Партнерша алхимика, жрица Солнца, начинавшая бой против затмения светила, должна была вооружаться луком и стрелами (символизировавшими солнечные лучи, истинный духовный свет), которые служили ей оружием обороны. Следует заметить, что на упомянутых нами алхимических гравюрах лук служит очень древним лунным символом, чем и объясняется тот факт, что он всегда является вооружением женщины.
Глава десятая
— Скользкая, встречай гостя.
— Раненько ты что-то, Одноглазый. Иль началось? Пора?
Весьма многозначительным документом представляется и «Вершина адептов», любопытная картина работы С. Михельспахера из книги «Cabala, Speculum Artis et Naturae inAlchymia› («Кабала, зеркало искусства и природы в алхимии»), вышедшей в 1654 году в Аугсбурге. На ней представлен ряд мотивов, которые говорят сами за себя. В правом нижнем углу на гравюре изображен человек с завязанными глазами — это посвящаемый в тайны, находящийся на самой начальной стадии испытаний. Главный центральный мотив представляет нам лестницу с семью ступеньками, каждая из которых соответствует одной из операций Великого Делания: кальцинация (прокаливание), сублимация (возгонка), растворение, гноение, дистилляция, коагуляция (сгущение), окрашивание. Лестница ведет в своего рода небольшой храм, молельню, в которой, в самой глубине, можно разглядеть алхимическую печь. Это сооружение включает в себя семь колонн. В центральной его части можно видеть мужчину и женщину, которые держат предназначенные для них предметы и, очевидно, совершают ритуал. По обоим склонам вершины стоят мужчины и женщины — расположенные таким образом, что они образуют пары, — и также держат ритуальные предметы: скипетр, шпагу, косу, зеркало, стрелу, лампу.
— Пора, сестра, пора. Поднимай рати, довольно они отлеживались в тишине да покое. Пришел человек, взял Иглу — и встал Губивец. С ним говорит Хозяйка. В нем живет вера. Он подобрал Сосуд, а ныне идет он за Наперстком. Торопись, сестра, ибо новые ныне времена и ходит нынешний Губивец по воздуху!
— Иди, брат, догоняй надежу нашу. А мы уж не подведем…
Как известно, Евангелие от Иоанна начинается так: «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог». Но что такое «слово»? Вот попытка определения, предпринятая Ральфом М. Льюисом в сочинении «Внутреннее святилище»:
…Они полезли из черной дыры, что притаилась в корнях старой ивы, как лезут крысы из норы, как муравьи выбегают из своего подземного жилища, как змеи покидают свое логово.
Пустой колодец ожил, щедро изливая из себя древних, как сама земля, созданий. Они жили, когда еще не было жизни. Они не несли света, но и не несли тьмы. Они просто существовали — свободные и не подчиняющиеся никому.
«Слово понимается как вибрационная энергия, в которой существует основополагающая энергия всех вещей. Мы можем сравнить его с единственным звуком, который бы одновременно вмещал в себя все октавы, все тона… Подобно тому, как любой цвет является составляющей белого цвета, любое творение образует часть сложного закона, отличительная особенность которого состоит в том, что он есть ключ ко вселенной. Кто познал бы это Слово и сумел бы произнести его, тот стал бы господином всего творения».
Косматые темные тучи заволокли ночное небо. Снег обрушился на Средневолжск сплошной белой лавиной, а разыгравшийся ветер скручивал его в тугие безжалостные плети, которые стегали по беззащитным деревьям, по домам, по машинам, по припозднившимся прохожим.
Что столь сильно осложняет правильное толкование документов, так это необходимость постоянно иметь в виду множественность возможных смыслов. Так, пассажи, в которых мы приводили описание ритуалов, мистерий, тайных церемоний, вполне могли бы быть применены и к опытам, странствиям, происходящим в иной плоскости реальности — благодаря магическому воображению. В данной связи уместно вспомнить легенду, согласно которой царь Соломон имел волшебное кольцо, позволявшее ему отдыхать от повседневных забот, путешествуя через небесные сферы. Отсюда проистекала возможность многочисленных впечатлений, хотя и конкретных, но возникавших в иной плоскости, нежели сфера чувственных восприятий. Вот пример, правда, относящийся к более поздней, чем рассматриваемая нами, эпохе, заимствованный у Нерваля, этого страстного поклонника алхимии: «В этот момент один из рабочих мастерской, в которую я вошел в качестве посетителя, появился, держа в руках длинный стержень, на конце которого был шар, до красна раскаленный в огне».
И в буйстве стихии клыкастой, когтистой, крылатой волной неслось по земле воинство предначальных эпох. А вслед им из тьмы Пустого колодца смотрела высокая чернобровая нагая женщина, задумчиво перебирающая заплетенные в сто кос иссиня-черные волосы.
Воображение, этот непризнанный — или обесславленный — волшебник, в обычных, повседневных условиях может завести слишком далеко. В этой связи мы хотели бы сослаться на увлекательное произведение Мирчи Элиаде «Шаманизм и архаическая техника экстаза».
В качестве примера того, как позднейшие алхимические тексты описывают странствие, совершенно символизированное на уровне магического воображения, мы приводим знаменитое произведение Франческо Колонна «Сон Полифила».
Впрочем, задумчивость ее была недолгой. Тряхнув головой так, что бесчисленные косы рассыпались по голым смуглым плечам, она сняла с левой руки тусклое медное колечко, надела на безымянный палец правой руки — и вот уже огромная, покрытая слизью и коричневыми бородавками жаба поползла по темному туннелю во мрак…
Мы говорили о Нервале, но имеются и гораздо более новые тексты подобного рода, вспомнить хотя бы о весьма любопытном герметическом рассказе Итель Колкахен «Гусь Гермогена».
…Первой жертвой проснувшихся сил Хтоноса стал Шамиль Сальманович Мухаметзянов, возвращавшийся далеко за полночь из деревни Самбыкино домой в Средневолжск на собственных «Жигулях» пятой модели.
На этом же уровне находится и проблема активной роли, которую играла алхимическая пара: один из великих секретов тантризма, несомненно, состоял в исполнении ритуала «божественной свадьбы», которая делала возможным пробуждение супругов преображенными. Напомним в этой связи следующие слова Жерара де Нерваля: «Обожаемая женщина являет собой не что иное, как абстрактный фантом, несовершенный образ божественной дамы, невесты, возбуждающей помыслы о вечности». В сущности, это то же самое, что и поиски разгадки великого секрета куртуазной любви, секрета верных возлюбленных.
В Самбыкино у Мухаметзянова жила любовница, с которой он и провел несколько замечательных и приятных часов в деревенской баньке. По этому поводу был Шамиль Сальманович немного навеселе, потому как еще великий русский полководец Суворов завещал: «После бани штаны продай — а выпей!»
Но что же являлось конечной целью алхимика, занятого поисками полного возрождения человека?
Проехав городское кладбище, Мухаметзянов еще раз принялся проговаривать про себя текст «отмазки», заготовленный для жены, — про совещание с инвесторами, про банкет и важные для их энергоуправления договора, о которых велись разговоры в кулуарах банкета.
На этом высшем уровне алхимия могла бы называться наукой или искусством бессмертия. Действительно, речь здесь идет о достижении полной трансформации обычного состояния человека, о выходе за пределы земного бытия (или, точнее говоря, об обретении вновь блаженного состояния, предшествовавшего грехопадению).
Притормозив перед пологим обледенелым спуском, Шамиль Сальманович переключил скорость, и тут случилось: на капот его «пятерки» вдруг вспрыгнула жуткая мохнатая зверюга с рогатой башкой и горящими зловещим красным огнем выпученными глазами.
В «Беседе царя Калида и философа Мориена», написанной на арабском языке, мы встречаем следующий отрывок:
От неожиданности Мухаметзянов заорал, лихорадочно пытаясь одной рукой удержать машину на дороге, а второй отчаянно колотя по стеклу. Зверюга неожиданно хрипло захохотала и пронзительно крикнула натурально человечьим голосом:
«Кто сумеет обелить душу, возвысить ее во второй раз, кто сможет сохранить в целости тело и избавить его от всевозможной нечистоты и дурного запаха, тот сумеет ввести эту душу в тело, и когда две эти части воссоединятся, произойдет много чудес».
— С Галькой сладко было в бане — опрокинулись вдруг сани!
Тем самым адепт сумел бы одержать полную победу над смертью. Он смог бы не только продлить на века свое физическое существование, но и достичь полного телесного преображения.
И в тот же миг словно невидимый исполин поддел гигантской ногой машину Шамиля Сальмановича. Взлетев в воздух, бордовая «пятерка» закувыркалась, словно нелепая жирная бабочка, упала на заснеженный склон придорожного холма, несколько раз перевернулась и замерла, истерзанная, мятая, с выбитыми стеклами, вывернутыми дверцами и вхолостую вертящимися колесами. Мухаметзянов, весь в крови, еще какое-то время возился в салоне, пытаясь выбраться, но сломанная нога отозвалась после неудачной попытки освободиться такой дикой болью, что Шамиль Сальманович не выдержал и потерял сознание…
Пьер Вико, алхимик XV века, писал в своем трактате «Великий Олимп»: «Следует также иметь верного компаньона, нравом похожего на вас, а лучше всего найти жену, подобную Пернелле [супруге Фламеля], однако этот пол отличается легкомыслием и следует опасаться его».
А орда существ, удивительно похожих на созданий, запечатленных на гравюрах Дюрера и рисунках Гойи, картинах Васнецова и Билибина, в вое разыгравшегося бурана надвигалась на спящий Средневолжск. Собственно, хтонических тварей ни город, ни его жители не интересовали совершенно, но такова была природа древних сил — будить в людских душах все самое сокровенное, причем и плохое, и хорошее. Будить то, что сами люди старались упрятать как можно дальше…
Промчавшись по пустым улицам, освещенным оранжевыми вспышками отключенных светофоров, взметнув снежную пыль, повалив несколько столбов и оборвав провода, обитатели Пустого колодца оставили город за спиной, догоняя летящего над миром сквозь холод и ночь нового Губивца.
Таким образом, признавая практическую необходимость иметь компаньона, способного подменить делателя у атанора (ибо возможности представителя рода человеческого бодрствовать небеспредельны), он вместе с тем восхвалял создание алхимической пары (что, впрочем, случалось нечасто) как наиболее прекрасный успех в области алхимии.
А в Средневолжске, помеченном печатью сил Хтоноса, разворачивались события, впоследствии на совещании местной администрации города и района названные «Ночью кухонных ножей».
Собственно, ее можно было точно также назвать и «Ночью топоров, монтировок и молотков», потому что все эти предметы домашнего обихода, в руках средневолжцев обернувшиеся грозным оружием, в ту ночь тоже потрудились немало.
Горожане, в одно мгновение пробудившиеся не только ото сна, но и избавившиеся от комплексов, страхов, милосердия и жалости, энергично бросились платить по счетам своим обидчикам, восстанавливать справедливость и просто мстить.
ТО, ЧТО ДЕЛАЛОСЬ
Улицы города огласили истошные, дикие крики. Полуголые люди, мужчины и женщины, в ужасе носились по скользким тротуарам, вязли в сугробах, выбегали на перекрестки, где их — стражей порядка, коммерсантов, начальников всех мастей и просто рядовых граждан — настигали обманутые мужья и жены, униженные трудяги, обиженные подчиненные, нищие пенсионеры, разочаровавшиеся служащие и обворованные партнеры.
Лабораторные операции
Кровь щедро лилась на снег. Хрустели кости. Стонали насилуемые чиновницы и торговки. По дворам ремнями, прутьями, а то и просто хлопалками для ковров пороли бабок-сплетниц.
Владельцу бензоколонки и местному нуворишу Арнольду Завлетшину в задний проход вогнали насолидоленный черенок от лопаты.
Велик соблазн для историка попытаться «перевести» на понятный язык средневековый алхимический трактат, выявляя последовательно протекавшие процессы, о которых там идет речь. Вот весьма показательный пример, отрывок из произведения XV века, «Трактата о химии философской и герметической», принадлежащего английскому адепту Джорджу Рипли:
Два года назад пьяненький Арнольд закадрил на новогоднем вечере в ресторане «Юность» молоденькую смазливую официантку Юлю. Связь их продолжалась несколько месяцев, а когда Юля сообщила, что беременна, Завлетшин послал ее подальше и написал в милицию заявление, что девушка сама его соблазнила, что она занимается проституцией и болеет венерическими болезнями.
Юля чуть не лишилась рассудка и была отправлена родней в соседнюю Самарскую область к тетке — подальше от сплетен и Завлетшина.
«В ходе различных операций можно получать различные вещества: прежде всего зеленого льва, густую жидкость,… с помощью которой извлекается золото, скрытое в простых веществах; красного льва, который превращает металлы в золото: это порошок ярко-красного цвета; голову ворона, именуемую также черным парусом корабля Тезея, черный осадок, который предшествует зеленому льву и появление которого по истечении сорока дней предвещает успех делания; он служит для разложения и гниения объекта, из которого хотят извлечь золото; белый порошок, который прекращает белые металлы в чистое серебро; красный эликсир, с помощью которого делают золото и лечат любые раны; белый эликсир, с помощью которого делают мазь и намного продлевают человеческую жизнь, — его называют также белой дочерью философов. Все эти разновидности философского камня обладают способностью расти и умножаться…»
Отец девушки и ее пятнадцатилетний брат буквально кипели от злости на бензинового короля Средневолжска, но сделать ничего не могли — хитрый Арнольд написал заявление и на них, обвиняя в попытке убийства.
И вот настал день, а точнее, ночь справедливости и для Завлетшина. Посаженного на кол, но еще живого сластолюбца сочувствующие праведной мести средневолжцы протащили через центр города, а потом бросили умирать посреди горящей заправки, обладание которой еще вчера гарантировало Завлетшину сытую и совершенно безбедную жизнь…
Не подлежит сомнению, что здесь речь идет о материальных процессах, конкретных операциях.
А город все бушевал, превратившись из сонной дряхлой шавки в озверевшего матерого пса.
Благим матом орал умудрившийся взобраться на гладкий фонарный столб сержант ГАИ Гигамов. Взбешенные автовладельцы, которых он не раз и не два обирал на дороге, сперва хотели сбить гаишника со столба, для чего неоднократно бросали в него различные тяжелые предметы, но потом из собравшейся толпы вышел кто-то бородатый в куртке-аляске и, пробасив: «Кончай балаган!», в два выстрела из явно трофейного ментовского «Макарова» «снял» сержанта. Толпа для порядка потоптала уже безжизненное тело и отправилась дальше — восстанавливать справедливость…
Однако не пора ли нам попробовать хотя бы немного ознакомиться с работой, которую исполнял алхимик в своей лаборатории?
Капитана Дорохова, сменившегося с дежурства вместе с Гигамовым и мирно спавшего в своей холостяцкой постели, волна народного гнева обошла стороной. Но возмездие за неправедную жизнь все же настигло гаишника. Проснувшись от жутких воплей и шума, он несколько минут понаблюдал за творящимся за окном, потом в страхе забился в угол, но такой способ спасения Дорохову не понравился.
Цвета Делания
Тогда капитан вытащил из тумбочки бутылку водки, свернул крышку и прямо из горлышка высосал почти все. Закурив, Дорохов лег на кровать, ощущая, как постепенно отлетает страх, исчезает неуверенность, а им на смену приходят спокойствие и созерцательность…
Спустя несколько минут капитан заснул и больше никогда уже не просыпался — окурок, выпав из расслабленных пальцев, запалил одеяло, от него начал тлеть матрас, и Дорохов банально задохнулся продуктами горения.
Следует заметить, что во всех подобного рода текстах, которые кажутся нам столь странными, содержатся, несмотря на употребление символического языка, совершенно точные описания последовательных фаз Великого минерального Делания. Так, все традиционные алхимические документы единодушно сообщают о трех главных цветах, последовательное появление которых служит вехами победного шествия к успешному завершению Великого Делания. Прежде всего черный цвет (Делание в черном), символом которого является голова ворона или череп, соответствует необходимой фазе гноения, через которую должна пройти смесь, надлежащим образом приготовленная и помещенная вариться в философском яйце. Другим основным цветом, который должен своевременно появиться, является белый (Делание в белом), ассоциирующийся с фазой дистилляции первичной материи; его появление знаменует собой многообещающую возможность осуществления трансмутации в серебро — промежуточный этап на пути к успеху Великого Делания. Наконец, красный цвет, появившийся в обрабатываемой смеси, указывает на достижение делателем подлинного герметического триумфа, обретение им возможности осуществлять трансмутации в золото.
Но это было уже утром, а пока еще над Средневолжском бушевала невиданная кровавая ночь!
В действительности же алхимик в процессе трансформаций первичной материи в реторте мог наблюдать и другие цвета: желтый цвет (лимонный) и последовательное возникновение в обрабатываемой смеси пестрой феерии цветов (фаза, получившая название «радуга» или «хвост павлина»). Можно было также говорить о цветах, связанных с различными состояниями субстанций, использовавшихся в качестве агентов и катализаторов по ходу выполнения операций — веществ или смесей, которые при добавлении их в первичную материю вызывали последовательные метаморфозы.
Ярость клокотала в сердцах одних, иррациональный ужас — в душах других. Наваждение длилось несколько часов и полностью прошло только к утру, когда улегся ветер и кончился снегопад.
Первичная материя
Итог подвели на следующий день, и был он страшен.
Однако с чего следовало начинать, чтобы получить подлинную первичную материю Великого Делания, отправную точку последующих процессов? Имеющиеся тексты убеждают нас в том, что среди алхимиков существовали на сей счет серьезные разногласия. Одни из них исходили из разного рода органических составов. В числе наименее известных была желатиновая водоросль, которую обычно называли лунной мокротой и после ливня иногда встречается на суше более пли менее компактными массами. Примечательно также и то, сколь тщательно алхимики собирали майскую росу, которая, как они полагали, падала с неба обладала благодаря своей особой чистоте чудесными очищающими свойствами.
Сорок семь убитых, две с лишним сотни покалеченных… По городу ездили машины скорой помощи, милицейские уазики и просто мобилизованные по разным предприятиям грузовики, собирая трупы и воющих от боли, окровавленных, изувеченных людей.
Однако, вероятнее всего, в этих случаях речь шла не о первичной материи в собственном смысле этого слова, а лишь о драгоценных предварительных добавках, совершенно необходимых для правильного ее приготовления.
Одновременно пострадала и техника. Ночью сами собой перегорели все пробки и предохранители, электричество отключилось по всему городу. Вышли из строя компьютеры и кассовые аппараты в магазинах. Впрочем, большинству из них утром не понадобились кассы — жаждущая справедливости толпа ночью разгромила большинство торговых точек Средневолжска.
Потрясенные жители, когда рассвело, в шоковом состоянии взирали на дело рук своих. Фраза «Что ж я сделал-то?!» стала культовой. Смертельно напуганные милицейские чины и отцы города, забаррикадировавшись в здании ОВД, никак не могли принять решение — начать ли массовые репрессии или постараться замести следы «Ночи кухонных ножей»? В итоге временное помешательство средневолжцев было объявлено «происками деструктивных сил, связанных с международным терроризмом и совершивших попытку захвата власти в городе». Именно такая формулировка ушла наверх и попала потом в СМИ.
Надежда преуспеть в Великом Делании, используя в качестве первичной материи органическое вещество, уводила некоторых суфлеров с истинного пути в мрачные дебри черной магии. Так, по совету итальянского священника-расстриги Франческо Прелати прославленный маршал Жиль де Раис, доблестный товарищ но оружию Жанны д\'Арк, дошел до убиения младенцев, чтобы использовать их молодую кровь, которая, как полагали, была необходима для успеха Великого Делания. Даже если в случае с Жилем де Раисом есть все основания усомниться (некоторые историки полагают, что затеянный против него процесс со столь зловещими обвинениями представлял собой не что иное, как результат политических интриг его врагов), несомненно, существовало немало лжеалхимиков, сбивавшихся с пути истинного и впадавших в самые зловредные заблуждения.
И долго еще, несколько месяцев Средневолжск считался среди соседних городов и поселков образцом целомудрия, воздержания и честности. Впрочем, это было уже много позже, а той ночью средневолжцы азартно вымещали друг на друге все накопившееся в их душах, используя для восстановления справедливости самый простой и проверенный способ — физическое воздействие.
Занятые этими важными делами, они не обратили никакого внимания, на то, что через темный, охваченный безумием город промчался желтый джип, несущийся с такой скоростью, словно он участвовал в гонках «Формулы-1»…
Алхимиков рассматривали и в качестве предшественников тех, кто в более поздние времена предпринимал попытки искусственно создать живое существо: имеется в виду проблема гомункула (по-латыни homunculus, что в буквальном переводе означает «человечек»), маленького существа, искусственно созданного из человеческого семени. Однако мы упоминаем об этом лишь в порядке отступления, поскольку средневековые тексты, по крайней мере насколько нам известно, не содержат никаких сведений на сей счет: первым заговорил о гомункуле Парацельс, знаменитый врач-алхимик эпохи Ренессанса. Кроме того, уместно задаться вопросом: не имела ли целью расхожая интерпретация этих свидетельств сокрытие символического смысла алхимических текстов?
* * *
Яна очнулась от боли. Тупая, ноющая, она концентрировалась где-то в области затылка. Открыв глаза, девушка огляделась. Если учесть, что последнее, что помнила Яна, — приставленный к ее щеке ствол пистолета, сильные руки Рыкова, сжимающие ее, растерянный Илья, топчущиеся рядом с ним рыбаки, свет фонаря, снег и темнота за границей светового круга, а потом вспышка, удар, — то место, в котором она находилась, выглядело более чем странно.
Действительно, традиционный средневековый алхимик для приготовления первичной материи Великого Делания обычно использовал минеральную субстанцию. Точнее говоря, он работал с составом, представлявшим собой смесь из двух начал (положительного и отрицательного, мужского и женского), различные комбинации которых, в разнообразных пропорциях, как полагали, приводили в природе к зарождению различных металлов. Отсюда проистекала непоколебимая вера средневековых алхимиков в возможность осуществления трансформации одного металла в другой. Перечитаем вторую часть «Романа о Розе», произведение Жана де Мена:
Коваленкова лежала на узкой откидной кровати в небольшой комнате, здорово напоминающей корабельную каюту. Полукруглый потолок, овальный иллюминатор, закрытый пластиковой шторкой, мягкая серая обивка стен, маленький столик в углу. Из общего спартанского стиля не выбивалась и картинка на стене — черно-белый рисунок, изображавший спиралевидную татлинскую башню, сталинскую высотку и огромный дирижабль, пролетающий на заднем фоне. На узкой раме белела табличка: «А. Андреев. Тоталитарная готика».
Яна приподнялась на локте, потрогала рукой затылок — под волосами вздулась огромная шишка. На подушке обнаружилась резиновая грелка, набитая льдом. Без нее боль наверняка была бы куда сильнее.
«… Кто сумел бы разумно использовать алхимию, тот творил бы чудеса, ибо какие бы вещества ни использовались для приготовления алхимических смесей, они, в силу своей изменчивой природы, под воздействием переработки способны совершенно меняться и переходить в иные категории».
«Да где я? — в который раз задала себе вопрос девушка. — Судя по всему, Рыкова все же нейтрализовали. Но в процессе меня чем-то зацепило. И теперь я — потенциальный клиент больнички, куда меня и везут… Но на чем? На корабле? Зимой? Волга же замерзшая! Может, это ледокол? И вообще — где Привалов? Почему он не сидит рядом?»
Тут Янины мысли пошли по традиционной женской дорожке: «Раз не сидит — значит, не может. А почему не может? Потому что… Потому что его тоже… зацепило? Сильно? А вдруг вообще…»
Металлы, сложные вещества
Стиснув зубы, Коваленкова запретила себе думать об Илье. Попусту расстраивать себя, не владея информацией, — это бессмысленно. Яна встала, на всякий случай держась рукой за шершавую, мягкую стену, и прислушалась.
Вокруг было практически тихо, но где-то далеко-далеко угадывалось ровное и мощное гудение. На шум корабельной машины это гудение походила слабо, зато…
Золото в царстве алхимии представляло собой вершину металлического совершенства, тогда как прочие металлы считались несовершенными, «падшими», «больными», поскольку они олицетворяли собой более низкие стадии металлического состояния. Это дает ключ к пониманию слов мусульманского адепта Гебера, который определил цель Великого минерального Делания следующей образной фразой: «Принесите мне шесть прокаженных, чтобы я вылечил их». Каким образом? Путем трансмутации.
«Зато это очень похоже на шум пролетающего вдалеке самолета», — решила Яна.
Неожиданно пол под ее ногами чуть качнулся, а потом все тело на несколько мгновений налилось тяжестью, как при подъеме в скоростном лифте.
Однако уточним, что главной отправной точкой минеральной алхимии служила сложная природа всех металлов, индивидуальность которых проистекала из различных комбинаций двух начал. Эти начала, мужское и женское, назывались, соответственно, серой и ртутью (Меркурием). Сера (sulphur) соответствовала огненному началу металла, а ртуть тому, что есть в нем летучего, равно как и его, так сказать, «металличности». Но играли свою роль и другие интерпретации. Приведем выдержку из «Краткого курса совершенного магистерия» (иначе говоря, Великого Делания), трактата, авторство которого приписывается Геберу:
— Мамочки! — вслух произнесла Коваленкова. — А ведь и впрямь самолет! Или…
Что «или» — она сказать не успела. Дверь бесшумно открылась, и на пороге возник одетый в парадную офицерскую форму с полковничьими погонами Рыков.
«Солнце [золото] образовано из очень летучей ртути и некоторого количества очень чистой серы, твердой и светлой с приятным красноватым оттенком, а поскольку сера не всегда имеет одинаковый цвет, будучи то более, то менее окрашенной, и полученное от нее золото бывает то более, то менее желтым…»
— Очнулись? Ну, слава Богу! Вы уж простите меня, Яночка, что пришлось прибегнуть к столь крайней мере… — улыбаясь как ни в чем не бывало, мягко проговорил он.
Хотя алхимикам была хорошо известна обычная сера, так же как и металл ртуть, нельзя считать проблему интерпретации решенной, и в связи с этим нам представляется уместным сделать уточнение, что алхимические Сера и Ртуть (Меркурий) пишутся с заглавной буквы, поскольку речь идет не об одноименных химических веществах, но о двух началах, соединение которых совершается в исходном материале Великого Делания.
Коваленкова от растерянности буквально потеряла дар речи, таращась на экстравагантного депутата. Наконец она собралась с мыслями и спросила:
— Куда вы меня везете?
Порой случается, что в своих алхимических трактатах адепты говорят об обычных сере и ртути, которые открываются и нашим взорам, и это порождает догадку: а не сознательно ли алхимики оперировали, и весьма виртуозно, этими двойными смыслами, постоянными переходами от одного значения слова к другому?
— В Москву, Яночка! Мы с вами путешествуем в столицу нашей Родины. Вот только залетим по дороге в одно место, тут недалеко — и прямиком в Первопрестольную… Чайку не желаете? — Рыков, казалось, лучился от вежливости и желания угодить.
Однако и действительно существует минерал, киноварь, который включает в себя, объединяет в своем составе серу и ртуть. Для некоторых алхимиков именно эта субстанция служила исходным материалом. Другие же ратовали за использование в качестве исходного материала иных серосодержащих минералов, таких, как стибин, серая сурьмяная руда.
— Где Илья? Что с ним?
Помимо химических веществ, обычно известных под названиями сера и ртуть, алхимики охотно ссылались, используя эти названия, па дуализм минеральных начал, антагонистических, но дополняющих друг друга и отражающих дуализм, реально существующий в космическом масштабе. Таким образом, медленное зарождение металлов в недрах земного шара объяснялось ими комбинацией в различных пропорциях этих начал, постоянного и летучего, мужского и женского.
— А ничего с ним, — чуть поскучнел Рыков, — остался рыбку ловить. Пусть отдыхает, так ведь?
Обратимся вновь к легендарной «Изумрудной скрижали» Гермеса Трисмегиста. Уже в ней содержится совершенно определенное утверждение, что адепту необходимо соединять два дополняющих друг друга начала, мужское и женское, символами которых являются, соответственно, Солнце и Луна, Король и Королева: «Солнце — его (то есть Великого Делания) отец, Луна — матерь его».
— Не так! — взвилась Яна и металлическим голосом принялась чеканить: — Я не знаю, что это за самолет, но вы совершили нападение с применением оружия на сотрудника органов внутренних дел…
Среди металлов золото уподобляется Солнцу, а серебро — Луне. Совершенно понятно, что эта конкретная символика возникла в результате непосредственного наблюдения зримо воспринимаемых различий между солнечным светом, сияющими золотистыми лучами, и бледным, отраженным светом ночного светила.
— Ну-ну-ну… — улыбка Рыкова стала еще шире, — такая симпатичная, серьезная девушка, а опускаетесь до лжи. Нехорошо! Вы ведь уволились из органов, не так ли?
Согласно некоторым алхимикам, необходимо, дабы преуспеть в Великом Делании, исходить из золота и серебра, точнее говоря, стараться извлечь из двух начал, кои включают в себя эти благородные металлы (а именно из философских Серы и Меркурия), некое «семя», способное моментально «умножить» драгоценные металлы, золото и серебро. Надо суметь соединить эти два начала, выполняя специальную работу с первичной материей Делания.
Однако к этим дополняющим друг друга началам следует добавить и третье — Соль (не пугать с поваренной солью), которая играла бы между ЭТИМИ двумя антагонистами роль примирителя. Тем самым удалось бы, выйдя за пределы дуализма, прийти к троичности начал, объясняющих минеральное царство.
— Сергей Павлович! Выходим на цель! Возможны проблемы по метеоусловиям, — прогремел по внутренней трансляции обезличенный, мертвый голос.
— Простите, Яночка, дела! — развел руками депутат. — Мы с вами продолжим эту увлекательную беседу чуть позже, договорились?
Влажный путь и путь сухой
И прежде чем Коваленкова успела шагнуть вперед, Рыков захлопнул дверь, оставив ее одну.
Яна со всей накопившейся злостью пнула серую, в тон стен дверь, которая, впрочем, даже не шелохнулась, и, закусив губку, села на кровать…
Процесс, наиболее часто применявшийся средневековыми алхимиками, назывался влажным путем, когда первичная материя доводилась до состояния готовности в философском яйце, то есть в стеклянной или хрустальной реторте, нагревавшейся в атаноре (алхимической печи). Этот путь был весьма долог, продолжаясь сорок дней — число, как мы уже отмечали, весьма символичное. Отметим, в частности, что число сорок представляет собой результат умножения пяти (исключительно важное число, в учении пифагорейцев связанное с Солнцем, а в христианской символике — с Девой Марией) на восемь («небесное» число, число блаженств Нагорной проповеди).
Вроде положено было в такой ситуации забиться в рыданиях, истерично вскрикивая и колотя кулачками по подушке, но бывший лейтенант уголовного розыска Яна Коваленкова как-то забыла про это. В ее украшенной челкой спереди и шишкой сзади головке вызревал план освобождения.
«Троллер», ровно ревя новым мотором, стрелой летел по заснеженной дороге.
Действительно, от алхимика обычно требовалось почти сверхъестественное терпение: кроме немногих исключительных случаев, даже точное знание состава используемого исходного материала и различных операций, которые должны быть предварительно выполнены для его подготовки, не избавляло адепта от долгой, продолжавшейся иногда годы, работы.
Илья плакал и ничего не мог с этим поделать. Слезы, вызванные осознанием того, что он бессилен изменить что-либо, сами собой текли из его глаз, застилая все вокруг серой, мглистой пеленой. Он не уберег девушку, которую любит, он не сумел помешать отморозку со съехавшей крышей, испоганившему климат на планете, похитить ее. Из-за него погиб Дрозд, человек, спасший Илью, погиб Киргиз, Толяныч, Олег Потапов и, наверное, еще кто-то из рыбаков… А вмешательство Удбурда только подлило масла в огонь.
Однако существовал, как утверждалось, гораздо более короткий путь, занимавший всего лишь семь или восемь дней (также весьма многозначительные числа) и даже несколько часов. Это был сухой путь, получивший такое название потому, что делание совершалось в тигле. Этот путь хотя и был гораздо более коротким, что касается его продолжительности, но чрезвычайно опасным для «делателя» по причине угрозы взрыва.
— Умерь свои эмоции, живущий и смертный! — проговорил сидящий на пассажирском сиденье, там, где еще совсем недавно по дороге в Средневолжск спала Яна, Пастырь.
— Да пошел ты! — зло рявкнул Илья, смахивая рукой слезы.
Существовал также путь, по-латыни называвшийся directissime, кратчайшим, позволявший достичь успеха почти моментально, но с поистине фатальным риском, даже в сравнении с безрассудностью всего алхимического предприятия как такового. Для успеха этого «кратчайшего» пути требовалось — воистину фантастический подвиг по меркам современного научного знания — внезапное попадание молнии, уловленной в земной атмосфере во время грозы.
— Эмоции — лишь тень несдержанных мыслей, — спокойно сказал Удбурд.
— Почему мы… Почему не идем по измерениям? — Илья с трудом сдерживался, чтобы не врезать по вязаной шапочке, которую создатель Нового Пути нацепил на голову, сбросив маскарадный костюм деда Кошака.
Хотя некоторые авторы и склонны сводить алхимию к внутренней аскезе, к мистике, однако оказывается совершенно невозможным — учитывая обилие точных письменных свидетельств и предметов, дошедших до наших дней, — отрицать тот факт, что средневековый алхимик весьма успешно занимался деланием в своей лаборатории.
— Нам нужно вырваться из-под купола, живущий и смертный. Здесь, неподалеку от города находится Колодец, главные врата Хтоноса. Мои бывшие соратники искали его по всей этой необъятной стране — в Сибири, в Подмосковье, на Кавказе. Глупцы! Черная Дева вновь переиграла их…
Ни один историк не смог бы отрицать того, что алхимики обладали немалым умением, были настоящими искусниками при выполнении своих лабораторных манипуляций, имели точное знание явлений, наблюдаемых при работе с различными веществами и в процессе превращений, специально приготовленных смесей. Они умели смешивать вещества, дистиллировать, нагревать, взвешивать использованные субстанции (применяя весы). Алхимики умели поднимать температуру в реторте за счет определенного состава смеси. Они были превосходными, настойчивыми наблюдателями, однако их опыты всегда останавливались на ограниченной стадии — на стадии прямого наблюдения. Они никогда не доходили — и в том заключается их главное отличие от современных ученых — до уровня подлинного абстрагирования от наблюдаемых явлений, до математического оформления данных, полученных путем чувственного восприятия.
— Черная Дева?
И тем не менее на этой считающейся весьма примитивной стадии достигались вполне реальные, порой весьма показательные результаты, выявлялись и целенаправленно изучались различные субстанции. Именно поэтому и признается за средневековыми алхимиками пальма первенства в открытии многих важных веществ, таких, как мышьяк, серная кислота, хлорная кислота, соляная кислота, сурьма и т. д.
— Да, она. Великая Мать Хтоноса. Ныне Колодец пробудился, и слуги Черной Девы выбрались в этот мир. Это Прорыв, живущий и смертный! Великий Круг снова упустил время. Человек, что забрал твою женщину, — воплощенный Губивец, верный слуга Черной Девы. Он взял Иглу, а теперь пошел за Наперстком.
— Куда пошел? И зачем ему Яна? Что с ней будет? — Голос Ильи дрожал, губы кривились.
Если пойти еще дальше, то мы могли бы поразвлечься — но, разумеется, не теряя при этом чувства реальности — своего рода «ретроспективной научной фантастикой» (если будет нам позволено так выразиться), которая состояла бы в приписывании средневековым алхимикам знаний, в действительности полученных гораздо позже, лишь ядерными физиками XX века. Так могли ли алхимики, располагая сведениями о внутренней структуре материи, достигать успеха в осуществлении трансмутаций на ядерном уровне? В конце этой главы мы приведем научные возражения, которые могут быть выдвинуты, и вполне обоснованно, против самой идеи успешного завершения алхимиками Великого минерального Делания.
— Слишком много вопросов, — покачал головой Удбурд. — Res ipsa loquitur — все настолько очевидно, что не требует объяснений. Впрочем, что взять с вас, живущих и смертных. Слушай же: когда мы вырвемся из зоны действия хтонических сил, что поднял Одноглазый, когда легионы тварей, что породила Скользкая, уберутся подальше, я сумею нагнать воздушное судно Губивца. Пока лишь могу сказать, что оно летит на север…
Средневековые «секреты»
— Вы поможете мне спасти Яну? — в нетерпении снова спросил Илья.
Возвращаясь к ремесленной природе алхимических процессов, можно было бы попытаться объяснить некоторые средневековые открытия, тайна которых впоследствии была забыта и не разгадана до сих пор, различными техническими секретами, позаимствованными у алхимиков. Так, можно полагать, что лучистый красный цвет стекла некоторых витражей (например, Шартрского кафедрального собора), которого не умеют добиваться современные стеклоделы, объясняется секретом производства, который хранили алхимики. А что думать о тайнах греческого огня, этого страшного оружия византийцев, а затем арабов, секрет которого навсегда утрачен? Можно предположить, что его изобретатель, очевидно сирийский алхимик, нашел способ извлечения фосфора, воспламеняющегося при контакте с водой, или что он открыл наиболее эффектное из свойств (хорошо известное современным химикам, даже любителям) натрия. Как известно, попытки заливать греческий огонь водой лишь приводили к тому, что он еще больше разгорался. «Чтобы изготовить современный греческий огонь, — замечает Жак Бержье, — надо добавить к смеси, подобной напалму, металлического натрия».
— Ха-ха-ха! — Удбурд запрокинул голову, и его неприятный смех разнесся по салону джипа. — Горе твое лишило тебя разума, живущий и смертный! Я никому не помогаю, я лишь свершаю то, что задумал!..
— Ка-азел ты! — взорвался Илья, которого события этой ночи лишили последнего пиетета перед кем бы то ни было. — Скотина! Я вот сейчас воткну джип в дерево — посмотрим тогда, как у тебя получится «свершишь то, что задумал»!
Труды и бдения
— И вновь эмоции, — резиново улыбнулся Удбурд. — Я так терпелив с тобой, неразумный, лишь потому, что ты мне сейчас нужен. Силы Хтоноса, энергия ожившего Колодца блокируют мощь моего марвела. Ты и твой автомобиль дает мне возможность перемещаться относительно быстро, не тратя времени на управление. Как только мы попадем туда, где Хтонос не сможет мне помешать, я покину тебя. Потом…
Но вернемся к нашим алхимикам, занимавшимся деланием в своих мрачных лабораториях. Там они проявляли поистине изумительные упорство, постоянство и прилежание. На протяжении определенных фаз работы, в течение многих часов подряд, им нельзя было ни на мгновение упускать из виду атанор, иначе приходилось все начинать сначала или же возникала угроза возникновения опасных явлений.
— Что — потом?
Таким образом, алхимик должен был иметь доверенного помощника, который мог бы подменить его во время долгих бдений у атанора — возможности человека постоянно бодрствовать все-таки ограниченны. Проще было женатому алхимику, но лишь при условии, что его спутница жизни полностью разделяла его труды и надежды и готова была вместе с ним преодолевать все невзгоды.
В эпоху Средневековья, очевидно, еще не существовало снаряжения, столь удобного в употреблении, как то, что используется в современных лабораториях, — теперешние халаты (алхимики довольствовались старой одеждой) и средства защиты (хотя средневековые делатели и располагали кое-какими ремесленными приспособлениями, например, керамическими, металлическими или стеклянными защитными масками, применявшимися, когда требовалось защитить глаза).
— Потом я лишу тебя жизни, ибо ты дерзостью своей и непочтительностью выводишь меня из равновесия, — сухо сказал Пастырь и умолк, глядя на пляшущие впереди, в свете фар снежинки.
Желание видеть в алхимии лишь некую «предысторию экспериментальной химии» приводит к уподоблению ее экспериментальным исканиям практиков-ремесленников, основанным исключительно на терпеливых и кропотливых наблюдениях. Вместе с тем многие трактаты изумляют точностью, с которой алхимики описывают наблюдаемые явления во время последовательных метаморфоз, кои претерпевала первичная материя в философском яйце, если вспомнить в связи с этим, лишь наиболее часто применявшийся метод — влажный путь Великого Делания. Последовательное чередование фаз и появление различных цветов подвергались тщательному наблюдению и описанию.
— Ну ты меня достал! — разозлившись, Илья неожиданно успокоился. Он принял решение — и резко затормозил. «Троллер» повело, развернуло, потащило по гололеду, и лишь метров через тридцать джип наконец остановился.
Удбурд, которого изрядно помотало, сузил глаза и протянул к Илье свои костистые руки:
Вот текст (однако количество примеров без труда можно увеличить), содержащий точное описание эксперимента: «Если вы бросите на медь сублимированного белого мышьяка, то увидите, что медь побелеет; если затем вы добавите половину [от количества меди] чистого серебра, то превратите всю медь в настоящее серебро». Алхимики в Средние века были замечательными наблюдателями, и многие проведенные ими эксперименты потом повторялись, вплоть до наших дней, современными химиками — с той лишь разницей, что средневековые адепты ограничивались выявлением и наблюдением конкретных фактов, не будучи в состоянии выразить формулами наблюдаемые явления. Вовсе не случайно опыт, хорошо известный в лабораториях лицеев и коллежей, получил название философский фонарь, ведь сами алхимики предпочитали называть себя философами. Так что не следует приуменьшать важность вклада, сделанного древними и средневековыми алхимиками в конкретные экспериментальные исследования.
— Ты… Ты умрешь прямо сейчас, глупец!
В ответ Привалов вцепился в горло Пастыря:
Однако возвращаемся к вопросу, поставленному нами в начале исследования: возможно ли — идет ли речь о непосредственных описаниях реальных явлений, о пассажах ли, которые мы назвали бы ловушками (их назначением было направить любопытных по ложному пути), или же о чисто символических по своему типу рассказах — свести все алхимические трактаты к описанию экспериментов, которые (если не принимать во внимание отсутствие математической обработки результатов) наводят на мысль о запутанной, но весьма колоритной «предыстории» экспериментальных исследований, позднее проводившихся более методично, в рамках современной химии? Это было бы весьма серьезной исторической ошибкой — даже когда речь идет об описании реальных, чувственно воспринимаемых явлений, возникавших в реторте или тигле на глазах у обеспокоенного или восхищенного наблюдателя. Средневековый алхимик вторгался в сферы, в которых конкретные материальные опыты выливались (по крайней мере, как виделось ему) в некие иные измерения, нежели допустимые с научной точки зрения феномены.
— Ну давай, дядя! Посмотрим, чего вы стоите без своих погремушек!..
Возникает целый ряд ложных ретроспективных интерпретаций, которых следует всячески избегать. Примером этого может служить буквальное понимание одного из трех основополагающих начал исходного материала Великого Делания как конкретного вещества, название которого он носит.
Вскоре выяснилось — и без «погремушек» Пастыри, по крайней мере Удбурд, оставались достаточно грозными противниками.
В своем трактате «Четки» Арнольд из Виллановы (знаменитый врач и алхимик, являвшийся близким другом Раймонда Луллия) писал: «Кто знает Соль и способ ее приготовления, тот обладает секретом, тщательно хранившимся древними мудрецами». Вспомним, что речь шла о Соли, считавшейся космическим началом, посредством которого осуществлялся брак двух антагонистических сущностей — Серы и Меркурия мудрецов, поэтому было бы весьма неосмотрительно всегда и везде напрямую ассоциировать эти два первоначала с двумя хорошо известными веществами, носящими те же самые названия.
Преобразив свой облик — кожа посерела и стала жесткой, словно древесная кора, удлинились и заострились уши, — создатель Нового Пути выпустил из пальцев кривые острые когти и теперь старался попасть ими Илье в лицо или в шею.
Они, хотя конечно же и вызывали в воображении вполне конкретные представления, служившие обоснованием подобного рода символического словоупотребления, вместе с тем вполне конкретным образом передавали главные, столь поразительные характерные особенности, которые приписывались этим двум началам алхимиками. Разве сера не обладает способностью гореть, тогда как Сера (мужское начало) ассоциируется с пылкостью и решительностью? Разве ртуть (Меркурий), столь удачно именуемая на старофранцузском языке живым серебром (vif-argent), не является металлом, превосходно олицетворяющим собой нечто ускользающее, трудноуловимое, летучее?
Это походило на кошмарный сон — посреди беснующейся снежной бури на обледенелой пустынной дороге поперек стояла машина, а в салоне человек и нелюдь, вцепившись друг в друга, вели странную сидячую борьбу, стараясь не просто одолеть, но и обязательно убить противника.
«Изумрудная скрижаль»
Когти Удбурда уже несколько раз вспарывали обшивку сиденья в нескольких сантиметрах от головы Ильи. Сдерживать напор Пастыря становилось все сложнее, и неизвестно, чем бы закончился этот единственный в своем роде поединок, если бы из снежной мглы за стеклами джипа вдруг не вынырнула огромная крылатая змея.
Обратимся очередной раз к легендарной «Изумрудной скрижали», авторство которой средневековые алхимики без колебаний приписывали мифическому Гермесу Трисмегисту:
Толщиной с хорошее бревно, покрытая шипастой зеленовато-золотой чешуей гадина достигала в длину как минимум пятнадцати метров, а огромные кожистые крылья по своим размерам напоминали плоскости небольшого самолета.
Змея мгновенно обвила «Троллер» несколькими кольцами — затрещал металл — и ее большая, вытянутая голова замерла перед лобовым стеклом, прямо напротив прекративших свою драку Ильей и Удбурдом.
«…То, что внизу, подобно тому, что вверху, а то, что вверху, подобно тому, что внизу. И все это только для того, чтобы совершить чудо одного-единственного.
— Кто это? — тихо спросил тяжело дышащий человек, стараясь не двигаться и не шевелить губами.
— Змей Зилант. Одна из самых опасных тварей Хтоноса… — также не двигаясь, ответил Пастырь.
Точно так же как все сущие вещи возникли из мысли этого одного-единственного, так стали эти вещи вещами действительными и действенными лишь путем упрощения применительно случаю того же самого одного-единственного, единого.
— Он нас убьет?
— Тебя — не знаю. Меня — попробует…
Солнце — его отец. Луна — матерь его. Ветер вынашивает его во чреве своем. Земля вскармливает его.
— И что делать?
Единое, и только оно, — первопричина всяческого совершенства — повсеместно, всегда.
— Ждать…
Зилант сквозь мокрое стекло пристально вглядывался в замершие фигуры. Его вертикальные зрачки чуть пульсировали, а в приоткрытой пасти угадывались длинные острые зубы.
Мощь его есть наимощнейшая мощь — и даже более того! — и явлена в безграничии своем на земле.
Секунды казались бесконечными. У Ильи по спине тек холодный пот, руки дрожали. Он впервые столкнулся с пробудившейся, полной сил хтонической тварью, и исходившие от жуткого создания сила и ярость буквально парализовали его.
Неожиданно змей закричал. Блеснули сахарно-белые клыки. Пронзительный голос Зиланта резанул по ушам, заставив Илью вжаться в сиденье.
Отдели же землю от огня, тонкое от грубого с величайшей осторожностью, с трепетным тщанием.
И в то же мгновение, взмахнув крыльями, тварь взлетела над дорогой — и исчезла в снежной круговерти.
— Почему… он улетел? — еле ворочая деревянным языком, проговорил Илья.
Тонкий, легчайший огонь, возлетев к небесам, тотчас же низойдет на землю. Так свершится единение всех вещей — горних и дольних. И вот уже вселенская слава в дланях твоих. И вот уже — разве не видишь?! — мрак бежит прочь. Прочь!
— Его позвали! Орда, что вышла из Колодца, торопится — Губивец спешит за Наперстком, и ему может понадобиться помощь. Оставим разногласия, живущий и смертный. Нам тоже надо торопиться! — судорожно сглотнув, ответил Пастырь.
Это и есть та сила сил — и даже еще сильнее! — потому что самое тончайшее, самое легчайшее уловляется ею, а самое тяжелое ею пронзено, ею проникновенно.
— Ты поможешь мне спасти Яну? — Голос Ильи обрел твердость, и он решительно посмотрел в зеленые глаза Удбурда.
Так, так все сотворено. Так!»
— Ты хочешь заключить со мной сделку?
В словах Пастыря Илье почудилась ирония, но он и не думал уступать:
— Да! Я везу тебя, помогая тебе, а ты спасешь мою женщину, помогая мне. Все честно!
Здесь речь идет о главном принципе (к нему мы вскоре еще вернемся) оперативной алхимии — об аналогии, традиционно проводимой между практическим осуществлением в лаборатории Великого Делания (процессом, систематизированным и кратко изложенным в «Изумрудной скрижали») и тем, что происходило при зарождении нашего земного мира, в ходе организации первозданного хаоса Божественным Светом. Тем самым алхимик отходил от простого, хотя и весьма колоритного экспериментирования с конкретными материалами. Что же до нас, то мы благодаря этому начинаем лучше понимать то упорство, с каким алхимики хранили свои секреты, ибо они не желали допускать любопытных профанов к лицезрению того, как разворачиваются фазы Великого Делания.
— Честно… Вы, живущие и смертные, всегда стремитесь к честности, но живете обманом… Хорошо! Силой Нового Пути клянусь — я помогу тебе. Но и ты должен поклясться, что не предашь!
Удбурд сделал паузу, внимательно глядя на Илью, и закончил:
Разве не шла речь, по их убеждению, об истинно священном процессе?
— Поклясться жизнью твоей женщины!
— Клянусь… Клянусь жизнью…
Алхимия и астрология
— Поспеши, живущий и смертный! Я уже говорил тебе — время, как всегда, очень дорого!
Илья никак не мог сформулировать свою клятву. Ему чудился какой-то подвох в словах Пастыря, но с другой стороны, тот поклялся первым, поклялся тем, что было для него самым дорогим — своим проклятым Новым Путем…
И Илья решился:
Алхимические опыты обладают рядом особенностей, позволяющих отличить их от экспериментальных исследований в области современной химии. Прежде всего наличием тесной связи между алхимией и астрологией. Адепты не только верили в действенность астрологических предсказаний, которые тогда в принципе не подвергались сомнению, но и тесно связывали друг с другом эти два оккультных искусства. Точнее говоря, знание астрологии считалось совершенно необходимым для того, чтобы преуспеть в последовательных операциях Великого Делания. Не следует упускать из виду это важное обстоятельство, если хочешь иметь исторически корректное представление о лабораторных бдениях средневековых алхимиков, не став жертвой столь обманчивых анахронизмов.
— Жизнью Яны клянусь — и я помогу тебе, Удбурд!
Пастырь скривился:
— Не пачкай моего имени. Для тебя я — почитаемый эрри. Но клятва твоя принята! Поехали!
Несколько секунд спустя «Троллер» вновь мчался сквозь метель, приближаясь к Средневолжску.
Для алхимиков не только было в высшей степени желательно следовать циклу земного обновления и, соответственно, начинать операции непосредственно Великого Делания, насколько это было возможно, в период весеннего равноденствия, но и требовалось постоянно бодрствовать, чтобы начать свое предприятие в момент наиболее благоприятного расположения звезд на небесном своде, а для этого было совершенно необходимо очень внимательное предварительное наблюдение точного положения — на момент, когда должно начаться Великое Делание, — Солнца, Луны, планет и определенных созвездий в тот самый день, когда делатели начинали ряд опытов, предназначенных стать вехами триумфальной трансмутации. Земля отнюдь не находится в обособленном положении, она испытывает на себе влияние звезд, и без знания астрологии алхимик, как полагали, оказался бы совершенно безоружным, в очевидно невыигрышном состоянии. Одного этого вторжения астрологического детерминизма в определение дня, наиболее благоприятного для последующего успеха алхимических операций, для нас было бы достаточно, чтобы понять коренное отличие труда алхимика от современного научного экспериментирования — современный ученый по собственному усмотрению решает, когда приступить к эксперименту. Помимо этого дух рационализма не может допустить (для алхимиков это считалось само собой разумеющимся), что движение звезд будто бы влияло на операции Великого Делания точно так же, как оно повлияло на медленное естественное созревание металлов в земных недрах. Подобного рода соотнесенность и параллелизм между законами движения звезд на небесном своде и циклами жизни минералов в земных недрах являлись основополагающим представлением древних алхимиков, которого, разумеется, не может допустить рационалистический дух современной науки. Алхимия, с одной стороны, и современная химия — с другой, представляют собой два универсума, два видения мира, коренным образом отличающихся друг от друга и совершенно несовместимых друг с другом.
— И за какие такие заслуги я должен называть тебя «почитаемый»? — Илью задели слова Удбурда.
— А ты не понимаешь? — Пастырь улыбнулся уголком рта. — Вы, живущие и смертные, удивительно ограниченные существа…
— Вот-вот! Сперва ты меня и все человечество заодно называешь дураками, а потом хочешь, чтобы я тебя называл «почитаемый»!
Вновь обрести золотой век
— Ну хорошо! — Удбурд хлопнул в ладоши и повернулся к Илье: — Я объясню тебе, если ты сам не способен к такому простейшему анализу. Ответь мне: раб почитает господина? Слабый — сильного? Бедный — богатого? Наконец, сын почитает отца?
— Насчет последнего — хороший сын, конечно же, почитает, — Илья кивнул.
Среди семи планет алхимики отводили особое место Сатурну. Он не просто традиционно связывался со свинцом, одним из семи металлов, соответствовавших семи планетам, известным со времен Античности. Сатурн ассоциировался также с первобытным золотым веком, когда, как известно нам из греко-римской мифологии, миром правил бог Кронос (римский Сатурн), бывший также богом времени (отсюда хронология).
— А за что он почитает своего патера?
Так нет ли еще возможности возвратить, по завершении цикла апокалиптических переворотов и потрясений, этот золотой век, вновь обрести состояние небесного блаженства? Отсюда проистекает второе огромное различие между целями, которые преследовались алхимиками, и целями современной позитивной науки. Современной науке совершенно чужды всякого рода концепции и видения религиозного, священного порядка. Традиционная алхимия основывалась на мифической, фантастической, чудесной надежде вновь обрести золотой век, возвратиться в блаженное состояние (о котором человеческая душа хранит навязчивые ностальгические воспоминания), утраченное в результате первобытного грехопадения. Надежду возвратить его алхимия распространяла не только на людей, но и на все земное творение, включая сюда и минеральное царство. Но как вновь обрести утраченный золотой век, как «перейти, подняться от свинца к золоту»! Мы видели, что для средневековых христианских алхимиков их самые фантастические творческие надежды не вступали в противоречие с господствовавшими в те времена верованиями и идеями, которые они вполне разделяли. Напротив, надежда вновь обрести утраченный золотой век, возвратиться в потерянный рай, восстановить состояние блаженства на Земле не имеет смысла для строго «мирских» целей современной химии, практикующей количественный анализ.
— Ну как… За то, что подарил ему жизнь, любит, воспитывает, помогает во всем, учит уму-разуму.
— Поразительно! — саркастически воскликнул Удбурд. — Поразительно, как в вашей иррациональной стране все перевернуто с ног на голову! Запомни, живущий и смертный: во всем цивилизованном мире сын почитает отца за то, что отец для него — сильный и богатый господин.
Однако различия между алхимией и химией этим не ограничиваются, они гораздо глубже и непримиримее. Историку приходится также констатировать, что во время выполнения алхимических операций обнаруживались (если верить адептам) явления, факты и законы, выходящие за рамки природы процессов, допустимых с точки зрения современной позитивной науки — вопреки нашим попыткам (со всеми оговорками) рискованного сближения химии и алхимии.
— А если не повезло мальцу и папашка у него — кривой безногий нищий, калека? — Илья на секунду отвлекся от дороги и подмигнул Удбурду.
— Все просто — такой не должен иметь детей, а если и имеет, то они вольны не считать его отцом…
Мы только что видели, сколь тесно алхимик увязывал обработку веществ в собственной лаборатории с расположением звезд на небесном своде. Тем самым он проводил непреложную параллель между небесными законами и феноменами, наблюдаемыми в лаборатории, — отсюда название, которое иногда дают алхимии, на первый взгляд весьма странное, однако не менее показательное, если иметь в виду упомянутую параллель между небесными и земными явлениями, небесное земледелие, и слово земледелец, прилагаемое к адепту.
— Фашисты вы все там, на вашем Западе, — убежденно сказал Илья, — лицемеры с двойными стандартами. Отец есть отец — всегда и везде. А какой он… Родину и родителей не выбирают. Их любят. Всем сердцем. Понимаешь, Пастырь?
Совершенно логично, что алхимики не считали, будто знание, какие вещества и как необходимо обрабатывать и смешивать при последовательном выполнении операций Великого Делания, само по себе еще не ведет к успеху. Они полагали, что эти вещества, прежде чем могут быть использованы, должны достичь надлежащей астральной зрелости. Например, сурьма не могла считаться философской (то есть пригодной для использования в операциях Великого Делания), пока алхимик не подвергнет ее воздействию планет, достигших соответствующей констелляции, которая с величайшей тщательностью устанавливалась на небосводе. Упомянутая констелляция обеспечивала благотворное воздействие Солнца, Луны, планет и определенных созвездий. Лишь после этого должным образом приготовленный антимоний становился пригодным к употреблению; алхимики символическим образом представляли его в виде юной девы, сравнивавшейся с Суламифью из «Песни песней» Соломона, про которую сказано, что она «черна, но красива». И вообще алхимики охотно использовали символы, заимствованные из Священного Писания.
— Любовь — не поддающееся логике понятие, — сухо проскрипел Удбурд, — но вернемся к нашей проблеме. Я переведу объяснение в другую плоскость: юный и невежественный должен ли почитать опытного и мудрого?
Правы ли историки науки, утверждающие, что телескоп был изобретен лишь в начале XVII века Галилеем? Алхимик Роджер Бэкон еще в XIII веке сделал наброски подобного рода инструмента.
— Ну… в общем, да, тут ничего не скажешь! — Илья развел руками и тут же торопливо схватился за брошенный было руль — «Троллер» вильнул, попав колесом в выбоину.
Если верить некоторым текстам, то для успеха Великого Делания было необходимо уловить в строго определенный момент (каким образом? А именно с помощью специального цилиндра — трубы? — направленного на соответствующую часть неба) свет определенной звезды. Но помимо влияния звезд алхимики прибегали и к другим вышним влияниям — в частности, «воды, [ниспосланной] свыше» (еще один красивый образ). Мы уже знаем, что они заботливо собирали росную влагу в мае. Они искренне верили, что роса исходит непосредственно из межзвездного пространства, откуда она спускается, проходя через атмосферу и попутно неуловимым образом оживляя ее.
— Так изволь именовать меня «почитаемый», ибо я во много раз старше и мудрее тебя! — торжественно воздел сухой желтоватый палец вверх Пастырь.
Земной магнетизм также играл в алхимических операциях свою строго определенную роль, хотя сейчас и трудно уже сказать, какую именно — не зря же буссоль фигурирует на некоторых алхимических гравюрах, пусть и XVII, и XVIII веков, но, вероятно, отображавших приемы, использовавшиеся уже средневековыми адептами на каких-то этапах Великого Делания.
— У нас в России, — сварливо начал Илья, — старших принято называть по имени-отчеству! И тут я не буду отказываться — говори имя своего отца, и я буду обращаться к тебе, как у нас положено.
Средневековые алхимики полагали, что успех Великого Делания зависит от точного знания благоприятных небесных конфигураций и что операции, совершавшиеся в лаборатории, имеют серьезные последствия (хорошие или плохие), способные отразиться беспредельно далеко в мировом пространстве. Так, случайный разрыв философского яйца на одной из решающих стадий делания (на той, которую называли третьим трудом) мог опасным образом отразиться в мировом пространстве. На этом этапе даже самое незначительное превышение постепенного увеличения интенсивности нагрева грозило, думали они, катастрофой (то есть разрывом философского яйца), могущей иметь не только страшные последствия для самой лаборатории, но трудно предсказуемые внешние отзвуки.
А вот что касается мудрости… Ты меня прости, но вы все там, в вашем Пастырлянде, дураки…
— Это еще почему? — возмутился Удбурд.
«Тайный огонь»
— Нельзя решать за людей, что им делать. Они, ну, то есть мы, люди, от этого дичают. А дикий человек — это страшно. Однажды весь ваш чистенький разжиревший Запад вдруг встанет на дыбки и разнесет вдребезги тот кукольный домик, что вы для него построили.
— Это домыслы, живущий и смертный! — после непродолжительного молчания изрек Удбурд и добавил: — Разрешаю тебе обращаться ко мне просто: Пастырь.
Однако особенно трудно дать точную интерпретацию природы тайного огня мудрых, который, как полагали алхимики, абсолютно необходим для конечного успеха их начинания. Некоторые современные авторы, кажется, допускают мысль, хотя и увлекательную, но трудно поддающуюся достаточно убедительному обоснованию, согласно которой средневековые алхимики умели — и как раз это позволяло им добиваться успеха в Великом Делании и управлять колоссальной энергией, таящейся в самой структуре использовавшегося ими материала. В действительности же нет ни одного убедительною подтверждения того, что и вправду имело место подобного рода предвосхищение триумфальных успехов ядерной физики. Историки, привыкшие полагаться на факты, с недоверием относятся к столь фантастическим гипотезам, проецирующим в далекое прошлое надежды и тесно связанные с ними тревоги людей нашего века, перед которыми открываются многообещающие, но вместе с тем и пугающие картины, связанные с открытиями в области ядерной физики.
— Вот спасибочки, вот уважил, век не забуду вашей милости… — пробормотал Илья себе под нос, нервно посмеиваясь.
Километров десять они молчали, а потом Илья задал давно его мучивший вопрос:
— Слышь, Пастырь… А как так случилось, что я не забыл всего того, что было в сентябре? Янка вон вроде забыла, Громыко тоже, а я — нет!
Могли ли средневековые алхимики — еще одна фантастическая гипотеза — улавливать энергию прямо из космоса, разделяя, а затем соединяя две дополняющие друг друга части (положительная и отрицательная, мужская и женская) явления? И тут отсутствуют какие бы то ни было научные доказательства.
— Все просто, живущий и смертный! Я знал, что ты мне понадобишься, и посчитал неразумным лишать тебя памяти. Поэтому я перехватил Пирамиду Забвения и исключил тебя из персон, на которых она была нацелена…
— Так ты все знал с самого начала?! — вытаращился на Уд бурда Илья. — Так какого же… Или опять — хитроумный план? Да?
Пастырь в ответ неопределенно покачал головой, но ничего не сказал…
И все же была одна первостепенной важности аналогия, подлинно оперативный ключ, источник радости и вдохновения адептов: параллель, которую они усматривали между тем, что происходило в начале земного цикла (шесть дней Творения), и тем, что алхимик, как верилось ему, был в состоянии воспроизвести в философском яйце. Применение его (или, если избирали сухой путь, тигля) будто бы позволяло — прибегнем к модному техническому неологизму — воспроизвести в миниатюре феномены, имевшие место в процессе Творения. Таким образом, адепт как бы располагал подлинной и одушевленной моделью нашей Земли в уменьшенном виде. Явления, последовательно сменявшие друг друга по мере реализации различных операций с исходным материалом, заключенным в философском яйце, будто бы позволяли делателю наблюдать в миниатюре то, что происходило в начальной фазе существования земного шара. Этот совершенный параллелизм, эта полная аналогия будто бы продолжались со дней Творения.
— Не может ли твоя машина ехать побыстрее? — спустя какое-то время спросил Удбурд. — Мы рискуем опоздать…
Например, внезапное появление цветов радуги в первичной материи Великого Делания соответствовало библейскому эпизоду явления над безбрежными водами радуги — великолепного символа единения неба и земли — как предвестника окончания потопа. Этот параллелизм развивался, по представлению алхимика, по мере того, как он продолжал и диверсифицировал свои операции, непрерывно поддерживая аналогичную связь с небесными явлениями. Он видел также, как формируются в миниатюре Солнце и Луна с точным воспроизведением в уменьшенных масштабах фаз затмения.
— Сейчас попробуем… — и Илья, махнув рукой на чувство самосохранения, — чему быть, того не миновать! — принялся выжимать из джипа все его лошадиные силы.
Этот параллелизм продолжался вплоть до полного завершения земного цикла, как это находит свое описание в Апокалипсисе святого Иоанна — до конца сего мира, после чего, в силу самого этого факта, начинается славное зарождение новых небес и новой земли, возобновление земного цикла.
Они ворвались в Средневолжск и пронзили его насквозь, как спица пронзает клубок ниток. Краем глаза Илья заметил, что в городе происходит что-то странное — по неожиданно темным улицам бегали люди, в окнах домов отражались багровые отблески не то костров, не то пожаров. Но задумываться об этом, а уж тем более останавливаться и выяснять, что тут происходит, было недосуг. Желание поскорее освободить Яну из рук Рыкова и покончить с этим делом подстегивало Илью, и он вцепился в руль, думая лишь об одном — не вылететь бы с дороги в такой буран…
…«Троллер» стрелой летел по пустой дороге, оставляя за собой километр за километром. По мере того как машина, в которой сидели человек и Пастырь, удалялась от Средневолжска, менялась погода. Снегопад почти прекратился, ветер начал стихать.
Три царства природы
Прошел час с того момента, как джип покинул город. За это время они обменялись лишь несколькими короткими фразами. Удбурд сосредоточенно глядел прямо перед собой, изредка доставая из-за пазухи приснопамятный Илье Череп, и вглядывался в его темные глазницы.
Пожалуй, нам было бы невозможно понять средневекового алхимика, если не обратить особое внимание на то, как он на протяжении всей своей работы старался установить точное соответствие между различными мирами, между различными уровнями реальности, между творениями трех царств природы. Все, на его взгляд, пребывает в единстве, связано лестницей, соединяющей небо с землей. Это было некое магическое царство соответствий, в котором, по убеждению алхимиков, были возможны всякого рода явления, кажущиеся очень странными нашим современникам, хотя современная наука (в отличие от последователей Лавуазье) в принципе и не отрицает возможности получения положительных результатов там, где старинные алхимики удивительным образом предстают в роли предшественников. Одним из традиционных названий алхимии было следующее: искусство музыки. Что бы сие значило? Алхимики утверждали, что знают звуки, которые, если их надлежащим образом воспроизвести, позволяют получить в процессе выполнения операций Великого Делания в точности те или иные материальные результаты. Таким образом, существовала алхимическая музыка, которая исполнялась ради получения того или иного результата в процессе осуществления определенных операций. Так находит свое объяснение присутствие, отнюдь не просто ради украшения, музыкальных инструментов, изображенных на алхимических гравюрах и рисунках.
Темно-серая лента дороги летела под колеса джипа. До сих пор им не попалось ни одной встречной машины. Монотонность успокаивала, а следом за успокоением пришла усталость. Илья потер ладонью лицо, стараясь взбодриться…
— В твоей машине есть музыка? — неожиданно спросил Удбурд.
— Ну… радио вон. И магнитола, — неохотно ответил Илья, переключая скорость, — там кассеты разные, в бардачке…
Алхимические музыкальные партитуры, известные к настоящему времени, относятся к эпохе Ренессанса и XVII веку, однако есть основания предполагать, что подобные партитуры были отнюдь не новшеством, а скорее традицией, широко распространенной в XIV и XV веках, но тайно передававшейся из уст в уста. Весьма примечательное наблюдение можно сделать, посетив в Бурже дом Жака Кёра, известного в свое время богача, поклонника алхимии. Одна из стен исключительно вместительной житницы его дома сообщается с прилегающей к ней обширной голубятней. Расположение ячеек жилища грациозных пернатых поражает наблюдателя: само их чередование сразу же наводит на мысль о записанной таким способом мелодии; отверстия по форме напоминают ноты, которые можно видеть на партитурах того времени. Было бы весьма любопытно проверить это предположение с помощью музыкальных инструментов.
— А саунд-трек к мультфильму «Чиполлино» есть? — серьезно поинтересовался Удбурд. Этот вроде бы невинный вопрос, заданный совершенно спокойным, ровным голосом, без тени улыбки, заставив Илью против его воли сделать на дороге лихой вираж.
Напротив, средневековые алхимики изредка использовали магические формулы, дабы вызвать то или иное сверхъестественное явление. Тогда установилась определенная связь между алхимией в собственном смысле этого слова и попытками заклинаний, относящихся к тому, что называется церемониальной магией.
Произнесенное зеленоглазым Пастырем стало, видимо, той последней каплей, которая переполнила чашу, — с Ильей случилась форменная истерика.
— Ха-ха… Ты… вы… ха-ха, серьезно, что ли, ха-ха-ха?! — задыхаясь от нервного, нездорового хохота, выкрикнул Илья.
Знаки и символы
Можно составить перечень многочисленных знаков (некоторые напоминают упрощенные египетские иероглифы), использовавшихся средневековыми алхимиками для обозначения применявшихся субстанций, а также для сообщения друг другу сведений о реализуемых операциях.
— Если бы ты знал, живущий и смертный, как меня утомляют ваши эмоции! — покачал головой Удбурд, невозмутимо дождавшись, когда Илья отсмеется.
Если средневековые алхимики использовали целый арсенал традиционных знаков, то мы могли бы высказать предположение (с учетом их неизбежной смысловой многозначности, включая и преднамеренную расстановку ловушек для непосвященных), что в данном случае эти знаки выступали в роли отдаленных предшественников формул, которыми значительно позже станут пользоваться химики.
— Да как тут без эмоций-то, ха-ха! — Привалов тыльной стороной ладони вытер выступившие от смеха слезы. — Это ж надо такое залудить: саундтрек от «Чиполлино», ха-ха!
— Вы, живущие и смертные, не только не умны, но и слепы, глухи и бесчувственны. Порой вам удается создавать удивительные вещи, но вы сами не понимаете их цены, значимости и того, как их использовать, — совершенно серьезно сказал Пастырь.
Однако помимо этих традиционных знаков алхимики применяли и другой способ передачи тайных сведений: они систематически использовали различные символические изображения. И здесь попытки расшифровки зачастую уводят современных историков в ложном направлении. Приведем несколько показательных примеров подобного рода, хотя их количество можно было бы и умножить. Змея в короне символизировала агент-катализатор, благодаря которому могло достигаться соединение серы и ртути. Распятая змея представляла фиксацию летучего начала. Лев символизировал Серу Мудрых, мужское начало, постоянную часть Великого Делания, но он мог обозначать разные стадии превращения первичной материи. Зеленый лев мог означать также железный купорос.
— И что уж такого удивительного в музыке от детского мультика? — поинтересовался Илья.
Орел мог символизировать сублимацию используемого материала, а также переход от фиксированного состояния к летучему. Волк представлял сурьму. Ворон соответствовал черной стадии делания, а лебедь — белой. Змея или дракон, кусающие собственный хвост, традиционные символы греческих алхимиков Александрии, олицетворяли фундаментальное единство материи, замыкавшейся в себе самой. Этот мотив символизировал также процесс порождения материи материей.
— Она побуждает к победе! Да, да, не улыбайся, живущий и смертный! В ней живет ярость, бесстрашие, уверенность и сила! Хочешь победить — перед битвой слушай эту музыку.
Млечный Путь, называвшийся также дорогой святого Иакова, соответствовал минеральной фазе делания, а Полярная звезда, или звезда магов, связывалась с явлением, которое в решающий момент делания возникало в первичной материи.