кратчайшее время во Франкфурт, чтобы взглянуть на электрическую выставку, — я колебался, продолжать движение на юг, или вернуться вспять, — пишет Столетов В. А. Михельсону (25 июля 1891 года). — Франкфуртская выставка недурна, но самое главное (передача работы на 180 км) еще не готово; испытания (экспертиза) начнутся в августе».

Что-то холодное ожгло пальцы. Из тумана проступила дверь. Ручка холодная, никелированная. Он надавил на нее и шагнул в кабинет.

В этом письме идет речь о знаменитой Лауфен-Франкфуртской дальней электропередаче — замечательном создании русского технического гения. Создателем этой первой в мире дальней линии на переменном токе был великий русский электротехник М. О. Доливо-Добровольский (1861–1919). Творец системы трехфазного переменного тока и изобретатель асинхронного мотора Доливо-Добровольский этой электропередачей показал воочию величайшие преимущества переменного тока перед постоянным. Изобретения русского инженера произвели подлинную революцию в технике. Трехфазный ток завоевал господство в электроэнергетике, а асинхронный мотор Доливо-Добровольского стал родоначальником многочисленной современной армии электромоторов.

На столе мерзко пищал запросом встроенный компьютер одного из тридцати «клинков Армагеддона». Дурацкое название! Еще двадцать два в Европе и штатах. Пять в трюме лайнера, который теперь никому не нужен. Один там же на лайнере у капитана… как же его звали? И того, второго… лейтенанта. Юры с коровьими глазами. Еще один здесь на складе и один перед ним. Пищит зараза, требует ответа. Не понимает, как можно совместить координаты цели с координатами точки выстрела. Это же опасно. Дурная машина, это более чем опасно, но тебе этого никогда не понять. И в этом твое счастье, и твоя беда.

Столетов прозорливо оценил историческое значение изобретения Доливо-Добровольского. Как замечателен тот живой интерес, с которым великий физик отнесся к первым шагам новой электротехники!

Вячеслав сел за стол, глубоко вздохнул и вытер о штаны вспотевшие ладони. Рука сама собой потянулась к страшному оружию…

Жизнь Столетова идет в труде, постоянном, напряженном и многостороннем.

39

— Дел всегда непочатый край. Он давно уже чувствует себя главой большой и все увеличивающейся-семьи, многих из членов которой он никогда не видел.

Василий Тимурович, сумасшедший ученый Вася, тихонько перебирал струны старенькой гитарки. Сейчас он был, как никогда, вменяем и адекватен. В ясных глазах его стояли грусть и радость. Топорщилась клочковатая бородка, подергивалась в такт словам давно забытой песни. Последняя песня, последняя ассоциация…

Каждое утро на четвертый этаж дома, выходящего на Большую Никитскую, поднимается почтальон. Письма Столетову приходят со всех концов нашей родины. Ему пишут из Варшавы, Казани, Одессы_, Петербурга, Киева. Получая эти письма, Столетов как бы живет во всех университетах родины. Присылают письма молодые диссертанты — они просят дать оценку своим научным работам. Пишут из захолустных углов молодые русские люди, желающие заняться наукой. На квартиру Столетова присылают свои книги популяризаторы науки, — им тоже надо ответить, они делают большое, полезное дело, которому столько сил и таланта отдал и сам Александр Григорьевич Столетов.

Недавно сделанная находка воочию показала, как широки и многообразны были связи Столетова с научным миром.

Еще не сорваны погоныИ не расстреляны полки.Еще не красным, а зеленымВосходит поле у реки.Им лет не много и не мало,Но их судьба предрешена.Они еще не генералы,И не проиграна война.У них в запасе миг короткийДля бурной славы и побед,Сентиментальные красоткиИм восхищенно смотрят вслед.А на парадах триумфальныхИх ждут награды и чины,Но эти сцены так фатальны,А эти лица так бледны.Кровавая, хмельная,Хоть пой, хоть волком вой!Страна моя родная,Ах, что ж ты делаешь со мной?!

В 1944 году во время ремонта в Научно-исследовательском институте физики Московского Государственного университета пришлось отодвинуть от стеньг огромный библиотечный шкаф, не сдвигавшийся со своего места, вероятно, с того самого дня, когда он был поставлен. Сдвинув шкаф, рабочие увидели: в стене нишу, а на полу в ней большой ящик, доверху набитый какими-то бумагами.

Голос его звучал хрипло и тихо. Но каждое слово ложилось твердо и торжественно. С таким торжеством умирает природа, осыпаясь вихрем разноцветных листьев. Ярко, бурно, бессмысленно. Последний бал перед смертью.

Бумаги эти были тотчас же просмотрены профессором А. К. Тимирязевым. С волнением профессор увидел, что перед ним архив Столетова.

Этот мужик, которого в шутку или в приступе безумия обозвал «доктором», ушел. Не вышел из комнаты, не убежал из города, страны… нет. Он ушел совсем, навсегда. И за ним должен уйти весь этот безумный, безумный, безумный мир. Потому что этот мир неправильно поступил в отношении этого доктора, а доктор обиделся. И скальпель в руках доктора вещь хоть и маленькая, но не безобидная.

Большинство бумаг оказалось письмами, присланными великому физику.

Все. Все кончено. Сейчас, наверное, об этом никто не знает. Пока не знает. Может быть, даже сам доктор не знает. И сделает то, что сделает по незнанию. Может быть. А он, Вася, знает. Знает и понимает. Потому что осознал это давно, потому что после того, как создал этот меч и отдал его кому-то в руки, жил предчувствием, что карающий клинок опустится на голову человечества и снесет ее раз и навсегда. А теперь предчувствие умерло, осталось только знание того, что через минуту, или через пять, что, в общем-то, без разницы, все это кончится. Совсем все…

Чьих только писем не было в этом ящике, простоявшем сорок лет за шкафом! Трудно назвать имя: какого-либо русского ученого из живших во времена Столетова, который хоть раз не написал бы ему.

Клинок Армагеддона. Забавное название, которое когда-то дал проекту. Вспомнил знакому с детства игрушку и по образу и подобию… Все мы играем. Это со стороны кажется, что кто-то там серьезен, ведет серьезную политику, экономику, толкает серьезную науку, творит серьезное искусство. А на самом деле все это только игра. Дети разные, игрушки разные, но суть – одно игрушки.

Корреспондентами Столетова были все его ученики — Зилов, Шиллер, Жуковский, Гольдгаммер, Соколов, Михельсон, Брюсов и другие. Со Столетовым переписывались: физики Хвольсон, Петрушевский, Боргман, Фан дер Флит, Лермантов, Егоров, Степанов, Авенариус, Слугинов, Шведов, Надеждин, Зайончевский, Косоногов, К. Рачинский; астрономы Бредихин, Церасский, Хандриков, Энгельгардт; географы Анучин, Воейков, Зворыкин; метеорологи Клоссовский, Рыкачев, Вильд; химики Марковников, Н. Бекетов, Лясковский; ботаники Фаминцын, С. Рачинский; физиолог Цион; математики Сонин, В. Цингер, А. Давидов, Громека, Млодзеевский; почвовед Докучаев; механик Слудский; врач Склифосовскин; изобретатели Циолковский, Израилев и многие, многие другие.

Горят фамильные альбомыВ каминах жарких на углях.От стен Ипатьевского домаУже накатывает страх.Уже сошел с небес мессияИ помыслы его чисты.Свой вечный крест несет Россия,Считая свежие кресты.Вчера изысканные франты,Сегодня – рыцари войны,Они еще не эмигранты,Они еще ее сыны.Но жизнь прошла, как не бывало,И не оставила следа.На горизонте догоралаИх путеводная звезда.Кровавая, хмельная,Хоть пой, хоть волком вой!Страна моя родная,Ах, что ж ты делаешь со мной?!

Немало приходило к Столетову писем от иностранных ученых: ему писали Гельмгольц, Кельвин, Больцман, Липпман, Маскар, Каммерлинг Оннес, Кюнен.

Последняя песня, последние минуты. Последний глоток жизни. Пей, не напьешься. Грустно. Но так, наверное, и должно быть. Особенно если знаешь что-то, что неизвестно никому. И известно уже не будет, потому что конец света – мгновение. Осознать не успеешь, как уже провалишься в черноту небытия. Налетит вихрь, сметет горсткой пепла. Он знал это, как никто другой. Он единственный знал это на сто процентов. Оттого в сердце жила радость и боль, в горле стоял ком, а голос хрипел в последнем вздохе.

Выдающийся голландский физик Каммерлинг Оннес, прославившийся своими работами по изучению низких температур, пишет Столетову письма на русском языке. Язык ему дается с трудом, но он его упорно учит: русская физика уже столь богата, что имеет смысл учить этот нелегкий язык.

«Позвольте мне уверить Вас, что я бесконечно благодарен ради назначения почетного (речь идет о выборе Каммерлинга Оннеса в члены Общества любителей естествознания — В. Б.) …Я это наверно знаю, что Вы были делатель, жалею, что язык российский так претрудный.

Последний выстрел с сердцем скрещен,Неумолим прощальный взгляд,Но дневники любивших женщинИх для потомков воскресят.Ах, боже мой, что б с нами было,Когда бы это все не зря…Когда бы разум не затмилаНа башне красная заря?!Кровавая, хмельная,Хоть пой, хоть волком вой!Страна моя родная,Ах, что ж ты делаешь со мной?!

Довольно ошибок», — заканчивает письмо Каммерлинг Оннес, посмеиваясь над своими промахами в русском языке.

Он знал, что это будет, но, как и другие, не успел понять, как это случилось. Просто налетел вихрь, жаркой волной смел все, что попалось на пути, и унес в небытие горсткой пепла. Пепел от гитары, пепел от человека, пепел от города… Пепел… Тлен.

Были среди корреспондентов Столетова и безвестные люди, зачастую жившие в провинциальной глуши.

Кровавая, хмельная,Хоть пой, хоть волком вой!Страна моя родная,Ах, что ж ты делаешь со мной?![19]

Адрес квартиры Столетова известен всем русским ученым, инженерам, техникам и студентам. Самые разнообразные поручения приходится выполнять Столетову. Он достает фотометр для метеоролога Савельева из Петербургской обсерватории. Он добивается перевода в Москву бывшего студента Гурьева.

Скольким надо помочь, скольких нужно поддержать!

40

Помощь, которую оказывает Александр Григорьевич русским ученым, велика и действенна.

Взрывы следовали один за другим. Сперва исчезли как по мановению волшебной палочки, шесть городов в Европе и девять в штатах. Слава все-таки отдал приказ. Однако взорваны были не все города, какие запланировали. Кто-то из отправленных на позиции русских все же колебался. Потом исчез Белый город, превратившись в черную пустошь.

Вот заболевает туберкулезом ученик Столетова — Михельсон, и Столетов сразу же начинает энергичные хлопоты. Он требует субсидии для Михельсона, а тем временем, не ожидая, пока раскачается начальство, на свои собственные деньги отправляет заболевшего товарища в Давос — курорт в Швейцарии. Он пишет Михельсону ободряющие письма, посылает книги, чтобы ученый не чувствовал себя оторванным от научной среды.

Те, кто сомневался, больше не сомневались. Оставшиеся четыре европейские столицы и три города за океаном прекратили свое существование. А потом…

«Если я когда-нибудь вылечусь, — пишет Михельсон Столетову, — то это только благодаря Вам, Александр Григорьевич».

Ядерное оружие нашлось даже в тех странах, где его по определению быть не могло. Нажимались «красные кнопки», летели крылатые ракеты, не срабатывали хваленые системы ПВО. Запад есть запад, восток есть восток. Кто это сказал? Теперь никто не вспомнит. Вспоминать некому.

Столетов делает все, чтобы помочь Михельсону. Работу Михельсона он представляет на соискание мошнинской премии, весь свой авторитет употребляет на то, чтобы эта работа получила ее.

Ракеты летели с запада на восток и с востока на запад. О чем думали люди, дергающиеся к «красным кнопкам»? Наверное, уже ни о чем не думали, просто панически рефлексировали в предчувствии конца света.

В годы, когда Михельсон еще лечится, Столетов уже думает о его будущем. Он добивается предоставления Михельсону приват-доцентуры в Киевском университете.

Кто там в Священном Писании обещал огненные реки? Их есть в нашем меню… Кушать подано, на обед конец света под маринадом и кара небесная в собственном соку… Садитесь жрать, пожалуйста.

Это не только любовь к самому Михельсону — это забота о русской физике. Столетов стремится сохранить для русской науки каждого из ее бойцов.

…Как давно это было…

Тяжело приходится в эти годы и старому знакомому Столетова — Константину Эдуардовичу Циолковскому. Издевательскими и насмешливыми письмами отвечают Циолковскому из Императорского русского технического общества на его проекты цельнометаллического дирижабля. И только у Столетова, у Менделеева, у Жуковского находит гениальный новатор поддержку.

…Как странно все это было…

«Многоуважаемый Александр Григорьевич! — пишет 29 августа 1891 года Циолковский Столетову.

Моя вера в великое будущее металлических управляемых аэростатов все увеличивается и теперь достигла высокой степени. Что мне делать и как убедить людей, что «овчинка выделки стоит»? О своих выгодах я не забочусь, лишь бы дело поставить на истинную дорогу.

Эпилог

Я мал и ничтожен в сравнении с силой общества! Что я могу один! Моя цель — приобщить к излюбленному делу внимание и силы людей. Отправить рукопись в какое-нибудь ученое общество и ждать решающего слова, а потом, когда ваш труд сдадут в архив, сложить в унынии руки — это едва ли приведет к успеху.

1

История показывает, что самые почтеннейшие и ученейшие общества редко угадывают значение предмета в будущем, и это понятно: исследователь отдает своему предмету жизнь, на что немногие могут решиться, отвлеченные своими обязанностями и разными заботами. Но в целом среди народов найдутся лица, посвятившие себя воздухоплаванию и уже отчасти подготовленные к восприятию известных идей.

Водяная гладь мертвенно поблескивала на столь редком, тусклом, едва пробивающемся солнце. Огромный лайнер на этой безбрежной водяной глади казался маленькой щепочкой, плавающей в луже. Детским корабликом. А между тем, быть может, оставался последним местом, где сохранилась жизнь.

Поэтому я думаю, что лучше, если разбираемый мною вопрос будет представлен на рассуждение всех добровольцев; мне кажется, что будет более шансов для достижения успеха, ибо хотя и найдутся при этом противники, но зато найдутся и защитники и продолжатели дела; спор же только способствует выяснению истины, подобно спору Гальвани с Вольтою.

Кораблик жил. Жил, цепляясь за возможность жить. И это выживание было для обитателей корабля счастьем.

Итак, я решился составить краткую статью (20–30 листов писчих), содержащую решение важнейших вопросов воздухоплавания; надеюсь закончить эту работу в три или четыре месяца. Но, прежде чем присылать вам ее и хлопотать так или иначе о ее напечатании, позвольте мне передать резюме этой статьи, которое вам и посылаю (печатать его, конечно, некому).

2

Я желал бы, чтобы Як. Игн. [Вейнберг], Ник. Е. [Жуковский] и другие лица, не подвергая преждевременно критике мои идеи, прочли посылаемое мною резюме.

Они забрались в самый дальний закуток трюма. Сюда не заглядывали обитатели корабля. Даже свет и звук сторонились этого темного, пахнущего пылью угла. А они взяли да и забрались. Зачем?

Почитающий Вас К. Циолковский».

– Зачем мы здесь? – спросила девочка.

Столетов делает все от него зависящее, чтобы помочь Циолковскому. Он добивается напечатания его статьи, он сам от своего имени обращается в министерства с просьбой поддержать Циолковского, дать ему средства для исследовательской работы.

– Это место пахнет тайной, – отозвался мальчик. – Слушай.

А вот и другое письмо Циолковского:

Он остановился, она замерла в шаге от него.

«Многоуважаемый Александр Григорьевич!

– Слышишь?

Посылаю Вам мою статью, которую я вторично сократил, согласно совету Николая Егоровича; теоретическая часть сокращена более чем вдвое: опыты и вспомогательные для них формулы упрощены.

– Нет…

Позвольте мне кстати сделать Вам неважное сообщение об аэростате, летающем только силою солнечных лучей.

– Ну, как же, прислушайся, это Тишина.

Опыты показывают, что сосуд, обернутый в темную материю или выкрашенный в черную краску, будучи выставлен на солнечный свет, вытесняет 1/12 или 1/13 часть заключенного в нем воздуха, что, по простому расчету, соответствует повышению температуры внутри сосуда на 22° Цельсия против температуры окружающего воздуха (градусов 25 Ц.). Так как мои опыты я делал в конце августа и после полудня, когда высота солнца не превышала 30 гр., то я думаю, что, при более благоприятных обстоятельствах, разность температур между внутренним и внешним воздухом может быть гораздо больше.

– Ну тебя, – расстроено надулась девочка. – Говорил, покажешь секрет, а сам!

Если устроить сферический аэростат из черной папиросной бумаги и выставить его на солнце, то температура воздуха внутри его, на основании предыдущего, должна повыситься, так что подобный аэростат будет не что иное, как готовый в путь монгольфьер; несложное вычисление показывает, что (даже при повышении температуры на 22 град. Ц.) шар, сделанный из папиросной бумаги, квадр. метр которой весит 13 грамм, подымется на воздух при диаметре в 1 метр; при диаметре же в 2 метра он подымет еще и груз, равный весу шара, или, без груза, подымется на высоту около 5 километров.

– Погоди, – заторопился мальчик. – Будет тебе секрет.

Для успешности опыта полезно предварительно подогреть воздух внутри шара, чтобы он лучше раздулся.

Он зажег маленький фонарик и шагнул вперед. Там лежали ящики со странными схематическими картинками и надпись «ЗАКАЗ № 7324-КН-43-ЛТА-82». Что означали эти картинки и эти цифры? Мальчик не знал. Он приподнял крышку ближнего ящика и потянул оттуда металлические детали, вымазанные солидолом и обмотанные ветошью.

Когда шар поднялся и летит по направлению ветра, то он находится в относительном покое (в отношении воздуха), вследствие чего его ветер как бы не обдувает и нагревание солнечными лучами дает ему более высокую температуру, чем это мы заметили из наших опытов (22° Ц.).

– Что это? – удивилась девочка.

– Не знаю, – отозвался мальчик. – Но здорово, правда?

Понятно, что такие аэростаты не могут быть удобны для человеческих полетов, между прочим, и потому, что размеры их должны быть чересчур значительны, так аэростат, поднимающий одного человека, должен иметь сажен 10 в диаметре.

– Да ну тебя, – совсем расстроилась она. – Я-то думала, ты меня сюда для другого позвал.

Пустив лететь наш солнечный воздушный шар утром, при ясной погоде, часов с 9-ти и до 3-х пополудни, найдем, что он может пролететь по ветру в 6 часов около 240 верст, считая по 40 верст в час (средняя скорость свободных аэростатов).

– Для чего это? – растерялся он.

Предполагаю весною следующего года произвести опыт пускания такого аэростата.

Она молча развернула его к себе, обняла, прижимаясь всем телом, и поцеловала в губы. Еще неумело, по-детски, но вместе с тем горячо и страстно. Упал на пол и погас фонарик.

Извините, если сообщение мое о солнечном аэростате не ново и не интересно!

Ее ладошки заскользили по его одежде, потом вдруг оказались где-то под ней, совсем рядом с телом. Все это было странно и непостижимо. Страшно и притягательно. Неизведанно.

Я работаю, по обыкновению, над металлическими управляемыми аэростатами, о чем надеюсь писать Вам особо».

– Что ты делаешь? – попытался воспротивиться он.

Кто поймет дерзкую, такую поэтическую мечту Циолковского о «солнечных аэростатах», поднимающихся в ясный, погожий день в голубое небо! Но со Столетовым он может поделиться, этот человек — сам великий мечтатель, сам великий путешественник в неизведанные страны науки.

– Люблю тебя.

«Прошу Вас не оставлять меня!» — такими словами заканчивал письмо Циолковский.

– Но так же нельзя…

Нет, Столетов его не оставит. Он со всеми, кому дорога Россия, русская наука, кого теснит самодержавие.

– Почему?

Так жил Столетов.

– Потому… потому… не знаю… нам попадет за это…

Времени для продолжения своих исследований совершенно не было. Не имея возможности отдаться этим исследованиям, он настойчиво советовал всем соприкасавшимся с ним физикам продолжать, непременно продолжать эти исследования. Столетов все же надеялся: может быть, наступит когда-нибудь время, когда он сможет снова вернуться с Иваном Филипповичем Усагиным в маленькую комнатку, где пылятся на полках его приборы. Но этим надеждам не суждено было сбыться. В начале девяностых годов наступила самая тяжелая полоса в его жизни. «Угнетенное состояние духа и потрясенное здоровье, — писал А. П. Соколов, — явились новою помехою для работы, которая так и не возобновилась более».

– Боишься?

Голос ее усмехнулся в темноте, и он вдруг выдохнул бесстрашно и счастливо:

– Ну и пусть попадет.

Загадочные железяки, вымазанные солидолом, уже не казались такими интересными.

3

Море играло полутонами от глубоко-зеленого до прозрачно-лазурного. Легкими волнами накатывало на белоснежный песок и отступало, смывая следы и роняя белесые клочья пены. Чуть дальше от берега густо зеленел тропический лес, трепетали на ветру размашистые ветви пальм. Где-то далеко, за пальмами, стояло бунгало. Его не было видно, но оно там, Эл точно знала это.

XIII. РЕАКЦИОНЕРЫ МСТЯТ

Там, куда не дотягивалось море и где не было еще растительности, возвышался, словно утес, слегка ссутулившийся старик. Руки он сцепил на груди и с непроницаемым видом смотрел на девочку. Маленькая девочка с большим бюстом строила из белого песка белый город. Строила основательно, с видом рачительной хозяйки. Она очень устала, по лицу было видно, что устала. И вместе с усталостью на лице проступала гордость. Ей нравилась ее постройка.

«Когда я дочитал вчера вечером этот рассказ, — говорил двадцатидвухлетний Владимир Ильич Ульянов своей сестре Анне Ильиничне, — мне стало прямо-таки жутко. Я не мог остаться в своей комнате, встал и вышел. У меня такое ощущение, точно и я заперт в палате № 6»[24].

Нравилась ли она наблюдавшему за ней старику? Кто знает. Но старик был недоволен чем-то. Суров и непроницаем.

Эл подошла ближе, пригляделась. Белый город был почти как настоящий. Жил. В нем даже жили какие-то крохотные человечки. Двигались как настоящие. Эл присела на корточки рядом с городом, пригляделась.

Повесть Чехова «Палата № 6» произвела огромное впечатление на русское общество. Проницательные читатели угадали подлинный смысл повести. Похожая на тюрьму больница, в которой гибнет доктор Рагин, походила на всю страну, в которой властвовали такие же жестокие, тупые и грубые люди, как и те, в чьих руках очутился доктор Рагин.

Среди крохотных жителей мелькнуло лицо. Скуластое, невыразительное, с бритой черепушкой и бычьей шеей. Затем еще одно и еще… лица различались, среди них выскакивали и снова пропадали смутно знакомые.

Вся царская Россия была колоссальной, страшной тюрьмой.

Вот похожий на тень человек с восточными чертами – араб.

Эта тюрьма многим казалась несокрушимой. Но были люди, которые видели силу, способную разрушить эту тюрьму, понимали, что такая сила есть, что она год от году крепнет.

Вот женщина в камуфляже и мужчина с испанской бородкой и смеющимися глазами. Идут куда-то…

В глухие годы александровской реакции зарождалась и нарастала новая революционная волна.

Между ними мальчишка. Похож на мужчину. Мужчина и женщина держат его за руки. Мальчишка поджимает ноги, виснет и раскачивается в воздухе. Смеется…

Восьмидесятые-девяностые годы были годами, когда на историческую арену стал подниматься русский рабочий класс. В России начинают возникать первые социал-демократические группы и кружки.

Мелькают лица.

В начале девяностых годов рабочее движение усиливается. Учащаются стачки. Растут и крепнут социал-демократические организации. Год от году выступления рабочих становятся все более организованными. На подъем революционного движения правительство отвечает жесточайшими репрессиями. Расправляясь с революционерами, царские слуги усиливают гонения на все передовое, свободомыслящее, независимое.

Вот грустные иконописные глаза. Птичий профиль. Гриф гитары…