Шум в ушах стихает, распадается на множество составляющих, на звуковую мозаику, а она, в свою очередь, складывается в знакомые, привычные голоса людей, тарахтение двигателей и шуршание шин по асфальту. Ник закрывает глаза и у него создается полное ощущение того, что он стоит на тротуаре посреди обычной городской улицы.

— Да, приложение к договору надо подписать отдельно! — басит совсем рядом мужской голос. — Что? Не слышу? Тут ловит плохо…

На смену басу приходит щебетание двух подружек явно пубертатного возраста:

— А Юлька ему — я ни-ку-да с тобой не пойду!

— Ой, а он?

— А что он? Сказал, что она дура, и поехал к Ремезовой.

— Во-от сволочь!

Детский голос, звонкий и нетерпеливый, перебивает сплетничающий подружек:

— Мама, мама, возьми на ручки! Мама, я устал…

Шелест поливальной машины заглушает все прочие звуки, где-то в стороне звенит трамвай.

Ник открывает глаза и видит за стеклами очков веселые глаза Юсупова. Инженер что-то говорит, оживленно жестикулируя.

— Отойди! — долетают до Ника через несколько секунд его слова. — Загонять буду.

— Хорошо! — громко, как глухому, отвечает Ник и, борясь с головокружением, делает несколько шагов по направлению к красному КАМАЗу.

Там уже сидят прямо на траве Хал и Эн с Камилом. Девушка гладит дрожащего пса — пожалуй, самого напуганного из всех.

Когда Ник садится рядом, до него сквозь по-прежнему звучащий в ушах городской шум доносятся слова Хала:

— Тут звуки медленно доходят, блин…

— Я понял, понял! — кричит Ник. — Это какая-то ерунда. Архивные фоновые звуки, которые застряли тут почему-то.

— Давайте уйдем отсюда, — говорит Эн. — Камилу не нравится.

Юсупов загоняет тягач в гараж, прикрывает железные двери, подпирает их лопатой и машет рукой — пошли, мол.

С явным облегчением все спешат за инженером. Шагая следом за Эн, Ник чувствует острое желания заткнуть уши, что немедленно и делает. Но шум жизни большого города никуда от этого не исчезает. Он звучит в голове, воздействуя не на барабанную перепонку, а непосредственно на какие-то центры мозга, ответственные за передачу звуков.

— Магазин! — орет Юсупов и сворачивает к одноэтажной пристройке, украшенной вывеской «Ашамлыклар[29]».

— Зачем? — с запозданием в несколько секунд кричит ему в спину Ник и тут же понимает: если тут не «постарели» машины, дома и прочее, значит, и продукты тоже.

В магазине пованивает — мясо и рыба уже успели подпортиться за прошедшие с момента пробуждения дни. Торты и пирожные в обесточенной витрине поросли нежно-зеленой пушистой плесенью. Хлеб и батоны высохли до каменного состояния. Но консервы, пресервы, твердые сорта сыра, сухари, баранки, молоко в пакетах, колбасы, нарезки, копченая рыба — все это годится в пищу.

Набив рюкзаки, партизаны делают несколько ходок к гаражу, сваливая тушенку, сгущенку и консервы в десантный отсек. Все это время их изводят шумы давно омертвевшего города.

— Я больше не могу! — в отчаянии заявляет Эн, тряся головой. — Я сейчас с ума сойду!

— Всё. — Ник спортивным жестом скрещивает руки, показывая остальным, что пора заканчивать. — Берем то, что унесем с собой — и валим!

Покинув разграбленный магазин, они гуськом двигаются вдоль дома, сминая огромные лопухи.

— Зырьте! — Хал останавливается и вытягивает руку. — Провода, блин…

Ник смотрит туда, куда указывает татарин и видит невозможное: извивающиеся кабели линии электропередач, уходящей в сторону второй золотистой стены. Стоит практически полное безветрие, ни птиц, ни каких-то иных источников движения поблизости от линии нет, но тем не менее провода вытанцовывают какое-то змеиное танго. Ник ловит себя на том, что тоже начинает покачиваться в такт этих колебаний.

— Не надо смотреть! — пробивается сквозь гомон и какофонию звуков голос Юсупова. — Пошли скорее!

Через несколько минут, добравшись до границы этой жуткой территории, Ник с облегчением понимает, что шум в голове начинает затихать. Пройдя сквозь золотистую завесу, он в изнеможении валится на траву.

— Очки, что это было, блин? — спрашивает Хал, плюхнувшись рядом.

— Откуда я знаю? — пожимает плечами Юсупов. — Но надеюсь, что наших кремлевских друзей это всё сильно напугает. Они ведь не знают, что там можно эта… ходить.

— В Цирк пойдет Вилен. Его никто там не знает, а убежавший аковец вряд ли рассмотрел в пылюке тех, кто в него стрелял.

— Да я не отказываюсь, — пожимает плечами Юсупов. — Я эта… не знаю просто, смогу ли…

— А чё там мочь-то, блин? — Хал презрительно плюет под ноги инженеру. — Придешь, прогонишь пургу про Светлую поляну, дачу и все такое. Потом найдешь Бабая и скажешь, чтобы он пришел сюда. Всё, блин, товарищ полковник, задание выполнено.

— А если его убьют? — спрашивает Эн, поглаживая Камила.

Они сидят на чердаке старого трехэтажного дома, кирпичным фасадом выходящего на улицу Айвазовского, а задней частью — на Муштари. Раньше здесь была школа, причем не простая, а с углубленным изучением английского языка. Пройдя по пустым, гулким классам и стараясь оставлять как можно меньше следов, бойцы партизанского отряда имени Камила не обнаружили человеческих останков. В здании побывали какие-то люди — на первом этаже в коридоре имелось кострище, а в одном из классов явно ночевали, сложив из столов и стульев нечто вроде большой многоместной кровати. Но других следов присутствия человека они не нашли.

С чердака, через небольшие окна, которые во Франции называют «сидячие собаки», хорошо просматривалась примыкающая к школе территория и часть улицы Бутлерова. Удостоверившись, что в случае чего чердак можно будет покинуть с разных сторон, Ник объявил, что здесь будет временный командный пункт.

— Нам нужен Бабай. Через него мы сможем поднять людей. Договоримся о месте сбора, подгоним «маталыгу», раздадим оружие…

— Хороший планчик, — усмехается Хал. — А если Бабай уже того…

— Ну, вряд ли. — Нику как-то не хочется верить в то, что Аслан и его отморозки могут убить главу общины.

— Ладно, нечего эта… коты тянуть… — Юсупов вытаскивает из армейского рюкзака грязные вьетнамки и свой оранжевый плащ. — «Если», «а вдруг», «может быть»… Пока не схожу, ничего не узнаем. Сидите и ждите меня. Ну, или Бабая. День, два, три, но не больше. И эта… осторожнее тут.

— Пароль надо, — согнав с лица улыбку, говорит Хал.

— Да какой пароль, — раздраженно отмахивается Ник. — Вилен, тот, кто придет от тебя, должен встать во-о-он там, возле того дома на Бутлерова, где на стене ржавые ящики…

— Это кондиционеры были, — приглядевшись, отмечает Юсупов. — Лады, эта… я все понял. Ну, пока, что ли?

— Удачи, Вилен. — Ник пожимает инженеру руку, Эн чмокает его в небритую щеку, Хал салютует сжатым кулаком.

Скрипят пыльные доски, и оранжевый плащ Юсупова исчезает в проеме чердачного лаза.

Эн

Никогда не думала, что ждать — это такое мучение, особенно когда ждешь человека, от которого зависит очень многое и жизни людей в том числе.

Этот Вилен смешной, конечно. Нелепый даже. Плащ этот, велосипед с зонтиком, шлепанцы. По крайней мере, он мне нелепым показался вначале. Когда Хал на него наезжать начал, мне даже жалко стало — взрослый мужик, а отпор дать не может. И разговаривает — словно стесняется чего-то все время.

А потом, когда мы тягач начали чинить… ну, не чинить, а пытаться отремонтировать, чтобы он завелся, Вилен оказался самым главным. И мы все его слушались. Я, честно говоря, не верила, что у нас получится. А он знал. И всё по его вышло. Теперь мы — сила. И будем сражаться. Страшно, конечно, но не так, как там, за желтой стеной, где мы тягач и оружие оставили. Там я просто до обморока испугалась — голоса эти, шум. И главное — ведь все эти люди, которых мы слышали, они же, наверное, умерли давно…

Жуть. И объяснения никакого нет. Мы, пока сюда шли через весь город, все пытались понять — что это за стена, почему звуки, почему провода танцуют? Ник сказал, что это все наверняка как-то связано с тем, что со всеми нами случилось. Хал больше молчал, он, когда не понимает, всегда молчит или повторяет «сила дурака в молчании». Ну, хоть на это у него ума хватает.

А Вилен предположил, что мы столкнулись с каким-то неизвестным физическим явлением вроде электростатического поля, только стабильного во времени и пространстве. Они с Ником заспорили, но я ничего не поняла и молчала вместе с Халом.

Спорили, спорили, но так ни до чего и не договорились. Очень надеюсь, что, по крайней мере, поле это безопасно для здоровья. Мне болеть нельзя, потому что я обязательно с мамой должна встретиться. Вернуться домой. Когда наша партизанская война закончится, я поеду в Иркутск. Попрошу Вилена, чтобы он отремонтировал какую-нибудь машину, возьму Камила и поеду. С Камилом мне ничего не страшно. Я всю жизнь мечтала о таком друге — сильном, смелом и надежном.

Вот он лежит сейчас рядом со мной, спит вроде, но ушами все время двигает — слушает, что вокруг происходит. И если человек где-то по улице проходит, сразу вскакивает и всем своим видом показывает — тревога!

Люди здесь ходят часто. Мы второй день ждем Вилена и Бабая. За это время человек двадцать видели. Один раз группа из пяти человек даже завернула в школу. Мы уже приготовились уйти, но они походили по первому этажу — и ушли.

Вообще, тут ночью очень жутко. Все время кажется, что кто-то бродит внизу, по пустым классам, звуки какие-то раздаются оттуда. Но я всегда на Камила смотрю. Если он спокоен, значит, это всего лишь мыши. Или призраки. Призраков я не боюсь.

Я боюсь людей.

Глава седьмая

Бабай приходит утром на третий день ожидания. Приходит один. Хал, дежуривший у чердачного окна, тихонько свистит, привлекая внимание спящих Ника и Эн. Камил вскакивает, стуча когтями, подбегает к дозорному и высовывает лохматую морду в окно. Неизвестно, что он там видит, но неожиданно начинает махать хвостом и вываливает язык, словно бы улыбаясь.

— Он его признал! — радостно говорит заспанная Эн.

Ник хмыкает, снимает автомат с предохранителя и идет вниз. Вскоре он возвращается с Бабаем. Глава общины выглядит сильно похудевшим. Синяки на лице почти прошли, но двух передних зубов как ни бывало.

— Живые, значит, — говорит он вместо приветствия. — Едрит-архимандрит. Очкарик ваш тоже живой. Измудохали его сильно.

— Нафига, блин? — удивляется Хал. — Чё с него взять, с дохода?

— Проверка, — криво усмехается щербатым ртом Бабай. — У нас теперь так — всех новичков проверяют: кто, откуда, зачем пришел? Ну, и все такое прочее…

— Аслан приказал?

— А кто же еще. Он же теперь — власть. — Бабай наклоняет голову и тихо добавляет: — Сволочь, сука.

— В чем заключается проверка? — озабоченно спрашивает Ник.

— А у них все просто, парень — трое держат, один бьет ментовской дубинкой и вопросы задает.

— И? — напрягается Ник.

Не то чтобы он не верит в Юсупова, но уж больно жуткая картинка рисуется в мозгу.

— Нормально всё. Не сказал он про вас. Всё кричал про сторожа убитого и бандитов с двадцать пятого километра. «Вы же полиция, вы должны задержать преступников!» Кремлевские ржали потом долго.

— Понятно. А сейчас он где?

— Отлеживается. Бабы ему ребра тряпками перетянули, листами подорожника облепили. С завтрашнего дня на работу должен выйти. Пока его в землекопскую бригаду отрядили.

Бабай умолкает, оглядывает чердак, рюкзаки, спальники, задерживается взглядом на автоматах, встречается глазами с внимательно следящим за ним Камилом и переводит разговор на другое:

— Я смотрю, прибарахлились вы… Танковое училище?

— Угу, — кивает Ник.

— И сожгли потом.

— Чтобы врагу не досталось.

Бабай вытаскивает грязную тряпицу, заменяющую ему носовой платок, вытирает пот, выступивший на лысине.

— А Аслан со своими бошки ломают — кто пятерых его людей завалил и пожар устроил.

— Четверых, — поправляет Хал. — Мы, блин, четверых мочканули.

— А-а, значит, пятого не вы… — Бабай делает движение глазами — словно что-то отмечает для себя в памяти. — Ну, я так и подумал. Четверо-то пропали, с концами. А одного возле бывшего ресторана «Акчарлака» нашли. Четыре дырки в спине.

— Из чего стреляли? — заинтересовано спрашивает Ник.

— А в него не стреляли. Проткнули почти насквозь и ствол забрали.

— Это же Фи… — начинает Эн, но Ник резко обрывает ее:

— Погоди! Значит, они не знают, что…

— Что «что»? — прищуривается Бабай.

— Что у нас есть танк, двести стволов, патроны и гранаты! — режет правду-матку Хал.

— Едрит-маргарит, вот, значит, как… Ну-ну… — кивает Бабай. — А делать что собираетесь?

— Есть хотите? — отвечает вопросом на вопрос Ник и пододвигает к Бабаю вскрытую банку тушенки, в которую воткнут штык-нож.

— Рахмет[30].

Пока он ест, аккуратно, не роняя ни кусочка мяса, ни капли жира, на чердаке царит тишина, нарушаемая лишь постукиванием ножа о банку. Когда с тушенкой покончено, Камил подходит к Бабаю и, наклонив голову, внимательно смотрит на опустошенную банку.

— На. — Бабай ставит ее перед псом.

Камил радостно вылизывает жестянку и уходит в свой угол.

— Вы ему понравились, — тихо говорит Эн.

— Меня больше удивляет, как он вообще с вами ходит, — флегматично отвечает Бабай. — Видать, не может собака без людей. А про Танковое народ знаете, что говорил? Что там тысячи собак, людей жрут на раз. А дальше на запад по Оренбургскому тракту вообще местность зараженная, газ какой-то желтый или туман. Все, кто туда попадает, с ума сходят и мрут, как мухи.

Помолчав, он добавляет:

— Теперь вижу — врут люди. А?

— Ага. — Ник протягивает Бабаю бутылку с водой и сухарь с кусочком сыра. — Расскажите, что в городе сейчас творится.

— Что-что… Власть у нас теперь есть, крепкая и полномочная, мать ее. Военный комендант города Казани — это майор Асланов, понятно, да? Монах при нём как бы политруком. Общественная организация «Второй шанс». Мулла один еще, Фарид-ага, тоже с Монахом, спелись они — мол, Бог един, только молимся мы по-разному, а так все одинаковое, и всему народу надо стараться, работать, не грешить, власть почитать и все такое прочее. И если грешников не станет, то наступит всеобщее счастье — всех на небо возьмут, прямо в рай.

— А как же люди Аслана? — удивляется Эн. — Они же грешат! Убивают даже…

— А им можно, — недобро ухмыляется Бабай. — Они как бы божьи прислужники и всё, что ими делается — во благо и на пользу. «Второй шанс» — это вам не бирюльки, там все серьезно.

Эн вспоминает лицо уголовника, тащившего ее в кусты, и закусывает губу от злости.

— Ну, а исполнительную власть в городе осуществляет мэрия, — продолжает с той же злобно-глумливой интонацией Бабай. — Возглавляет мэрию ваш покорный слуга, да. Рыбу ловим, охотничать начинаем помаленьку, рвы копаем…

— Противотанковые? — удивляется Ник.

— Скотопоимочные, — говорит Бабай и отворачивается, словно ему стыдно.

— То есть все, в общем-то, нормально? Жизнь наладилась? Так получается?

— Да как бы да, выходит, что так… Генератор вон в Кремле обещали запустить. Электричество будет, рации заработают, приемники, может, удастся с другими городами связаться, с Москвой… Прожектора будут, лампочки, ну, освещение то есть, да. Машины чинят, шесть штук, разобрали все, до винтика. На Кремлевской улице деревья вырубают, пни корчуют, чтобы проехать можно было.

Бабай говорит все это тихим голосом, не поворачиваясь. У Ника возникает ощущение, что в душе этого пожившего и многое в жизни повидавшего мужика идет упорная внутренняя борьба. Кто с кем там сражается, понять, конечно, невозможно, но наверняка ни одна из сторон не может сейчас одержать верх, и Бабай попросту тянет время.

Ник решает, что торопить события не стоит и задает следующий вопрос:

— А что в Кремле?

— Сосредоточие, — отвечает Бабай. — Центр всея земли. Пулеметы на стенах. Три штуки. Перед главными воротами траншеи вырыты, окопы. Колючка везде, в несколько рядов, такая, кольцами… забыл, как называется…

— Спирали Бруно или «Егоза», — подсказывает Ник.

— Во, точно, «Егоза». Из нее заграждений наделали везде — не пролезть, не перепрыгнуть. Когда надо рабочих пропустить, например, заграждения отодвигают, а так путь в Кремль всегда перекрыт.

Припомнив, что на экскурсии им показывали несколько ворот, через которые можно попасть внутрь старой крепости, Ник спрашивает:

— А другие башни?

— Ту, через которую туристов водили обычно, Аслан велел законопатить. Проход камнями заложили и землей засыпали. Нижнюю башню тоже. Проезд засыпали.

— То есть теперь внутрь можно попасть только через самую большую башню, которая с часами?

— Ну да, через Спасскую. — Бабай, наконец, поворачивается и из-под косматых бровей тяжело смотрит на Ника. — А вы никак штурмовать Кремль задумали, да?

Хал вскакивает, проходится по чердаку, всем своим видом давая понять, что ему не нравится этот разговор. Гневно посверкивая глазами, он говорит, постепенно повышая голос:

— Да вы там совсем, блин… Прижились! Этот ментяра вас зашугал, что ли? Зачмарил, блин? Он завтра скажет — землю жрите, и что, блин, будете жрать?

— Сопляк! — вдруг рявкает Бабай. — Что ты понимаешь, а? Там женщины, дети… Это же последние люди, нету других! Да я, чтобы жизнь каждому сохранить, не то, что землю — навоз буду жрать, понял? На брюхе буду ползать… Аслан порядок установил. Свой, конечно, говняный, но порядок! Народ работает, пайку получает. Все общины в городе объединились. Почти все… Одиночки к нам идут, из-за города народ начинает подтягиваться. Потому что понимают люди — без порядка нельзя. Если каждый сам за себя будет, чем все закончится? Перебьем, передавим друг дружку… нам надо вместе. И верить. И работать. Все будет хорошо.

Последние слова Бабай бормочет совсем тихо и с такой тоскливой интонацией, что Эн тоже не выдерживает. Совсем как Хал, она вскакивает и кричит:

— Вы сами-то верите в то, что говорите? Какой порядок? Какое «все вместе»? Это же средневековье просто! Сеньор и его вассалы сидят в замке, а вокруг пеоны, ну, крестьяне, трудятся и выполняют все их приказы. Почему?

— Потому что у сеньора и вассалов есть автоматы, — негромко подсказывает ей ответ Ник. — Ты права, действительно средневековье. Только раньше были мечи и кольчуги, а теперь бронежилеты, АК и РПК[31].

— Нет у них бронежилетов, — качает лысой головой Бабай. — Но народу много, больше двухсот пятидесяти человек. И все с автоматами, верно. Плюс в Кремле постоянно бригады работают — землекопы, строители… Если что, Аслан их в бой первыми погонит. Ну, и женщины. Они там устроили что-то типа публичного дома, да. Дозоры на стенах, на башнях. Пост в тех воротах, что на Казанку смотрят…

— А они что, не засыпаны? — удивляется Ник.

— Нет, зачем? Там же вместо реки теперь сплошное болото, прямо до стен — ни пройти, ни проехать.

— Вы про генератор говорили — ну, что свет будет, прожектора и прочее. Когда его запустят?

— Через пару недель Садыков обещал.

— Садыков — это кто? — интересуется Хал. — Не Закир? Не с Адельки?

— Нет, его вроде Наилем зовут. Он не наш, не из Цирка. Механик, наладчик… по железной части, короче. Хороший специалист, толковый.

Ник вытаскивает из половицы воткнутый туда Бабаем штык-нож, тщательно вытирает его и убирает в ножны. Мысли в его голове путаются. Положение партизан аховое, если не сказать — вообще проигрышное. Аслан хорошо укрепился в Кремле, а главное — сумел создать систему власти, несправедливую, как и любая подобная система, но к которой люди уже начали привыкать.

— Стабильность, — говорит Ник, прислушиваясь к звукам собственного голоса. Помолчав, он повторяет еще раз: — Ста-биль-ность… Человек способен привыкнуть ко всему. Говорят, в концлагерях люди умудрялись выпускать газеты, играть свадьбы, рожать детей, ставить спектакли.

— А ты как думал? — сверкает глазами из-под бровей Бабай. — Появишься весь такой краснознаменный, с оружием, с огнем большевистским в груди: «Я пришел, чтобы дать вам волю!», и тебя народ на руки поднимет? Да он тебя до ближайшего столба как раз и дотащит. А там вздернут тебя еще выше — и бетте.

— И что, все вот так думают, все так считают? — Ник набычивается и смотрит на Бабая исподлобья.

— Нет, конечно. Вместо Семена у нас новый старший над рыбаками — Заварзин Николай. Бедовый мужик, тертый, да. Похоже, у них там, в артели, подполье какое-то создается. И главный врач наш, Цапко, тоже вроде как с ними.

— А что Аслан, не знает?

— Нет, — качает головой Бабай. — Но узнает, конечно. Боюсь, тогда одними порками не отделаемся.

— Порками? — не понимает Ник.

— У нас теперь по новым законам в тюрьму не сажают и не штрафуют. У нас теперь порют. Ну, секут. Детей и женщин ивовыми прутьями, мужиков — стальной проволокой. Не поклонился аковцу — пять ударов. Не выполнил дневную норму — пятнадцать. Отказался от работы — двадцать пять в первый раз, потом вплоть до сотни. И так далее…

Вновь вытерев лысину, Бабай тихо добавляет:

— Сотню никто не выдержал еще…

Видимо, внутренняя борьба в душе новоявленного городского головы вновь входит в острую фазу. Ник понимает, что надо ковать железо, пока оно горячо и решительно трогает Бабая за плечо.

— Вы можете вывести Юсупова из Цирка и направить к нам?

В воспаленных, покрытых сеточкой полопавшихся сосудиков глазах Бабая мелькает на мгновение злость, но тут же уступает место обреченной усталости.

— Завтра. Завтра его вместе с другими отправят рыть рвы, в которые будут загонять коров. Это за Победилово, в Отарах, возле старых очистных. Там у нас… Великая Стройка, мать ее… С полдороги я его отцеплю от бригады и отправлю, вроде как с посланием. Но раньше обеда не ждите, понятно?

— Второй вопрос: где можно будет найти рыбаков?

— Где-где… на реке. Откуда я знаю, в каких местах они ловят? — неожиданно психует Бабай. Похоже, упоминание Ником рыбаков вконец расстраивает его. — Выходят затемно, работают в две смены. Вместе с нашими, из Цирка, на промысел ходят бригады из других общин. Пойманную рыбу обрабатывают — чистят, солят, коптят, вялят — на старом стадионе. Это недалеко от Цирка, но там всегда аковцы дежурят, туда вообще не суйтесь.

— А на реку с рыбаками они ходят? Ну, вроде как охрана там или конвой? — продолжает задавать вопросы Ник.

— Нет, а зачем? — усмехается Бабай. — Народ в рыбацкие бригады подбирается так, чтобы в общинах у всех жены, дети, близкие родственники были. Они навроде заложников, понял? Если кто сбежит, за него родню накажут — каждый день пороть будут до полусмерти.

Хал матерится. Эн тоже цедит что-то очень нелицеприятное в адрес бывшего майора Асланова.

— И последний вопрос, — говорит Ник. — Вы сами — за нас? Тут много слов было сказано про власть, про стабильность…

— Про стабильность — это ты говорил, парень. — Бабай поднимается. — А последний твой вопрос — глупый, ты уж извини за прямоту. Если б я был против вас, едрит-трахеит, вы бы уже перед ясными очами Аслана стояли, голые, связанные и на коленях. Всё, пора мне. Ждите завтра вашего очкарика, а после уходите отсюда. Аслан большую зачистку замышлял, чтобы центр города полностью контролировать. Когда начнут, не знаю, но могут в любой день. Всё, счастливо вам!

Он спускается с чердака, но его тяжелые шаги еще долго звучат внизу.

— Я чё-то не понял, — говорит Хал, в упор глядя на Ника. — Завтра Очки придет, а потом чё делать, блин?

— Действительно, — поддерживает его Эн. — Если там такая организация, столько народу — как мы будем с ними бороться? Они нас просто числом задавят. Окружат где-нибудь — и эксо-эксо, Кэнди!

Ник по очереди оглядев друзей, переводит взгляд на беспечно дрыхнувшего у чердачного окна Камила и тихим голосом произносит:

— План у нас будет такой…

Хал

Я вроде никогда перед махачем не очковал. А сейчас прямо чувствую, блин, как внутри все жмет. Ник, конечно, классно все придумал, но это же война будет, настоящая, как в кино. Когда с пацанами двор на двор машешься, там такого нет. Ну, договорились, встретились, смахнулись, блин — кому челюсть сломали, кому башку разбили, потом менты на лыжах, трёш-мёш, аля-улю — и всё.

А тут убивать ведь будут. По настоящему, наглушняк. Интересно, а что будет, если убьют? Вот я сейчас живой — дышу, вижу, думаю, блин. И фигак! — ничего не станет. Просто темнота. Или как будто уснул? Или действительно вся эта шняга — светлый коридор, голоса там разные — всё это существует? Рай, ад… Тогда еще ладно, тогда не так страшно. Я-то в рай вряд ли попаду, не за что. А вот ад — там как, блин? В кино всякие ужастики показывают — огонь, котлы, черти разные, демоны. Но вырваться можно, если очень постараться. По любому движуха какая-то есть, значит, прорвемся. Главное, чтобы не темнота. Чтобы что-то было.

По плану Ника я буду с отрядом рыбаков — типа контролировать, как представитель. Мужики там вроде нормальные, все путем будет. Скорее бы уже все началось. Не люблю, блин, ждать. Если уж начали делать — надо быстро ураганить. Иначе мысли разные появляются, ненужные. Навтыкают вот нам аковцы по самые помидоры. Их много, все борзые, деловые. Зуб даю — навтыкают. Или мы им. Нам терять-то нечего, отступать некуда. В общем, зарубь будет крутая.

Скорее бы уже. Очки придет — и начнем…

Тягач, съехав с небольшого травянистого пригорка, звучно плюхает по воде днищем и урчит, как огромный сытый кот, медленно уходя все дальше и дальше от берега.

Волноотражательный щиток сминает рогоз и камыши, сплошным ковром покрывающие бывшее русло реки Казанки. Ник вспоминает, что до катастрофы здесь везде расстилалась водная гладь, через которую было переброшено несколько мостов.

Казанка впадает в Волгу чуть ниже Кремля, и пока уровень воды в Куйбышевском водохранилище был высоким, река выглядела как полноводная. После разрушения плотины в Жигулевске — это, по мнению многих, было стопроцентным фактом, а как иначе объяснить нынешний уровень Волги? — Куйбышевское водохранилище «слилось», «утекло», наверняка смыв по дороге какие-то приволжские города, расположенные ниже по течению. Упал уровень Волги — обмелела и Казанка. Обмелела, заилилась, заросла водными растениями и постепенно на том месте, где купались, катались на лодках и ловили рыбу казанцы и гости Третьей столицы России, раскинулось обширное болото, царство уток, стрекоз, комаров и лягушек.

Мутный рассвет еле-еле набирает цвет, восточный край неба напоминает кусок деревенского сала — бледно-розовые полосы там чередуются с густо-багровыми. Ник сглатывает некстати образовавшуюся во рту слюну и запрещает себе думать о еде.

Туман, три дня и три ночи висевший над болотом, по закону подлости начинает рассеиваться и сквозь него даже отсюда, фактически с другого берега, просматривается Кремль — стены, башни, пирамидка Сююмбике и тонкие спицы трех уцелевших минаретов Куль-Шарифа.

Ник вскидывает монокуляр, разглядывая крепость и припоминая, что рассказывал им экскурсовод во время обзорной экскурсии по Кремлю.

Ник

Казанский Кремль не похож на Московский. Никакой помпезности, никаких архитектурных излишеств. Все очень строго и просто — крепость на холме у слияния Волги и Казанки. Толстые стены, круглые и квадратные башни с шатровыми крышами. Возведенный из кирпича и дикого камня, побеленный, Кремль кажется сказочным градом из древнерусских былин, такие любили изображать на своих полотнах братья Васнецовы и Николай Рерих.

На фоне белых стен Кремля сильно выделяется краснокирпичная семиступенчатая дозорная башня с острым шпилем, выстроенная в готическом стиле. По легенде, на ней стояла казанская царевна Сююмбике, когда русские войска штурмовали город. Московский царь хотел взять красавицу в жены, а она, чтобы не достаться врагу, бросилась с башни вниз, в воды Казанки. После этого башня покосилась. Теперь она отклоняется от вертикальной оси почти на два метра и входит в знаменитый общемировой список падающих башен. В народе, естественно, ее так и зовут: «башня Сююмбике».

Экскурсовод рассказала нам эту романтическую легенду, а потом скучным голосом сообщила, что к реальной истории она не имеет никакого отношения. Башню построили уже после взятия Казани, а царица Сююмбике, мать малолетнего царевича Утямыш-Гирея, никак не могла броситься с нее, так как задолго до этого была низвергнута и увезена вместе с сыном в Москву, где и умерла. Да и река Казанка никогда не подходили к подножию башни, которая стоит внутри стен Кремля. В общем, легенда красивая, но всего лишь легенда.

При этом история Казанского Кремля мне показалась увлекательнее любого сказания. Когда-то на этом месте стояла ханская крепость с дворцом и мечетями, вокруг которой шумел богатый торговый город. Казанское ханство, одновременный наследник Волжской Булгарии и Золотой Орды, угрожала восточным рубежам недавно народившегося Русского государства. Иван Третий Великий воевал Казань несколько раз, но подчинить себе не сумел. Казанцы в ответ совершали набеги, уводили в полон жителей приграничных земель. Между Москвой и Казанью шла перманентная война за приволжские области, населенные малыми народами — черемисами, мордвой, чувашами.

Главной опорной крепостью русских в здешних землях был Нижний Новгород — там стояла дружина, там хранились воинские припасы, имелись пушки и опытные пушкари. Но чтобы сдерживать казанскую экспансию, одного Нижнего было не достаточно. Московские государи стали переманивать на свою сторону татарскую знать, обиженную на казанских ханов. Карамзины, Державины, Юсуповы — это все потомки мурз и ханов, перешедших на сторону двуглавого византийского орла, символа Третьего Рима — Москвы. А царевич Касим и вовсе получил во владения земли неподалеку от Рязани, где и осел вместе с семьей и подданными — в обмен на обязанность нести пограничную службу.

Однако все это были полумеры. Набеги продолжались. Более того, казанские ханы искали союза с крымчаками, с Блистательной Портой, а это означало для Москвы — война на два фронта. Почти пятьсот лет назад Иван Васильевич Четвертый Грозный взялся за окончательное решение «Казанского вопроса». Было собрано войско, в верховьях Волги по приказу царя срубили деревянную крепость — стены, башни — которая должна была стать базой русской армии. Потом крепость разобрали и, не привлекая лишнего внимания, сплавили по реке до слияния Волги со Свиягой. Там, на высоком прибрежном холме, крепость, получившую название Свияжск, быстро собрали, и ее заняли войска. Под влиянием этих обстоятельств татары были вынуждены принять к себе царем Шах-Али, ставленника Москвы, жестокого и двуличного правителя. Однако казанцы остались недовольны промосковской политикой Шаха-Али, и тому пришлось уйти. Затем татары согласились принять царского наместника, русского воеводу. Но когда этот самый воевода, князь Семен Микулинский, подъехал к Казани, они заперли ворота и не пустили русских. «Ступайте, дураки, — насмехались казанцы, — в свою Русь, напрасно не трудитесь, мы вам не сдадимся, мы и Свияжск отымем!»

Осаду Казани Иван Грозный вел по всем правилам. Были и ночные штурмы с приставными лестницами, и обстрелы стен из пушек, и осадные башни, и попытки ворваться в крепость на плечах возвращавшегося после вылазки неприятеля. Судя по всему, та, старая, ханская крепость была очень мощным оборонительным сооружением — численно превосходящее казанцев русское войско, имевшее сто пятьдесят мощных пушек с чудными названиями — «затинные пищали», «гафуницы», «можжиры» — билось в ее стены довольно долго. Осада оказалась драматичной, кровавой, были в ней свои герои и антигерои. Мне запомнился один момент, о котором рассказывал экскурсовод: на службе казанского хана находились пушкари из Армении. Скорее всего, это были обыкновенные наемники, хотя не исключено, что и рабы, которых прислал в дар хану турецкий султан Сулейман Первый Великолепный. Так или иначе, но артиллерией ханской крепости заправляли они. Заправляли — и саботировали изо всех сил, не желая стрелять и убивать единоверцев-христиан. Финал этой истории был, естественно, трагичным — армян казнили, насаженные на колья головы выставили на крепостных стенах в назидание своим и на страх врагам. Но русские не забыли подвиг пушкарей. Среди приделов построенного в честь победы над Казанью московского храма Покрова на рву, больше известного как собор Василия Блаженного, есть один, посвященный святому Григорию Армянскому. Это память и благодарность безвестным героям.

Русское войско таяло. Тогда фортификаторы-горокопы по приказу царя прокопали подземный ход под одну из башен, в которой находился колодец, снабжавший осажденных водой. Взорвав в подкопе несколько бочек с порохом, русские заставили казанцев страдать от жажды. В городе начался голод и болезни. Недалеко было и до эпидемии. Иван Грозный, вовсе не собиравшийся разорить Казань и бросить его — у царя были совсем иные планы касательно города, — понял, что нужно действовать решительно и быстро. Под стены крепости прокопали второй подземный ход. Он шел под рекой Казанкой и достигал в длину более километра. Горокопы рассчитали все с точностью до аршина — конечная камора хода расположилась точно под Арскими воротами. Камору набили бочками с порохом и утром второго октября тысяча пятьсот пятьдесят второго года крепость сотряс страшный взрыв. Башня и стены рухнули, и русские ратники устремились в проломы. Казанцы отчаянно сопротивлялись, дрались за каждый дом. Вся земля в городе была залита кровью. Когда стало ясно, что Казань не удержать, большой отряд защитников вышел в поле — биться с русскими на просторе и пить смертную чашу, не сдаваясь врагу. Иван Грозный не умел жалеть неприятеля — все мужчины-воины были истреблены, русские войска заняли Казань. Толпы русских пленников встречали царя, обливаясь слезами: «Избавитель ты наш! Из ада нас вывел, для нас, своих сирот, головы не пощадил!» Царь приказал отвести их к себе в стан, накормить, а потом разослать по домам. Все сокровища Казани, кроме пленного хана, пушек и ханских знамен, Иван Васильевич приказал отдать ратным людям. К вечеру третьего октября все было кончено — в городе остались только женщины и дети. Казанское ханство перестало существовать. Но город, конечно же, остался. Он стал новой русской опорной крепостью, новым бастионом, позволившим начать экспансию на юго-восток, в сторону Среднего и Южного Урала.

Старая ханская крепость обветшала, и Иван Грозный повелел зодчим Постнику Яковлеву и Ивану Ширяю выстроить на ее месте белокаменный детинец-кремль. Предполагалось, что он станет надежным убежищем для русских войск в случае, если регион захватят кочевники из южноуральских степей. Этого, к счастью, так и не произошло. Кремлю пришлось повоевать всего один раз — во времена Пугачевского бунта.

Захватив Воткинский и Ижевский заводы, Пугачев двинул свои войска на Казань и взял город довольно легко. Бунтовщикам помогли особые орудия «воровского боя» — стволы у них имели не круглое, а овальное сечение и картечь после выстрела разлеталась в одной плоскости, поражая большее количество врагов.

Казань была взята, разграблена и сожжена пугачевцами. Губернатор края вместе с небольшим отрядом солдат заперся в Кремле. Бунтовщики несколько раз пытались взять крепость, но безрезультатно. Тем временем к городу подошел корпус генерала Михельсона. В состоявшемся сражении Пугачев был наголову разбит, потерял всю артиллерию и обоз. От стен непокоренного Казанского Кремля он бежал на юг, в низовья Волги, где и был выдан соратниками правительственным войскам. Под конвоем, закованный в кандалы и посаженный в специально сделанную железную клетку, Пугачев был доставлен в Москву и четвертован на Болотной площади.

С тех пор много воды утекло в Волге и Казанке. Но красавец-кремль все так же стоит на высоком холме, и Спасская башня белоснежной ракетой вонзается в голубое волжское небо. Про ракету — это слова экскурсовода. Мне, если честно, увенчанная звездой башня больше напомнила гигантский поминальный обелиск, такие обычно устанавливают на местах боев. Учитывая историю этого места, сравнение вполне уместное.

Сегодня ночью нам предстоит сделать то, чего не сумел Пугачев. И мы возьмем Кремль, чего бы нам это ни стоило.

Ник косится на ивовые ветки, закрепленные повсюду на броне тягача, для чего-то поправляет пучок камыша, маскирующий башенку с пулеметом, и сползает пониже в люк, оставив снаружи только голову в зеленом мягком шлеме.

— Вилен, не газуй! Потише, — говорит он в микрофон ПУ[32], реанимированный Юсуповым как раз накануне начала операции.

— Не бойся, — трещит в наушниках голос инженера. — Они эта… спят там все. Да и далеко, звук не добьет.

Тем не менее Ник чувствует, что скорость движения тягача по болоту, и без того не высокая, сразу снижается. Юсупов может говорить все, что угодно, но умом он понимает, что преждевременное обнаружение МТ-ЛБ сорвет всю операцию.

Тягач прет и прет сквозь водные заросли, оставляя за кормой перекрученные стебли рогоза, сломанный тростник и мутную, грязную воду, от которой в воздух поднимается тяжелое, гнилостное зловоние.

— Никита, посмотри, я с курса не сбился? — спрашивает спустя какое-то время Юсупов.

Ник, вытянув шею, достает монокуляр, ищет в тумане ориентир — здание с куполом и башенкой, которое все казанцы называли Дворцом Минсельхоза. По мнению Ника, корявое слово «минсельхоз» не имеет ничего общего с этой изящной, стилизованной под барокко постройкой, но оказалось, что дворец действительно строили как обычный министерский офис.

Монокуляр у Ника откровенно дерьмовенький, с небольшой кратностью, к тому же оптика помутнела. Ник нашел его в ЦУМе еще в первые дни, когда общинники потрошили склады магазина. Обнаружив в тумане узнаваемый силуэт дворца, Ник говорит:

— Всё нормально. Метров через сто — поворот. Подойдем ближе к дамбе, где деревья — и глуши мотор.

— Хорошо, — отзывается Юсупов. — Ты только эта… скажи, когда поворачивать. Ничего не видно, вообще…

Как это часто бывает, мешкавший рассвет вдруг словно вспоминает, что пришло его законное время — восток вспыхивает, закрасив полнеба багрянцем, звезды над головой Ника мгновенно тают, залитые синевой. Заполошно орут вороны на старых ивах, густо облепивших дамбу. Одеяло тумана расползается буквально на глазах. Еще несколько минут — и ворочающийся посреди болота вездеход будет виден из Кремля как на ладони.

— Право руля, — с досадой рявкает в микрофон Ник. — Гони прямо к дамбе и стоп-машина. Иначе засекут.

— Понял тебя, командир, — как-то очень по-военному отвечает Юсупов, поворачивая тягач.

«Маталыга» приближается вплотную к зеленой стене тальника, чуть-чуть проползает вдоль скрытой зарослями дамбы и, наконец, останавливается, уткнувшись носом в густой частокол камышей.

— Всё, приехали! — обрадовано сообщает Юсупов и глушит двигатель.

Ник стягивает со вспотевшей головы шлем, с наслаждением вдыхает свежий утренний ветерок и тут же морщится — вонь от взбаламученного тягачом болота по-прежнему висит в воздухе.

Тишину теперь нарушает только шелест камышей и рогоза да комариный звон. Люк над сидением механика-водителя приподнимается и появляется всклокоченная голова Юсупова.

— Эта… ну, чего тут?

— Пока ничего, — пришлепнув на щеке первого комара, отвечает Ник. — Давай-ка вниз, и я за тобой. Иначе нас тут сожрут заживо. Это ж не болото, это филиал замка Дракулы — одни кровопийцы кругом.

Закрыв за собой люк, Ник усаживается на командирское сиденье, с трудом вытягивает затекшие ноги и говорит:

— Часа два можно поспать. Потом разведаем обстановку.

— А если эта… они патрули по дамбе пустят или отряд на ту сторону отправят? — спрашивает Юсупов, устраиваясь поудобнее на своем кресле. — Большая Зачистка, помнишь? Засекут нас.

— Во-первых, с дамбы нас не видно. Во-вторых, мост Миллениум обрушился, и отряд из Кремля на другую сторону болота может пройти только двумя путями — через дальние мосты или тут, по дамбе, с которой, напомню, нас не видно. Так что спи, отсыпайся впрок, ночью времени не будет.

Юсупов вздыхает, натягивает на голову полу камуфлированного бушлата и закрывает глаза.

Глава восьмая

Эн

Они опять оставили меня. Война, видите ли, не женское дело. А несчастных собак из лука убивать — выходит, женское, так, что ли? И это при том, что собаки-то в чем виноваты были? Только в том, что выбрали себе для жилья место, которое понадобилось нам.

А теперь — совсем другое дело. Теперь мы собираемся штурмовать Кремль, где засели бандиты. Там почти каждый виновен, и можно никого не жалеть. Хотя, конечно, это не мне решать — кто виноват, кто нет. Суд будет разбираться. Так Ник сказал. Он сильно изменился за последнюю неделю. Когда Вилен вернулся к нам, весь избитый, со сломанным ребром и свороченным набок носом, Ник первый раз при мне выругался матом. И в глазах его как будто огонь зажегся, такой темный, нехороший огонь, страшный.

Из красного дома, где была школа, мы сразу, как и советовал Бабай, ушли. Пробирались обратно к золотистой стене и гаражу, где спрятали тягач — и возле Архангельского кладбища напоролись на банду. То есть натуральная такая шайка отморозков, человек десять их было. У троих ружья, остальные кто с чем — ножи, топоры, дубинки… Камил их первым учуял, лай поднял. Мы за автоматы взялись, а они решили, что раз собака лает, значит — дикая, и на нас бросились. Там кусты такие и насыпь железнодорожная. Хал сказал, что раньше электрички и поезда ходили. Ну, внизу этой насыпи мы и встретились. Их главный, пахан или как там правильно, сразу начал орать, чтобы мы оружие кидали и сдавались, тогда, мол, они нас не тронут.

Ник с ними разговаривать начал, предлагать вступить в наш отряд и сражаться против Аслана и его людей. «Когда мы победим, — сказал он, — вы сможете вернуться к человеческой жизни». Тут эти отморозки ржать начали, как лошади. А потом их пахан говорит: «На кой ляд нам твоя человеческая жизнь? Мы сейчас имеем всё, что хотим, и живем, как хотим. Сами себе хозяева. Так что кидайте стволы и мешки, иначе будем стрелять».

Я на лица остальных посмотрела, на ружья и поняла — будут, действительно будут стрелять. А еще я на поясе у одного из бандитов уши увидела, человеческие, коричневые уже. Он их веревочкой привязал. Целая связка ушей.

Ну, в общем, я первый раз из автомата стреляла. Оказалось — очень громко, и дергается он сильно. Хал тоже сразу за мной начал стрелять. Он справа от Ника стоял, я — слева. У Вилена позиция плохая была, ему Ник все загораживал. И Вилен закричал: «Падай, падай!», и когда Ник упал, прямо над ним начал стрелять.

Бандиты тоже два раза выстрелили, но у них ружья охотничьи, дробью заряжены и порох в патронах старый. Вилен сказал, что патроны «прокисли». Короче, не опасные у них ружья оказались. К этому моменту мы троих уже убили. Остальные побежали, и тогда Ник гранату кинул им вслед. Не знаю, кого там осколками задело, мы не смотрели. Мы тоже сразу начали уходить с этого места, потому что сверху, с насыпи, кто-то стал кричать: «Что за стрельба? Выходить по одному, без оружия и с поднятыми руками!»

Наверное, это патруль аковцев был. В общем, ушли мы, прямо через кладбище, без дороги. Когда возле озера Средний Кабан привал сделали, Ник на меня за то, что стрелять без команды начала, так ругался, что я даже заплакала. А Хал сказал ему, что если бы не я, они бы нас врукопашную уделали бы, потому что дистанция была маленькая, и мы лопухи, что так близко их подпустили. Ник спорить не стал, он только сказал, что если мы хотим победить, то у нас должно быть единоначалие и дисциплина. Вилен его поддержал и Хал тоже согласился, что без дисциплины на войне нельзя.

Вот поэтому меня оставили. Хал ушел с мужчинами из общины, они будут отвлекающий маневр выполнять. Ник и Вилен на тягаче уехали в обход. Сегодня ночью все начнется. А я сижу тут, в подвале Дома Кекина, запершись вместе с Камилом, и жду. Это, наверное, вообще главная женская работа — сидеть и ждать. Хорошо еще, что я тут не одна. Камил, когда мы сюда забрались, все обнюхал, во все уголки залез, все ходы-выходы проверил. Поймал крысу, съел и возле двери лег — охранять. Я дверь на замок заперла и села рядом.

Замок с ключами, настоящий, работающий, не ржавый. Мне его Филатов подарил. Мы его встретили, когда к рыбакам поехали первый раз. Там место такое — раньше речной порт был, а потом, когда Волга ушла, все травой заросло и деревьями. Протоки какие-то остались, озера. Жарко было, мы все наверх повылезали, на броне разлеглись, только Вилен один в духоте мучился, но иначе никак — сменить его некому, никто из нас водить тягач не умеет.

Филатов из кустов вышел, и мы так резко остановились, что Камил чуть не слетел на землю. Я думала — он лаять будет, а он уши прижал и за меня спрятался. Испугался, что ли? Или пахло от Филатова чем-то таким, неприятным для собачьего носа?

Мы, вообще-то, все пахнем. Это так ужасно, что я иногда просто утыкаю нос в воротник или в угол одеяла, если ночь. Мыла нет, шампуня нет, про дезодорант я вообще молчу. Нет, нагреть воды и помыться — не проблема, но только на первый взгляд. Потому что для этого нужно время, емкости подходящие и место, причем укромное. А самое главное — чем мыться-то? Одной водой — ерунда получается. Кто-то из моих знакомых ролевиков с реконструкторами тусовался и говорил, что в старину мылись золой — там все вещества такие же, как в мыле. Ну, попробовала я… Нет там никаких веществ, одни грязные разводы остаются. В общем, с гигиеной у нас беда. Действительно — живем, как в средние века. Цивилизация наша без электричества и магазинов оказалась в полуобморочном состоянии. Хотя кого я обманываю? При смерти она: чуть дышит и пульс еле прощупывается.

На самом деле, это не мои слова. Так Филатов сказал. Он все такой же, в плаще и с вилами. Я про пятого аковца вспомнила, спросила у него — как, мол, он сумел? А Филатов только плечами пожал, давая понять, что вообще не понимает, о чем речь.

Ник ему говорит — давайте с нами. А он — не могу, очень занят. И ушел. На прощание замок с ключами мне подарил, а Нику — две сигнальные ракеты военного образца. Сказал, что пригодятся. Там такая трубка и металлический колпачок в конце. Его нужно открутить, появится веревочка. За нее дергаешь — и ракета взлетает.

С рыбаками мы быстро договорились. И с Цапко, он раньше фельдшером был, а теперь — главный врач города. Но Аслана и всех его отморозков он ненавидит. Просто и сразу сказал, что поможет всем, чем может. Цапко нас предупредил, чтобы мы к Монаху даже не думали обращаться и его людей опасались. Ник тогда сказал, что с Монахом разбираться будем позже, после победы.

Только бы у них все получилось! Только бы никого не убили…

Вообще — никого.

Когда солнце поднимается высоко и дело идет к полудню, Ник делает неприятнейшее открытие: в тягач поступает вода. Сначала ее совсем немного, так, похлюпывает что-то под ногами в десантном отсеке. Но потом уровень поднимается на несколько сантиметров, и Ник начинает паниковать.

— Вилен, мы утонем в этом болоте!

— Ну, утонуть, наверное — вряд ли… — глубокомысленно заявляет сонный Юсупов, глядя на залитый пол. — А вот эта… системам оно всё повредить может.

— И что делать?

— Вычерпывать, — пожимает плечами инженер. — Ведро эта… смять чуть-чуть, чтобы удобнее с плоского пола воду забирать — и айда.

Потрясенный простотой решения, Ник, расплескивая воду, безропотно шлепает через десантный отсек в корму тягача и находит там замасленное ведро. Открыв верхний люк, он принимается за работу. Тут же налетают комары, несколько слепней с басовитым жужжанием бьются о стенки в тщетных попытках выбраться из стальной ловушки, в которую превратился для них тягач.

Вычерпав почти всю воду за каких-нибудь пятнадцать минут, Ник веселеет. Становится понятно, что течь не помешает выполнить задуманное, да и занятие на весь долгий день найдено.

Как известно, хуже нет, чем ждать и догонять. А если вдобавок от тебя, от твоих действий зависят жизни нескольких сотен — а в конечном итоге и тысяч! — человек, ожидание превращается в изощренную пытку. И тут есть только одно лекарство — отвлечься, причем не просто там пасьянс раскладывать или ворон считать, а чтобы дело было важным и нужным, вот как с этой водой.

Так или примерно так рассуждает Ник, выгоняя из тягача слепней. Комаров он попросту шлепает старой рукавицей-верхонкой. Наконец, ложится на лавке, весьма довольный собой. До «часа Ч» остается еще долгих двенадцать часов…

— Слышь, ты не дергайся, не дергайся, парень. Все будет как в аптеке, — говорит Николай Заварзин нетерпеливо вышагивающему туда-сюда по поляне Халу.

— Сам знаю, блин!

— Ну, тогда сядь и не мельтеши, не пугай народ раньше времени. И так все на взводе.

Хал хочет ответить бригадиру рыбаков что-то резкое, но натыкается на лениво-спокойный взгляд Заварзина, машет рукой и садится прямо на землю.

— Вот так-то лучше, — кивает Николай, поудобнее устраиваясь на стволе упавшей осины. — До вечера у нас времени — пруд пруди. Всем отдохнуть надо, успокоиться. Жека, проверь посты!

Один из рыбаков, рыжеватый, с длинными волосами и густой бородой, вскакивает, неловко закидывает за спину автомат и исчезает между деревьями. Остальные — ровно шестьдесят пять человек — провожают его взглядами.

Посты Заварзин выставил на тот случай, если вдруг кому-то в городе взбрело бы в голову проведать, как нынче ловится рыбка. По плану Ника о вооруженных рыбаках до поры не должна знать ни одна живая душа.

— Интересно, — покусывая травинку, говорит Заварзин, — какое сегодня число? Часом не первое сентября?

— Анна Петровна календарь ведет, — откликается кто-то из рыбаков. — Я только забыл с утра посмотреть…

— Хорошо, если первое сентября, — с какой-то мечтательной интонацией произносит Николай. — Приметный день. Дата.

Хал угрюмо смотрит на скуластое лицо Заварзина, на немытые волосы, сосульками свисающие на лоб, на кудрявую светлую бороду и неожиданно для самого себя говорит:

— Сейчас бы в школу. В третий класс. Пришел, сел, звонок, училка, здрассте-дети-здрассте, блин… Тишина, покой, цветами пахнет и мелом, в столовке кисель дают. А я школу не любил тогда, блин. Дурак потому что был.

Заварзин негромко, но обидно смеется. Хал понимает, что, по мнению бригадира, он и сейчас не особенно умный, сплевывает в траву и отворачивается.

Трещат ветки, из кустов выскакивает рыжий Жека. Прозвище свое он получил не от имени Евгений, а от фамилии Жеканов.

— Всё нормуль, босс, — улыбаясь, докладывает Жека Заварзину.

— Через час сменишь ребят, потом обед, — все с той же ленцой в голосе приказывает Николай. — Потом проведем занятия — сборка-разборка автомата, чистка там и смазка. Десятникам скажи, чтобы готовы были.

— Всё сделаем, босс, — продолжая улыбаться, энергично трясет волосами Жека и уходит.

— Слышь, а чё они тебя боссом называют? — спрашивает Хал.

— Потому что я знаю, как надо, — усмехается Заварзин и щелчком отправляет изжеванную травинку в последний полет.

— Что «надо»?

— Да всё. И вопросов я, парень, тоже не задаю. Потому что… — Николай перекидывает ногу в резиновом сапоге через осиновый ствол, садится верхом и заканчивает свою мысль: — Потому что у слов «спросить» и «просить» один корень, а я не люблю унижаться. Понял?

— А ты кем был… ну, раньше, до всего?

Заварзин внимательно смотрит на Хала, потом откидывается назад, опершись спиной о ствол. Он явно не спешит отвечать. Проходит минута, другая… Вдруг Николай серьезно и тихо, чтобы никто не слышал, произносит:

— Учителем начальных классов. Только не трепись.

Рыбаки сидят на поляне посреди небольшого леска, выросшего на бывшем дне Волги. В нескольких сотнях метров от поляны, невидимый из-за деревьев, высится подковообразный холм с постройками наверху. Тридцать лет назад этот холм был пристанью с пирсами и причалами. Лодки, яхты, катера, небольшие суда и даже один гидросамолет сейчас во множестве лежали по склонам, напоминая о том, что когда-то тут была вода.

За пристанью начинается город — узкая полоса промзоны, железнодорожные пути, затем вокзал, Привокзальная площадь, от которой к центру ведет улица Чернышевского. Именно по ней отряд Заварзина должен с наступлением темноты продвигаться к Кремлю.

По плану Ника рыбакам в ночном штурме отводится едва ли не самая главная роль, но при этом и риск погибнуть для этих людей — максимальный. Когда он впрямую сказал об этом Заварзину, тот, не раздумывая, кивнул:

— Все всё понимают. В лоб на пулеметы пойдем. Но так даже лучше — народ злее будет. Ты нам, главное, оружие дай. Автомат — он окрыляет лучше редбула.

Оружие, конечно, выдали тут же. Пожалуй, появление тягача МТ-ЛБ, ящики с автоматами и патронами, бронежилеты, каски произвели на рыбаков самое сильное впечатление. Они увидели, поняли, почувствовали, что есть сила, способная противостоять силе Аслана. Хал заметил тогда, как грязные, загорелые, небритые лица вдруг озарялись каким-то внутренним светом. Разбирая оружие, набивая рожки патронами, примеряя броники и каски, взрослые, семейные мужики радовались, как дети.

Потом было два дня подготовки — обсуждались детали, рассчитывалось время, проводилась разведка. Каждую мелочь проговаривали по несколько раз, понимая — второго шанса Аслан не даст никому.

Кремль тем временем готовился к Большой Зачистке. По городу были развешены рукописные листовки, призывающие всех жителей прийти в мэрию, расположенную в здании бывшего Цирка, пройти добровольную регистрацию и получить удостоверение личности. Нарушителей ожидало суровое наказание: патрули должны были ловить их, доставлять в Кремль для порки, после чего на лоб бездокументному лицу ставилось татуированное клеймо «АК», и он до скончания дней считался «человеком администрации», попросту говоря — рабом.

— А что, все очень гнусно и правильно, — прочитав листовку, сказал Юсупов. — Государство, оно эта… учетом и бюрократией сильно. Аслан государство строит? Строит. Значит, эта… без переписи населения ему никуда. И потом: как налогами людей облагать, если не знать, сколько их у тебя? Вполне себе нормальный эта… тоталитаризм.