— Пошел отсюда! — рявкнул я, шагнув к нему, и топая ногой — и тут же сам присел от неожиданности, так меня напугал звук собственного голоса! Зажигалка погасла, я снова зажег ее — крыс не было!
Кое-как я замуровал щели и норы обломками гнилых досок, отлично понимая, что эта преграда не надолго задержит серых тварей. Болел укушенный палец, кровь ужн запеклась, и на коже четко выделялись следы от крысиных зубов. Намочив платок в собственной слюне, я протер место укуса, вспомнив о собаках и других зверях, зализывающих раны. Потом я вернулся к двери, сел, достал предпоследнюю сигарету, прикурил и задумался…
Наверное, прошло часов двенадцать моего заточения. Судить я мог только по собственным, внутренним часам, и предпологал, что сейчас часов семь утра восьмого ноября. Безумно хотелось пить. Голод еще не стал острым — просто слегка сосало в желудке, но вот жажда была совершенно не выносимой. Я грыз кончик воротника бушлата, и пытался представить, что будет, если эта сволочь Паганель не придет сегодня. «А вдруг он вообще не придет!», закралась в мозг непрошенная мысль, но я погнал ее прочь — не хватало только впасть в панику!
Время тянулось и тянулось. В крысином углу время от времени возникали какие-то шорохи, тогда я громко топал ногой, вскрикивал — и возня прекращалась.
Я попытался представить, где я нахожусь, старательно вспоминая все повороты и спуски, которые мы проделали, прежде чем я оказался в этой камере. Получалось, что надо мною метров пятнадцать-двадцать земли, и Донское кладбище…
Честно говоря, от такого открытия мне стало совсем не по себе — я представил толщу земли, а в ней мертвецов, истлевшие кости и черепа тех, кто когда-то был жив, ходил, ел, пил, любил, смеялся — и умер, как умру и я в этой безмолвной могиле! Меня охватило беспросветное отчаяние, на глазах сами собой навернулись слезы. Я уткнулся лбом в колени и затих, закрыв глаза…
* * *
Очнулся я от того, что что-то пробежало по моим ногам. Опять крысы! Я вскочил, закричал и затопал, почувствовал под ногой с хряском давящуюся живую, упругую плоть — и мерзкий визг, резанувший по ушам! Я раздавил крысу! Тьфу ты, гадость какая!
Визг удалялся — пострадавший зверек уползал к норе, возникло какое-то движение, что-то завозилось, забилось в темноте, и вдруг раненая крыса умолкла, коротко вякнув на последок, и сразу же послышался множественный звук чавкающих челюстей!
«Они сожрали ее!», — понял я, и мне стало дурно. Мучительные спазмы сдавили желудок, но в нем не было ни капли влаги, и я, ухватившись за дверь, напрасно пытался унять судороги, сотрясавшие мои внутренности. Пить! Дайте воды!
Наконец, отдышавшись, я кое-как скрючился на полу, держась руками за живот. Тупое безразличие ко всему на свете овладело мной, я мог думать только про воду. Я видел реки, озера, моря чистой, позрачной, удивительно вкусной воды. Вот я припадаю губами к незамутненной поверхности, окунаю лицо в воду, и пью, пью, пью…
Видимо, я снова уснул. Мне снился только одни сон — вода! А может быть, я и не спал, а грезил наяву — в темноте было совершенно все равно, закрыты у меня глаза или нет. Тянулись минуты, сплетаясь в часы, время словно остановилось, я представлял его себе в виде серого дыма, клубящегося вокруг меня, и ни куда не исчезающего…
Не знаю, сколько я так просидел, но вдруг какой-то далекий шум привлек мое внимание! Шаги! Точно, кто-то двигался по коридору за дверью темницы! Человек!
Я вскочил, и что есть силы забарабанил в дверь, захрипел пересохшими губами:
— На помощь! Помогите! Я тут! Спасите меня!
Мне откликнулись! Чей-то голос что-то говорил, но было далеко, а гулкое эхо мешало разобрать слова. Но это не важно! Меня услышали! Меня найдут! Меня вытащат из этой мышеловки! Я закричал с удвоенной силой, стуча в дверь тяжелым башмаком! Скорее, люди! Скорее!
Неожиданно сквозь шум шагов послышалось мое имя. Я затих, вслушиваясь в слова, и вдруг с ужасом и ненавистью понял, что это Паганель!
И точно — по стенам коридора запрыгал луч фонарика, видимый мне в окошечко двери, шаги стали громче, а слова — яснее:
— Иду, иду! Сережа! Как твои дела? Надеюсь, я не долго отсутствовал? голос Пагнеля вновь сочился самодовольной пренебрежительностью. Луч фонарика брызнул мне в лицо, и я оскочил от окошечка, зажмурившись, ослепленный. Сволочь!
— Чего же ты молчишь? — продолжал Паганель, светя фонариком внутрь камеры: — Тебе за двое суток так понравилось молчать, что ты вообще не будешь больше разговаривать?
Двое суток! Значит, сейчас вечер девятого числа! Я должен прибыть из командировки! Пелеванный наверняка уже звонил мне, и сейчас ломает голову, что ему делать! А Паганель ждет прибытия своего ценного груза, который лежит у меня дома. А Борис? Что сейчас делает он?
— Ну-у! Так не хорошо! Я принес тебе кое-что, надеясь, что ты будешь рад нашей встрече, а ты даже не соизволишь поздороваться! — бормотал тем временем Паганель, шурша пакетом за дверью.
«Нет!», — подумал я: «Этому гаду я все равно ничего не скажу!»! Я упрямо стиснул зубы, собирая во рту слюну — хоть плунуть как следует в рожу этой скотине!
— Вообщем, так! — голос Паганеля посуровел: — Мне некогда, я спешу, жду очень важное известие! Вот тебе гостинец… — в окошечко просунулась пластиковая полутора литровая бутылка воды «Святой источник», — …А вот…
Но я уже не слушал моего тюремщика. Вода! Вода!!! Я дрожащими руками схватил бутылку, свернул пробку, и припал к горлышку. Вода! Кто не страдал от жажды, тот не поймет, какое это счастье — напиться, залить божественной влагой сухость во рту, протолкнуть через сухое горло первый, освежающий глоток, почувствовать, как он прокатиться по пищеводу, и разольется маленьким озерцом жизни в желудке!
Я пил, пил, пил, пока не ополовинил бутылку. Все это время Паганель что-то говорил, но я не слушал его, наслаждаясь долгожданным счастьем водой!
Наконец я напился, утер рукавом губы, поставил бутылку в угол, и повернулся к двери.
— …Сейчас я уйду… — обрел смысл голос Паганеля: — …А попозже вернусь, и тогда мы поговорим — как, что и почему ты, человек, которому я не сделал ничего дурного, вошел в сговор с ФСБ, пытаясь подставить меня! Кстати, что бы ты знал — Слепцов, а с ним еще трое погибли в завале, а еще двое его людей в реанимации, их откопали только через сутки, и они врядли выживут! Ну, до скорого свидания! Вот тебе еда, что бы не скучал!
В дверь просунулся темный, продолговатый предмет, я не успел его подхватить, и он шлепнулся на пол. Батон! Еще теплый, свежий батон с хрустящей корочкой! Я впился зубами в душистую мякоть, а Паганель, наблюдавший за мной сквозь окошечко, усмехнулся. Потом он ушел, а в сыром воздухе надолго завис запах дыма из его трубки…
Насытившись хлебом, я еще раз глотнул воды, засунул остатки батона за пазуху, сел на свое обычное место — спиной к двери, и только тут до меня дошел страшный смысл Паганелевых слов. Слепцов погиб! Вместе с ним погибли молодые, наверняка хорошие ребята! Да тот же Леонид, что был у меня седьмого, вполне мог оказаться под этим завалом! Я представил его простое, совсем юное лицо, вдавленные очки, землю в волосах — и мне стало плохо! А все из-за этих проклятых сокровищь! Что там болтал Паганель про важную весть? Хрена он дождется! Никто не приедет сегодня к его дому, никто не притащит ему пахнущие мертвечиной золотые побрякушки! Тю-тю, мон шер!
Я злорадно улыбнулся, достал из пачки заботливо заныканый окурок половину последней сигареты, прикурил, сделал три глубокие затяжки, и снова «забычковал», отложив до следующего раза — кто знает, может быть это моя последняя в жизни сигарета?
Я представлял Паганеля, который где-то, в каком-нибудь условленном месте ждет машину с Судаковым, потом звонит в «Залп», узнает, что «Камаз» вернулся пустым, без Судакова, и без охранника, фамилия которого, кстати, Воронцов, сопостовляет факты и… Эх, Саня Пеклеванный, рыжий черт, как бы тебе не досталось в этой заварухе!
Ну, допустим, не сегодня, так завтра Паганель действительно сообразит, что к чему, узнает, что Судаков заболел, поймет, что потерял подельничка, допустим, даже узнает, что груз тайно выгружен у меня на квартире! Значит, он наведается ко мне, — а там Борис! Или нет, Борис наверняка уже все рассказал ФСБ, сдал им находки, и Паганеля возьмут при попытке взлома моей квартиры!
Я прикидывал и так, и эдак — в любом случае сидеть мне осталось ну максимум еще сутки-двое! С водой и остатками батона я надеялся продержаться, конечно, если только все пойдет так, как я себе представил! Ну, время, ну тянись быстрее!
Утолив жажду и голод, я воспрял духом, пару раз с улюлюканьем гонял крыс в темноте, стараясь пинками отшвыривать тварей к норам, где на покалеченных зверьков сразу набрасывались их же сотоварищи…
Так прошло много времени, наконец я утомился, и устроился отдыхать. Сон сморил меня, но ничего ужасного мне не приснилось — спал я удивительно спокойно…
* * *
Проснувшись, я доел хлеб, сделал несколько глотков из бутылки — воду надо было экономить. Неожиданно за дверью снова послышались шаги. На этот раз я не стал колотиться в холодное железо и кричать, а молча вслушивался. Сомнений быть не могло — это Паганель. Меня прошиб холодный пот — он избежал всех представленных моим воображением ловушек, и теперь идет, чтобы убить меня! Ну что же, иди, иди, сука! Мы еще посмотрим, кто кого! Я притаился в углу, справа от двери, намереваясь молчать до тех пор, пока Паганель не войдет в камеру. Тут-то я и брошусь на него!
За дверью слышалась какая-то возня — словно по полу тянули что-то длинное. На этот раз Паганель не рассыпался в притворных любезностях загремел ключ в двери, луч фонарика через окошко обшарил камеру, дверь распахнулась, и прежде чем я прыгнул, мне в лицо грохнул выстрел из выставленного из-за косяка пистолета!
Вонючий газ тугой струей ударил мне по глазам, сразу стало нечем дышать, шею словно сдавили холодные жесткие руки, колючий шар застрял в горле. Я дернулся, взмахнул руками, падая вперед, и потерял сознание…
Черные и красные полосы плыли перед моими глазами, свивались в кольца, переплетались, скручивались — и вдруг я увидел амулет! Глаз в его центре налился кровью, он горел с такой торжествующей, мстительной злобой, с таким выражением мрачного восторга, что я невольно отшатнулся, но уперся затылком в стену, и понял, что бежать некуда. Не в силах закрыть глаза, да и не глазами я видел в тот момент, я смотрел и чувствовал, как ледяные щупальца смерти обвивают мои руки, выламывают их, тянут куда-то — к скорой, неминуемой смерти…
* * *
Очнулся я от холода и боли в вывернутых руках. Я висел на противоположной от двери стене, по пояс голый, распятый, словно Христос, а заключенные в наручники запястья растянутых рук были прикованы к железным крючьям, вбитым в стену. Ноги мои, связанные проводом, тоже были привязаны к крюку, так что я только слегка касался пола носками ботинок.
Прямо мне в глаза бил свет десятка расставленных на полу свечей, из темного провала двери по полу змеился белый провод удлинителя, а посреди камеры лежал на полу включенный обыкновенный, тривиальный паяльник с деревянной ручкой, зловеще краснея кривым, изогнутым жалом.
Послышались шаги, и в дверь, согнувшись, протиснулся Паганель. Ни малейшего следа благодушия не осталось на его землистом в свете свечей лице! Глаза запали, под ними залегли глубокие тени, лоб выпукло блестел в темноте, губы кривились, и в помине не было никаких усов и бородки…
«Маскируется, гад!», — подумал я со злорадством: «Видать, все же прищучили!».
Паганель взял в руки паяльник, плюнул на жало — раздалось шипение, брызнули дымящиеся капли.
— Где груз, который вы привезли с Тобола? — сухо спросил Паганель, подтаскивая провод удлинителя и поднимая паяльник на уровень моей груди.
— Какой груз? — валял я ваньку, кряхтя от боли — запястья ломило, словно их выкручивали чудовищно сильные руки.
— Я повторяю свой вопрос! — загремел Паганель, вплотную подходя ко мне: — Где груз? И где Судаков?!
— Где-где — везде! Повсюду, то есть… — я ухмыльнулся, и тут же дикая боль пронзила все тело, в грудь как-будто воткнули раскаленную спицу, да собственно, так оно и было, только не спицу, а паяльник! Я заорал, забился головой о мокрые кирпичи, запахло паленым, но тут Паганель отвел паяльник в сторону, и я, сразу покрывшись потом от боли, повис на наручниках, исподлобья глядя на своего мучителя. Грудь болела неимоверно, ее жгло и стягивало, по-моему, на живот стекала струйка крови…
Пагнель с минуту разглядывал меня. Я собрался с силами и плюнул, целясь в голову, но не попал. Он отошел подальше, ехидно усмехнулся:
— Что, не сладко? Где сокровища кургана? Я знаю, что вы вместе с этим придурком, водителем, выгрузили их у тебя дома! Куда ты дел их потом?
«Ага! Значит Борис все же не просто сиднем сидел!», — обрадовался я: «По крайней мере, все вывез — хоть этому шакалу не достанется, и то хорошо!».
А вслух сказал:
— Пошел ты, мразь…
Ответом была новая вспышка боли — на этот раз правее и гораздо сильнее первой. Я корчился, извивался, кричал, видя перед собой только искаженное гримасой мстительной злобы лицо Паганеля.
Наверное, я на миг потерял сознание от боли, провалившись в спасительное небытие. Но когда очнулся, все повторилось — вопрос, моя ругань — и боль, боль, боль…
* * *
В следующий раз я очнулся в полной темноте и одиночестве. Вокруг возились крысы, ужасно болела голова, было холодно — я лежал на спине посредине камеры, по прежнему по пояс голый, и все мое тело ломала дикая боль.
Осторожно, медленно-медленно — каждое движение отдавалось такой дикой, режущей вспышкой мучений, что у меня все плыло перед глазами, я сел. И удивительное дело — стало чуть-чуть полегче. Шаря вокруг себя руками, словно слепой, я на ощупь нашел в углу свой бушлат, натянул его на себя, дважды теряя сознание от боли, наконец нашарил в кармане зажигалку и в колеблющемся ее свете осмотрелся.
Крысы врассыпную брызнули от света, оставив свечи, от которых остались одни огрызки. Кое-как я насобирал стеариновых обломков, слепил из них подобие свечи вокруг уцелевшего фитиля, и поджег свое творение. Б тусклом, мечущимся свете я осторожно опустил голову, стараясь подбородком не коснуться груди, и скосил глаза на свое тело. Всю грудь и живот покрывали ужасные, багрово-красные, кровоточащие рубцы, оставленные паяльником. Я шепотом выругался и беззвучно заплакал — на большее у меня просто не хватило сил…
Боль то уходила, и несколько минут я отдыхал, тяжело дыша открытым ртом, то вновь вцеплялась в меня, вонзая острые когти, и тогда я проваливался куда-то, словно падал в аспидно-черную, бездонную пропасть.
В какой-то момент мне стало полегче, и я дополз до бутылки с водой, долго и с наслаждением пил, потом нащупал рядом железную миску, придавленную какой-то ржавой плоской железякой. В миске оказались холодные магазинные пельмени. Я набросился на еду и моментально съел все, после чего почувствовал себя получше. Я даже достал из кармана свой окурок, прикурил, но после первой же затяжки почувствовал дурноту и отбросил бычок в сторону, проследив глазами за вспыхнувшим фонтанчиком искорок. Надо было что-то делать. Паганель придет снова, иначе он бы не оставлял мне еду. В следующий раз, или потом, позднее, но он все равно убьет меня, это ясно! Но как, как мне выбраться отсюда?!
В углу снова завозились крысы, я взялся пальцами за край ржавой железки и швырнул ее туда, откуда слышался шум. Резкая боль полоснула меня, скрутила тело, ударила в голову. Я со стоном повалился на бок. Сука! Длинная гнусная сука! Я убью тебя, Паганель, убью, чего бы мне это не стоило!
Отлежавшись, я потихоньку, по стеночке, встал, и для начала попробовал расшатать хотя бы один из крючьев, вбитых в стены. Наконец, мне удалось чуть-чуть пошевелить плоский железный дрын, и я принялся, буквально повиснув на железке, раскачиваться туда-сюда, постепенно увеличивая амплитуду. Крюк медленно поддавался, миллиметр за миллиметром вытягиваясь из стены. Ну, давай же! Давай, сволочь! Вытаскивайся! Ну!!!
Один раз мои пальцы сорвались с ржавого железа, и я рухнул, потеряв сознание от боли. Не знаю, сколько я пролежал в забытье, но когда очнулся, мне стало хуже…
Я еще два раза вставал, хватался за крюк, раскачивал, расшатывал его, уже понимая, что вряд ли успею вытащить железку до прихода своего мучителя. Слишком слабым я стал после пыток, слишком быстро таяли и без того скудные силы…
* * *
Словно волнами, временами на меня накатывало отчаяние. Ну зачем, ну ради чего я терплю все эти мучения? Ради денег, которые можно выручить, продав предметы из кургана? Да пропади пропадом так достающиеся деньги! Ради мести Паганелю? Тоже нет — если уж мстить, то надо было сразу застрелить этого гада, как и предлагал Борис! Причем сечас я сделал бы это, ни на секунду не задумываясь!
Вообще, если бы ящики с сокровищами кургана по прежнему лежали у меня дома, я наверное не стал бы молчать. Но я не мог предать Бориса, не мог сказать Паганелю о том, что искатель вывез груз — во-первых, тогда опасность угрожает жизни Бориса, а во-вторых — Паганель, взяв новый след, либо бросит меня подыхать здесь, либо умертвит, чтобы не рисковать, оставляя в живых свидетеля…
Как я не прокручивал в голове возможные варианты событий, по любому выходила: пока я молчу, я жив — Пагнель не даст мне умереть, и унести с собой на тот свет тайну так манящих его сокровищ! Что же! Будем молчать!
Я лежал на спине, раскинув руки — в таком положении меньше всего болела изуродаванная грудь. Мысли мои, уносящиеся в даль, виделись мне во мраке разноцветными искрами, светящимися стрелами, пронзающими тьму. Временами мне начинало казаться, что я сошел с ума, что все, что происходит со мной — лишь ночной кошмар, страшный сон, и сейчас я проснусь у себя дома или в кабине «Камаза», а веселый Саня Пеклеванный подмигнет мне и выдаст какую-нибудь жутко неприличную, но очень смешную хохму…
А потом начались видения…
Во мраке перед моим взором стали разворачиваться фантастические картины. Словно со стороны, с высоты птичьего полета, я видел огромные пространства — леса, равнины, покрытые озерами, горы, на вершинах которых лежал ослепительно блистающий снег, широкие, полноводные реки, вздувшиеся, как-будто после долгих дождей, и несущие в своих мутных водах тысячи сломанных, вырванных с корнем деревьев, трупы каких-то неведомых мне животных, покрытых бурой, грязной шерстью…
А потом я увидел Ледник! Небо на севере неожиданно прояснилось, и в разрывах облаков открылась зеленовато-белая, расколотая исполинскими трещинами стена льда, высота которой превышала все мыслимые представления это было ужасно! Горы на фоне Ледника казались цепочкой жалких холмов, деревья — щеточкой мха, плесенью, сразу и не заметной. Большая река, словно весенний ручей, вытекала из-под ледяного полуторакилометрового панциря. И тут я заметил людей…
По бесплодной, заболоченной равнине вдоль реки шли люди. Множество людей — мужчин, женщин, стариков, детей. Высокие, светловолосые, в причудливых одеждах, расшитых металлическими пластинками, многие вели в поводу низких, мохнатых лошадей с навьюченными на спины тюками. Потом появились телеги на огромных, в человеческий рост, колесах, которые толкали, налегая широкой, одетой в кожаные фартуки, грудью, огромные криворогие быки. На телегах лежали какие-то мешки, стояли островерхие разноцветные кибитки, сидели люди… Шум шагов от тысячи ног, копыт, скрип колес заполонил речную долину, слышались гортанные возгласы погонщиков, детский плач, ржание коней. Вдруг, перекрывая все звуки, над человеческим скопищем пронесся резкий, высокий, режущий крик, почти визг — и тотчас люди бросились друг на друга, блеснули клинки мечей, наконечники копий. Миг — и множество человеческих тел упала под ноги идущим, остальные продолжили путь, топча поверженных соплеменников.
И тут я увидел того, кто подал сигнал к братоубийству — на холме, чуть в стороне от реки возвышался на коне огромный, длиннобородый человек в кожаном шлеме, с диковенным серпообразным оружием в руках. Кожаный плащ распахнуло порывом ветра, и на груди, среди множества всяких украшений я разглядел так знакомый мне амулет со злобно сверкающим глазом посредине…
Перед моим взором поплзли белые, рваные клочья облаков, небо затягивалось тучами, где-то загрохотал гром. Иссиня-черная, гигантская, похожая на огромные крылья исполинской птицы туча медленно выползла из-за Ледника, настигая людскую орду. Послышались крики, тревожно замычали быки, ускоряя шаг, человек с амулетом поднял свой серп, что-то закричал, и в ту же секунду длинная, ослепительно-яркая молния сорвалась с небес и ударила в него, осветив все вокруг! Люди застыли, пораженные ужасом, многи упали на землю, закрывая головы руками — и тут хлынул ливень…
Я пошевелился, открывая глаза — темнота… В звенящей тишине отчетливо раздался звук упавшей в коридоре, за дверью капли. Я вновь закрыл глаза и спустя минуту опять провалился в сон…
Теперь я увидел уже другую картину. Берега какой-то удивительно знакомой реки. Мрачные островерхие ели окружают длинную приречную поляну. Вдоль берега на коленях стоят люди — сотни людей, одетых в грязную одежду из плоховыделанных шкур. Над каждым застыло по высокому, светловолосому воину с занесенным для удара узким полукруглым топором на длинной рукояти.
Рядом, на вершине невысокого, разрытого холма замерло несколько человек в плащах. Посредине их на высоком черном троне сидит труп серпоносца, обоженное небесным огнем, черное лицо скалит жуткие белые зубы, в провалах глазниц — мрак.
Один из стоящих поднимает руку, вновь звучит знакомый визг — и сотни топоров, блеснув в лучах заходящего солнца, падают на головы обреченных. Воины берут отрубленные головы за волосы, и несут к кургану, складывая из них страшную, кровоточащую кучу. Несколько человек подтаскивают громадные долбленые колоды и поливают жуткий холм желтой, вязкой жидкостью. Опять визжащий приказ, и на кучу голов падает факел. Вспыхнувшее пламя так яростно пожирает человеческую плоть, что кажется — это не пламя, а какой-то дикий, огненный зверь набросился на добычу.
Трон с мертвецом подтаскивают ближе к костру, и ставят его так, чтобы дым обволакивал сидящую фигуру. Вокруг в почтительном молчании застыли воины, склонив головы в островерхих кожаных шлемах…
Наконец костер догорел, оставив после себя лишь пепел и прах. Трон торжественно опускают в могилу, укладывают поверх ямы огромные плахи из целых лиственничных стволов. Затем каждый из воинов, проходя мимо кургана, бросает горсть щебня на дерево. Идущие следом женщины кидают белый, сыпучий песок, а дети, после них — землю. Лишь старики неподвижно застыли в отдалении, но вот приходит и их черед. С трудом сгибая больные спины, узловатыми пальцами черпают они пепел, оставшийся после костра, и посыпают им свежую могилу…
Все, церемония завершена! Звучит приказ — и люди вновь устремляются вперед, на юг, убегая от ползущего по их пятам Ледника. На берегу реки остается свеженасыпанный курган и множество обезглавленных тел, кровь стекает на камни, смешиваясь с чистой водой реки, и уноситься прочь…
Не знаю, мой ли разум, измученный болью и темнотой, родил в своей глубине эти видения, или это были болезненные галлюцинации — но когда я проснулся, совершенно разбитый, сотрясающийся от озноба, я помнил все в мельчайших подробностях. Значит, вот как погиб тот, чью могилу нашли Николенька и Профессор! Но что за народ привиделся мне? Народ, убивавший сам себя, чтобы избавиться от лишних ртов на долгом и трудном пути. Высокий предводитель, владелец амулета, отдавал приказы, по которым брат убивал брата! Что-то было в этом высоком знакомое… На кого-то он походил, это убитый молнией вождь или жрец… Но на кого?
Я, не смотря на дрожь, сотрясавшую мое тело, на ломоту в суставах, все же чувствовал себя после сна получше. По крайней мере, мне хотелось есть, а это — хороший признак, значит умирать еще рано!
Поднявшись, я глотнул воды — в бутылке осталось на самом дне, ощупью отыскал крюк, который терзал до того, как уснул, и вновь принялся за работу, терпеливо расшатывая холодный железный брусок.
Время не существовало, мысли исчезли, я, словно механизм, совершал только одно, бесконечно повторяющееся движение — вправо-влево, вправо-влево…
Иногда мне казалось, что за моей работой кто-то наблюдает — я поворачивал голову и мне мерещился исчезающий во тьме глаз амулета, злобный и алчный до человеческой крови.
— Смотри, смотри, проклятый! — шептал я запекшимися, обметанными жаром губами: — Твоего первого владельца покарало само небо, а твоего нынешнего хозяина убью я, убью, чего бы мне это ни стоило!
В какой-то момент я замер, бессильно повиснув на крюке, потом в отчаянии дернул его — и полетел на пол, крича от боли, вновь полоснувшей по с хрустом раскрывающимся струпьям. Что-то сильно ударило меня по голове, загремев рядом. Победа! Я вырвал-таки этот крюк! Теперь у меня есть какое-никакое оружие!
Отлежавшись, я медленно встал на четвереньки, отыскал железяку, зажег зажигалку, в которой уже почти не осталось газа, и осмотрел свое приобретение.
Был крюк, а скорее не крюк, а слегка гнутый ломик, сильно ржавым, сантиметров сорок в длинну, плоским, и грубо заостренным с одного конца. Я попробывал заточить свое оружие о кирпичи, но быстро сдался, поняв, что на это уйдут месяцы тупого, механического труда — мягкий красный кирпич крошился, почти не оставляя следов на железе.
Доковыляв до двери, я попытался подковырнуть ее, действуя дрыном, как монтировкой, но дверь стояла крепче монолита. Наконец, я сел на пол, обессиленый и раздавленный собственной немощью. Все! Все кончено! У меня не хватит сил свалить здоровенного Паганеля с одного удара, а второй он вряд ли даст мне нанести! Я снова проиграл! Хотя, почему — снова? Крюк был моей последней надеждой, и она оказалась призрачной…
Сидя на полу, я от обреченности и отчаяния начал шепотом коряво, как придется, молиться, взывая к Богу, как к самой последней инстанции:
— Господи всемогущий! Я не верил в тебя, прости меня, недостойного раба своего, за это! Только вытащи меня отсюда, только спаси, и я на всегда уверую в тебя, единственого и всемогущего! Господи! Я много грешил, но это были грехи не со зла, помоги мне, и до самой смерти я останусь твоим верным рабом, прахом у твоих ног! Господи! Ну что тебе стоит! Ведь ты же покарал того, древнего вождя с амулетом! Это ты сделал, я знаю, я видел, как небесное электричество упало на его голову…
«Стоп!», — вдруг раздался в моей голове голос «внутреннего меня»: «Электричество! Что ты распустил нюни, сидя на полу?! К Богу будешь взывать, когда придет время умирать, а сейчас надо бороться, бороться до конца! Вспомни, над дверью проходит свежий шов, как-будто в кирпичах выдолбили канавку, положили в нее электрический провод, а потом замазали! Давай, действуй — это твой последний шанс!».
Я вскочил, если можно так назвать мой способ вставания — сперва на четвереньки, потом на колени, потом медленно, держась за дверь, выпрямился, и осветил кусок стены над дверь. Точно, шов свежий, и очень похож на те, которые делают, замазывая уложенный кабель! Но что мне это дает? Разве только — расковырять кабель, добраться до проводов внутри и относительно быстро и легко покончить с собой?
И тут я вспомнил — еще в детстве кто-то рассказывал мне про своего знакомого, который, сойдя с ума, заперся в квартире, присоединив провода от блока высокого напряжения в телевизоре к ручке входной двери. Когда за помешаным приехала псих-бригада, первый же из санитаров, взявшийся за ручку, погиб на месте!
И еще я вспомнил, что во время жизни в общаге как-то зимой из-за аварии у нас отключили отопление, и один парень, приехавший с БАМа, научил нас, как сделать простейший обогреватель — нужно только взять двухметровый кусок девятимиллиметровой стальной проволоки, согнуть его пополам, а потом присоединить к концам два провода — и воткнуть в разетку. Не знаю, что там твориться с сопротивлением проволоки, но короткого замыкания не происходит, зато сама проволочная сосиска раскаляется до красна, и пышит жаром, что твой калорифер! Легко представить, что будет с тем, кто коснеться этого «обогревателя»!
«Черт его знает, какое может быть сопротивление у этой двери! Вроде и физику знал в свое время неплохо, а ничегошеньки не помню — как, что, куда… \", — размышлял я, разглядывая шов: «Но и по этому кабелю наверняка течет ток не в двести двадцать вольт! Если вытянуть кабель из стены и присоеденить его к двери в тот момент, когда пришедший Паганель отомкнет замок и начнет открывать дверь, по крайней мере есть шанс, что его от удара током парализует на некоторое время!».
И я принялся за работу. Шов был расположен довольно высоко, мне пришлось с великим трудом залезть на дверь, одной ногой опершись на скобу ручки, а другую вставив в окошечко. Пальцами левой руки я вцепился в бетонную притолоку, я правой, зажав в ней железный крюк, принялся аккуратно долбить мокрый мягкий цемент шва.
Дело продвигалось достаточно быстро, хотя работать мне приходилось в кромешной темноте. Больше всего я боялся, что кабель внутри окажется с поврежденной изоляцией. Через некоторое время глухой звук от ударов сменился звонким — металл ударил в металл!
Я зажал свое орудие в зубах, осторожно вытащил из кармана зажигалку, изо всех сил цепляясь левой рукой за холодную стену, чтобы не упасть, и посветил себе.
Из раскрошенного цемента торчал блестящий, витой металлический бок оплетки кабеля. Все оказалось сложнее, чем я думал — теперь надо было как-то вскрыть эту гибкую оцинкованную трубку, а инструментов у меня не было…
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
«…И он устал, в степи упал, Явилась тень из Ада…»
Эдгар Аллан По
Я спрятал зажигалку, кое-как всунул свой ломик под кабель, выворотил его из стены, обрушив на себя дождь цементных обломков, и спустился вниз. Меня терзала боль, я еле-еле стоял на ногах, сильно кружилась голова. А самое главное — я не знал, есть ли вообще в кабеле напряжение! Вдруг все мои труды напрасны, и даже вскрыв оболочку и добравшись до жил, я обнаружу лишь холодный мертвый металл?
И, с другой стороны, если кабель действующий, — надо как-то заизолировать ломик, иначе меня убьет током!
Одежда моя здорово отсырела, и в качестве изолятора не годилась. Я уже начал прикидывать, как оторвать кусок кожи от ботинка, и вдруг вспомнил про ремень! У меня на брюках брезентовый, прорезиненый ремень, который мне выдали вместе с «камуфляжкой» в «Залпе»! Помню, как кто-то из ребят пошутил, что такие ремни выдают только в трех местах — в стройбате, в дизбате, и у нас! Боже, как давно это было! Словно и не со мной, словно я все это видел в кино, или читал про это в книжке…
Плотно, в два слоя обмотав ремнем половину железяки, я закрепил обмотку шнурком от ботинка, проверил на свету — вроде бы ничего!
И только я полез на дверь, собираясь попробывать перерубить кабель, как послышались шаги — Паганель! Я не успел!
Спустившись с двери, я застегнул бушлат, поднял высокий воротник, закрыв лицо, чтобы в случае чего газ не сразу попал в дыхательные пути и глаза, сжал ломик и застыл сбоку от двери. Мною двигала холодная решимость, даже боль от ран куда-то отступила — будь что будет, но я постараюсь подороже продать свою жизнь!
* * *
Луч фонарика через окошко осветил камеру, пошарил по полу, выхватив из темноты мою смятую рубашку, остатки свечей, мусор…
— А-а-а! Прячешся! — раздался полный злобы голос Паганеля: — Ну-ну, прячся, не долго тебе осталось! Но ты мог бы спасти свою жизнь! Ты слышишь меня? Я понимаю, ты отважный парень, настоящий мужчина, ты под пытками не сознался, где груз! Я даже восхищаюсь тобой! И я хочу предложить тебе сделку — я выпущу тебя, разумеется, после того, как ты скажешь, куда ты спрятал сокровища кургана! Мало того, я даже возьму тебя в долю! Тебе ведь нужны деньги, не так ли? Мне нужен помошник, хотя бы для того, чтобы перевезти сокровища в надежное место! Судаков с твоей помощью перешел в лучший мир, а больше у меня нет знакомых, которым я мог бы довериться! Ну как, ты согласен?
Я собрался с мыслями и произнес, стараясь, чтобы голос не дрожжал:
— Все разговоры после того, как ты принесешь мне воды, поесть и лекарства — мазь от ожогов! Понял, гнида?
Я не верил Паганелю ни на грош, поэтому мне надо было протянуть время и закончить свою работу. Что касается его грубой лести, то я пропустил ее мимо ушей — предупреждение Слепцова о хитрости Логинова крепко засели у меня в мозгу.
— Да-да! Конечно! — залебезил Паганель за дверью, в окошечко протиснулся и упал на пол камеры обьемный пакет: — Там все, и лекарства, и еда, и свечи!
Я внутрене возликовал — у меня будет свет! Теперь надо отправить этого гада подальше, а когда он, взбешенный, вернется, у меня все будет готово!
— С чего ты решил, что я — человек, которому можно довериться? спросил я, лихорадочно придумывая, что бы такого сказать Паганелю про ящики.
— А у меня нет другого выхода! Ты с самого начала показался мне именно тем парнем, с которым можно иметь дело. Судаков был хорош всем, кроме одного, но очень важного качества — уж очень он любил деньгм! Да и нутро его насквозь прогнило! Все эти его уголовные штучки — ненавижу их! Честно говоря, я собирался избавиться от него сам, после того, как он привез бы мне клад из кургана!
— Но этот клад не принадлежит тебе, Логинов! — почти выкрикнул я, разозлившись.
— А кому же, интересно, он принадлежит? Николай убит, Денис Иванович болен, и ему уже ничего на этом свете не понадобиться! А что касается Бориса, то этот бычок хорош только для того, чтобы возить на нем воду! Я, я единственный могу владеть сокровищами ариев! Ты даже не представляешь, какие это бешеные деньги!
Голос Паганеля наполнила такая страсть, такая алчность, что я невольно усмехнулся — вот где талант пропадает, ему бы в рекламе сниматься: «Ах, как я люблю йогурт «Фруттис!».
Пагнель снова заговорил:
— Может быть, тебя смущает, что я причастен к гибели Николая, травме Профессора или убийству Леднева? Так это все Судаков! Это все он! Николай той ночью был у меня, рассказал про находки, похвалился! А Судаков, он следил за их группой! Устроил обвал в раскопе, потом выследил Николая…
— И убил его! — закончил я за Паганеля: — А ты, конечно, ничего не знал!
— Я не знал! Клянусь дочерью — не знал! — Пагнель остановился, почувствовав, что заврался, и резко сменил тон, теперь в его голосн зазвенел металл:
— У тебя нет выхода! Либо ты остаешься здесь гнить до скончания века, либо говоришь мне, где ящики! Ты понял, щенок?!
— Какие ты дашь меня гарантии? — усталым голосом спросил я, внутренне напрягшись.
— О чем ты говоришь?! Никаких! Мое честное слово!
«Ага! Нашел гарантию!», — подумал я, а вслух спросил:
— Логинов! Зачем вы убили Леднева?
— Он слишком о многом догадывался, как и Профессор, кстати… машинально ответил Паганель, но тут же спохватился и зло крикнул: — Леднева убил Судаков у тебя на глазах, я тут ни причем! Где ящики?! Ты будешь говорить, или я ухожу!
— Еще один вопрос! — спокойно сказал я: — Записка, глупое стихотворение на моей двери — твоих рук дело?
— А-а-а! — протянул Паганель, и вдруг захихикал страшным, неестественным, визгливым смехом: — Все же проняло, все же я напугал тебя тогда! Я хотел, чтобы ты перестал совать свой нос в мои дела — кто же мог подумать, что сама судьба посадит тебя в одну машину с Судаковым! Борис был мне не опасен — я знал его еще студентом, он всегда быстро загорался, и быстро остывал! А ты, ты здорово мешал мне! После того разговора, в кафе, я захотел напугать тебя, и мне это удалось! Ну все, хватит разговоров! Считаю до трех и ухожу — навсегда! Мне надо убираться из Москвы — у меня дома засада, меня ищут! Говори! Раз! Два!! Три!!!
Я понял, что тянуть дальше нельзя — он действительно уйдет!
— Ящики мы… я зарыл в подвале дома номер пятнадцать по Мартеновской улице, в самом левом дальнем углу! Там не все, но об остальном мы с тобой поговорим позже, когда ты выпустишь меня! — твердо сказал я, не покидая своего убежища в углу — мало ли что!
— Почему именно там? — быстро спросил Паганель, и я уловил дрожь в его голосе.
— У меня были ключи от входной двери в подвал — в этом доме живет мой двоюродный брат, он сейчас с семьей уехал в Абу-Даби, в отпуск!
— Где сейчас ключи?
— Отдал брату! — как можно естественнее ответил я, и затаил дыхание клюнет?!
— Хорошо! Я сейчас же поеду туда, но горе тебе, мой мальчик, если ты водишь меня за нос! Я вернусь и попросту убью тебя!
Клюнул! Давай, жердина, возвращайся, только не очень скоро, чтобы я успел организовать тебе теплую встречу! Тут-то мы и посмотрим, кто кого… Я улыбнулся в темноте, и тут же скривился от боли — потрескавшиеся губы лопнули сразу в нескольких местах…
Паганель уже торопливо шагал прочь, и вскоре меня вновь окутала тишина и темнота. Я нашарил пакет, залез в него, первым делом достал свечи — целый десяток, расставил штук пять поближе к двери и зажег.
Стало довольно светло. Я отыскал коробочку с мазью, вату, несколько бинтов, жирным слоем выдавил мазь прямо на раны, скрипя зубами от боли, наложил сверху ватную прослойку и забинтовался, довольно коряво, но надежно — повязка не спадала. Потом я торопливо поел — Паганель принес колбасы, хлеба, масла, вареных яиц, помидоров…
Еще в пакете обнаружилась упаковка аспирина, я проглотил сразу три таблетки, запил водой из новой бутылки «Святого источника», а потом мой взгляд случайно упал на газету, в которую были завернуты продукты.
Это был «МК» за четырнадцатое ноября сего года! «Мама родная!», ужаснулся я: «Выходит, я в этой могиле уже неделю! Надо, надо быстрее выбираться!».
Времени у меня оставалось не так уж много — если Паганель на машине, он доедет до указанного мною адреса минут за тридцать-сорок, столько же назад, при условии, что на этой Мартеновской улице не окажется пятнадцатого дома — я сам никогда не был в том районе, даже не знаю, почему я назвал именно этот адрес? Вообщем, при самом плохом раскладе у меня час с небольшим!
И я взялся за дело. При свете работать было куда как легче, да и настроение мое повысилось — раны, вспыхнувшие было огнем от мази, теперь почти не беспокоили меня, появился даже азарт: успею — не успею, повезет не повезет?
Сперва я попытался перерубить кабель, но мой инструмент больше походил на молоток, чем на топор, и кабель лишь слегка плющился, проминаясь под ударами. Тогда я изменил тактику, и начал бешено пилить зазубренным краем ломика мягкий металл оплетки. Вскоре я вспотел, скинул бушлат, и теперь работал в одних бинтах, изо всех сил налегая на изолированную рукоятку.
В неровном пламени свечей жуткие, корявые тени плясали на стенах и потолке моего узилища, но я ничего незамечал, в иссуплении кромсая металл скорее, скорее, ну давай же!
Минут через двадцать, когда я почти отчаялся, в оцинкованной броне кабеля появился первый пропил. Я замолотил железякой, стараясь попасть так, чтобы края удлиненного отверстия раздвинулись, разошлись. Под металлом была изоляция, легко мнущаяся от ударов. Прошло еще минут пятнадцать, прежде чем я расковырял оплетку, обнажив аллюминевые жилы. Теперь предстояло перерубить их, и опустить тот конец кабеля, который был под напряжением, вниз, к двери.
Пару раз я неосторожно замыкал провода своим орудием, меня осыпало искрами, в камере сильно запахло озоном и горелой пластмассой. Кабель был многожильным, и я не знал, какую из жил нужно замыкать на дверь, чтобы Паганеля ударило током, и поэтому решил вывести и присоединить к металлу сразу все концы.
Время теперь летело стрелой, я, как бешеный, бил, ковырял, пилил неподатливый металл, уклоняясь от искр, вжимался в стену, один раз даже упал, в сердцах хватанув железкой по двери — ну, зараза!
Наконец, все было готово. Теперь оставалось самое главное — загнуть висящие провода так, чтобы они хорошо контачили с дверью. Провозившись еще с полчаса, я зацепил один аллюминевый крючок за окошечко, а другие провода подготовил и вбил в узкую щель между железным уголком косяка и стеной.
Брызнули искры, меня здорово тряхнуло — даже стоя напротив двери, я ощутил, как сквозь подошвы промокших ботинок меня бьет током — сырые стены и влажная земля проводили электричество.
«Если уж меня, стоящего рядом с дверью, бьет током…», — рассуждал я, скидывая провода с двери: «…То и Паганеля должно ударить так. что мало не покажется!».
Теперь главное, чтобы силы тока хватило! Я вспомнил, как в армии был свидетелем несчастного случая — солдат-сварщик схватился за ручку сварочного аппарата, питавшегося от трехсот восмидесяти вольт, и тут случился пробой, энергия пошла на корпус, так его еле-еле откачали, такой силы был удар!
В моем кабеле напряжение наверняка на порядок больше — под двести двадцать или тристо восемьдесят обычно используют простые, тонкие провода, а не толстенные аллюминевые жилы! Будем надеется, Паганель получит то, что заслужил…
Дверь, видимо, сильно нагрелась от замыкания — в воздухе, перебивая запах горящих свечей и горелой изоляции, запахло горящей краской. Я отсоединил верхние провода, и почувствовал, что неприятные ощущения в ногах исчезли. Подумав, на всякий случай я скинул провод и с окошечка — где гарантия, что он не под напряжением? Не пальцем же мне его проверять?
Потренеровавшись в быстром подключении моей «машины смерти», я уселся на пол, перекусил, попил воды, вслух обозвал Паганеля сукой — мог бы догадаться купить пачку сигарет!
За едой я все думал, как же ловко и хитро было продуманно Паганелем все это дело!
Получалось следующие:
Где-то в конце августа Николенька, Борис и Профессор обнаруживают курган на берегу Тобола. Они делают первые, разведочные шурфы, и убеждаются, что это совершенно не тронутое, очень древнее, и очень интересное захоронение. Профессор отправляет Бориса в Москву, а сам, вместе с Николенькой, приступает к раскопкам.
Борис приезжает в Москву, заходит к Паганелю, в числе прочего рассказывает и о новом кургане, и сразу смекнувший, что к чему, Паганель тут же отправляет туда Судакова, поручив ему сорвать раскопки, а может быть и убить искателей.
Судаков каким-то образом устраивает обвал, Профессор остается жив, но цель достигнута, раскопки остановлены, Николенька везет Профессора в Курган, затем сам едет в Москву, имея при себе только амулет — единственный предмет из захоронения, который удалось взять. Не знаю, как и что там произошло во время обвала, но что-то очень сильно напугало Николеньку, и он, по приезду в Москву, останавливается у меня, чего раньше не делал, идет к Паганелю, но не берет амулет с собой, опасаясь чего-то.
О чем говорили Николенька и Паганель, для меня на всегда останется тайной, но я точно знаю — Паганелю этот разговор не понравился, и он отправил по следу Николеньки Судакова, поручив ему выследить моего друга, и ранить его отравленной острогой. Далее им оставалось только залезть в квартиру после того, как Николеньку увезут в больницу, и забрать амулет Паганелю нужены были все предметы из кургана, чтобы потом ни кто не мог ни в чем обвинить его…
Но тут, видимо, у Судакова вышла осечка — Николеньку он ранил, но тот сумел уйти от слежки, и поэтому еще неделю, пока я сопровождал тело Николеньки на родину, пока шли похороны, поминки, словом, пока мы с Борисом не приехали поздно вечером к Паганелю, и он, и Судаков оставались в неведении относительно местонахождения амулета. И тут судьба сделала им подарок — мы приехали к Паганелю просить помощи, казалось, амулет сам идет к нему в руки! Пока мы с Борисом спали, утомленные и напуганные, Паганель достал из моего пальто паспорт, узнал адрес, сообщил его Судакову, предупредив, что завтра мы поедем туда, и поэтому нужно сделать все до, скажем, одиннадцати часов утра.
Как, каким образом Судаков вычислил адрес моей бывшей жены, для меня осталось загадкой. Могу только предпологать, что сегодня наверняка есть какие-нибудь кампьютерные базы данных, адресные сети или другие способы, позволяющие людям типа Судакова и Паганеля получать нужную информацию.
Словом, амулет похищен. Теперь Паганелю надо вывести из игры свидетелей — нас с Борисом. «Гениальная» затея со змеей здорово напугала нас, но этого Паганелю кажется мало, и он, совместно с Судаковым, пробует убить нас, сперва руками сатанистов в катакомбах подземной Москвы, потом руками бомжей, в овраге у Минской улицы. Неудача — в обоих случаях мы отбились от нападавших.
Тогда Паганель «сдает» нам Судакова со всеми, что называется, потрохами, втравливает в это дело Леднева, который догадывался о каких-то темных делишках Логинова, и сталкивает нас всех вместе ночью, у меня на квартире, причем ему, Паганелю, выгодно любое развитие событий: убит Леднев — хорошо, меньше будет болтать. Убит подельник Судаков — еще лучше, не придется ни с кем делиться. Убит кто-нибудь из нас — тоже хорошо, не будет совать свой нос, куда не следует!
И самое главное — естественность поведения Паганеля ни разу не дала нам с Борисом возможности усомниться в его честности!
После убийства Леднева и вмешательства ФСБ у Паганеля развязаны руки, мы с Борисом отходим в сторону, и он начинает готовиться к вывозу ценностей из кургана. Арендует машину, нанимает охранника и водителя. Судакова, которого ищет ФСБ, еще за прошлые дела, скрывается в глухом Корьево, но мы с Борисом очень «удачно» выслеживаем «мистера Рыбу», и он ускользает от нас и отправляется в далекий от Москвы Ряжск, где спокойно дожидается арендованого «Камаза». И все, все бы у Паганеля получилось — не окажись случайно в машине с Судаковым я!
Да и то, признаться, догадался, что происходит, я случайно — если бы не мое любопытство, все могло бы кончиться очень даже благоприятно для Паганеля. Думаю, после поездки он убрал бы Судакова, а потом преправил сокровища за рубеж — за миллионы, десятки миллионов долларов…
Конечно, у нас с Борисом был еще один шанс покончить с Судаковым — в Корьево, когда лишь приготовленный в стоге сена мотоцикл спас убийцу от возмездия. Но все равно…
Все равно — да здравствует Его Величество Случай!
Я тут же одернул себя — рано радоваться, еще не известно, как и что будет со мной, когда вернется Паганель. Кому из нас двоих улыбнется случай в этот раз?
Потянулись томительные минуты ожидания. Азарт работы прошел, навалилась тяжелая усталость, вернулась отступившая было боль, а за ней постепенно вернулся страх, — а вдруг мой план не сработает? Вдруг Паганель успеет отскочить, или заподозрит что-то? Он ведь легко может бросить меня здесь умирать от голода и жажды, или просто застрелит через окошко…
Я очень надеялся, что мой тюремщик вернется с Мартеновской улицы взбешенным, с одним лишь желанием — убить упрямого обманщика, то есть меня, и бдительность его будет притуплена.
Важным было и то, что подсоединить провода я должен был только после того, как Паганель откроет замок и возмется за ручку, иначе — все пропало! Либо ток убьет его раньше, и останусь в камере навеки, либо он войдет внутрь — и убьет меня…
Прикидывая все возможные варианты, я механически жевал хлеб, вертя в руках свой ломик. Паганеля все не было. Я представил, как он, всеми правдами и не правдами проникает в подвал пятнадцатого дома, как иссупленно копает в указаном мною углу, ничего не находит… Не смотря на волнение, я усмехнулся — ну и рожа будет у Паганеля, когда он поймет, что я его дурачу!
Между тем время шло. Я потушил все свечи, оставив лишь одну — черт знает, когда появиться Паганель, а если все свечи быстро сгорят, потом сидеть без света грусно, а главное — в темноте я не смогу быстро замкнуть провода на дверь.
В пляшущем, мятущимся свете свечи, едва рассеивающей окружавший меня мрак, я устроился читать газету, пытаясь отвлечся от тревожных мыслей.
Интересно, еще два с половиной месяца назад я никогда бы не поверил, если бы мне сказали, что я буду поджидать человека, чтобы убить его, коротая время за чтением «Московского Комсомольца»!
Где-то наверху, надо мной текла обычная жизнь людей конца двадцатого века. Президент выздоравливал после операции, его нынешнее окружение пыталось сжить со света, утопить в грязи окружение бывшее — коней, как видно, только на переправе и меняют!
В областях шли выборы — коммунисты кое-где брали верх. Где-то, кажется в Индии, столкнулись самолеты, один из двух — наш, много жертв… В подъезде собственного дома «замочили» банкира, в Москву приехали звезды мирового стриптиза, в связи с чем оживилась «клубящаяся» тусовка… Ага, вот интересное сообщение — в России с космодрома Байконур на Марс запущена автоматическая межпланетная станция. После выхода на орбиту у станции отказали маршевые двигатели, и через некоторое время она упадет где-то в районе Тихого океана…
Я в сердцах плюнул и отложил газету. Позорники, докатились… А как раньше радостно кричали: «Зато мы делаем ракеты…»… Теперь и ракет нормальных уже не делаем!
* * *
Время шло, а Паганеля все не было. Томительное ожидание измотала меня, нервы были на пределе, я почти физически чувствовал напряжение, охватившее все мое израненное тело. Ну! Ну когда же ты придешь, Логинов?!
Иногда меня охватывало отчаяние, — а вдруг он, обнаружив, что в подвале, куда я его отправил, ничего нет, бросил меня, решив, что я все равно подохну здесь, но так и не открою ему место, куда я запрятал эти проклятые ящики?
Нет, не может он не прийти! Его хваленая осторожность не даст оставить в живых свидетеля, она приведет его сюда, и тут-то…
Шаги послышались, как всегда, внезапно! Пагнель тащился по коридору, выкрикивая ругательства, разражаясь такой черной бранью в мой адрес, что я даже ухмыльнулся, — а ведь косил под интеллигента!
Я отпрянул в угол, зажег еще пару свечей, торопливо укрепил их на полу, взялся за самый длинный провод рукой, ощутив холодную изоляцию под пальцами, а ломиком приготовился прижать к двери три оставшихся, коротких, свешивающихся сверху, провода. Давай же, давай! Иди навстречу своей смерти, гнида!
Пагнель, не прекращая ругаться, дошел наконец до двери и сразу выстрелил в окошечко из своего «газовика». Раз, другой, третий, четвертый! Следом раздался сухой щелчок — патроны кончились!
Вся камера заполнилась синеватым газом. Я, утопив голову в поднятый и застегнутый на все ремешки и крючки воротник бушлата, с ужасом начал понимать, что газ свалит меня раньше, чем Паганель откроет дверь!
Он действительно медлил, пытаясь лучом фонарика нащупать сквозь клубы газа мое тело на полу. Видимо, и ему досталось, часть газа вышла через отверстие наружу — Паганель натужно кашлял, луч света прыгал, увязая в синем тумане.
У меня ужасно, просто непереносимо резало глаза, знакомо сдавило горло, вдохни я сейчас поглубже, и все — конец. Я, обливаясь слезами, стоял из последних сил, руки дрожали, провода плясали, извиваясь в полумраке, словно змеи.
Я вспомнил свой сон, голубенькую змейку, обвивающую пальцы, сознание мое затуманилось, в глазах двоилось…
Звук вставляемого в дверь ключа буквально выдернул меня из небытья. Ну, тело, миленькое, ну протяни еще секунду! Я закашлялся, давясь рвотой, мною вдруг овладела такая дикая слабость, что я по неволе выпустил из совершенно ослабевших пальцев спасительные провода, упал на колени, на бок, всколыхнув оседавший пластами газ, и сразу тысячи мелких игл впились мне в кожу, в глаза, в нос, в гортань.
Все пропало!!! Я не смог выполнить задуманное, проиграл, теперь оставалось только мужественно встретить смерть!
Я, помогая себе локтем, отполз в дальний угол, и замер, не в силах пошевелиться, глядя, как медленно, словно в кино, открывается черная дверь, в лицо мне ударяет желтый луч фонаря, а из дверного проема появляется плохоразличимый силуэт долговязой фигуры Паганеля. Вот он нагибается, проходит низкий для него дверной проем, медленно выпрямляется…
Ослепительная вспышка резанула по моим и без того измученным глазам! Одновременно раздался дикий, звериный крик, сразу перешедший в пронзительный, нечеловеческий вой! Паганель, судорожно цепляясь за дверь, дергал руками и ногами, словно огромная, резиновая кукла, а его голову, вокруг которой сверкали, вспыхивая ярче сварки, искры, оплетали белые, быстро обугливающиеся провода! Он сам, сам задел головой висящий над дверью кабель, Паганеля подвел рост — нормальный, среднего роста человек проводов попросту не коснулся бы!
Я замер, глядя слезящимися от газа глазами на агонию человека, пришедшего за моей жизнью, и потерявшего свою. Пагнель бился в судороге, не в силах сбросить с себя провода, он уже перестал визжать, кожа на руках и лице начала обугливаться, языки пламени побежали по одежде, резко запахло паленым, выкатившиеся глаза подернулись пеленой, с треском вспыхнули волосы на голове. Его тело, быстро чернея, словно бы высыхало на глазах, обуглившаяся кожа начала трескаться, вспышки электрических разраядов освешали эти ужасные метаморфозы, и я, еще пять минут назад переполненный ненавистью к Паганелю, сейчас со страхом наблюдал его жуткий конец…
Осыпалась пеплом рубашка под распахнувшейся, тоже трещащей, обьятой огнем курткой, и на почерневшей груди засветился зловещим тусклым, могильным светом источник всех моих кошмаров — проклятый амулет!
Его глаз словно с натугой ворочался в своей орбите, словно выискивал, высматривал себе новую жертву, но постепенно слой гари и пепла покрыл амулет, и бирюзовое око скрылось из виду, как будто глаз прикрылся черным, иссушенным веком…
Я почувствовал какое-то внутреннее облегчение. Ко мне вернулась способность мыслить, чувствовать, действовать. Тело Паганеля перестало дергаться, он застыл, словно статуя, и только синеватые длинные электрические искры с треском проскакивали вокруг его головы. С трудом поднявшись, я подобрал валяющийся в углу ломик, взялся за обмотанную ремнем рукоять, с трудом скинул, стащил с головы уже мертвого Паганеля провода, глубоко вплавившиеся в кожу, и они задрожали в воздухе, словно жуткая, костлявая, трехпалая рука самой Смерти…
Труп по прежнему стоял, держась обгоревшей рукой за открытую дверь. Паганель напоминал страшную, обугленную огнем мумию, подобную той, что пригрезилась мне в видении. Небесный огонь, пусть и рукотворный, сделал свое дело, покарав убийцу, лжеца и преступника…
* * *
Стоя на коленях, морщась от боли, сотрясавшей все мое тело, я двумя руками рыхлил ломиком землю в углу камеры, копая могилу. Изредка я бросал взгляды на застывшую у двери страшную фигуру мертвеца. Высокий, с чуть приподнятой, словно в попытке дотянуться до меня, левой рукой, труп Логинова внушал ужас. Сгустившаяся тьма после искрящихся вспышек электрических разрядов казалось особенно густой, особенно мрачной. В голову лезли кадры из фильмов про оживших мертвецов, каждый громкий звук заставлял меня вздрагивать, и я снова опасливо косился на страшную, обугленную фигуру.
Копать оказалось легко — за тонким слоем глины пошел мелкий, мокрый песок, и я отложил ломик, взяв в руки гнутую аллюминевую миску, из которой несколько дней назад ел пельмени.
Прошло не мало времени, прежде чем я вырыл глубокую, узкую, вытянутую яму посредине камеры. Теперь предстояло самое страшное — я до одури, до потери сознания боялся прикоснуться к трупу. Животный страх сотрясал мое тело, руки дрожали мелкой дрожью, зубы стучали — мне казалось, решись я сейчас подойти к Логинову, и он оживет, протянет ко мне свои обгоревшие пальцы, сожмет их на горле…
Кое-как я все же решился. Осторожно подойдя к замершей в последнем, смертельном движении фигуре, я упер ломик в спину, и чувствуя хруст раздирающейся плоти, нажал, толкнул, закрывая глаза от ужаса и омерзения.
Труп покачнулся, в падении поворачиваясь вокруг себя, на меня взглянули мертвые, выкаченные, почерневшие глаза, и то, что совсем недавно было человеком, с грохотом, словно груда головешек, обрушилось в узкую могилу.
Я подошел к краю — тело лежало на спине, нелепо выгнув ноги, тускло светился на груди закопченный амулет, прямо в потолок смотрели страшные глаза, выделяясь на нечеловеческом, искореженном огнем лице. Запах гари был настолько тошнотворным, что меня вырвало. Выпавший из рук ломик соскользнул в могилу, с тупым звуком ударился о желтый ботинок Логинова.
Отдышавшись, я опустился на колени, и с трудом, превозмогая боль в груди, начал ссыпать песок в яму…
ГЛАВА ДЕСЯТАЯ
«…Темнота впереди. Подожди!»
В.С. Высоцкий
Покончив с погребением, я, словно во сне, вышел из камеры во мрак внешнего коридора. Действуя, как автомат, я взял с собой одну лишь заженную свечу, и побрел, спотыкаясь, куда глаза глядят.
Резь в глазах, ощущение удушья, отступившие было, вновь вернулись, и я двигался, ничего не видя, как робот. Иногда передо мною возникали из мрака стены, я поворачивал, шел вдоль стены, останавливался, возвращался…
Кажется, временами я просто терял сознание, измученный заточением и болью мозг ни как не направлял мое истерзанное тело, и я, как слепец, кружил по подземельям, пока не потухла свеча, а затем, оказавшись в кромешной тьме, я просто остановился, сполз по стене на земляной пол и забылся тяжелым сном, а может быть, потерял сознание…
* * *
Очнулся я от боли. Разошедшиеся ожоги на груди страшно дергало и резало. Во рту пересохло, безумно хотелось пить. Подняв голову, я огляделся — мрак. Непроницаемый, беспросветный, тяжелый мрак окружал меня со всех сторон. Где я? Что со мной? Куда мне идти? Я не мог дать ответ ни на один из этих вопросов…
Я медленно поднялся. В голове разом ударили тысячи крохотных молоточков, виски пронзила острая боль. Держась рукой за стену, я мелкими шагами двинулся вперед, вытянув свободную руку, чтобы не наткнуться во тьме на какое-нибудь препятствие.
Постепенно память возвращалась. Я с сотроганием вспомнил весь кошмар, произошедший после возвращения Паганеля. Вспомнил его ужасные, мертвые, выкаченные глаза, вспомнил пепельное веко, навсегда погасившее неистовый взор амулета, вспомнил глубокую могилу, выкопанную мною для мумии убийцы. Но куда я пошел потом? Почему не взял воду, свечи, еду?
Видимо, потрясение мое в те минуты было так велико, что я просто стремился покинуть страшное место, из камеры моего заточения превратившееся в погребальную камеру Логинова…
Так или иначе, но теперь я был свободен, я был жив, в конце концов, и мне оставалось только выбраться из темных катакомб. Легко сказать!
Боль в голове спустя некоторое время утихла. Я присел на корточки в каком-то грязном коридоре и решил выработать план своих дальнейших действий.
Уйти далеко от своей темницы я вряд ли смог — не в том состоянии я прибывал, чтобы пройти много. А раз так, значит я нахожусь где-то в окрестных тоннелях. Эх, если бы я мог соориентироваться по сторонам света!
Наконец, так и не придумав ничего путного, я решил воспользоваться старым, как мир, правилом «одной стены», для того, чтобы выбраться из лабиринта.
Если все время идти, касаясь, правой, к примеру, рукой стены, следуя за всеми ее поворотами, то, как бы не было велико подземелье, в конечном итоге все равно придешь к выходу — я помнил это из какой-то детской книги про средневековых кладоискателей.
И я пошел…
* * *
Первое разочарование ждало меня часа через полтора после начала моего похода — я уперся в завал.
Сплошная стена из сырой, глинистой на ощупь земли, перемешанной с каменными обломками, перегораживала проход. Скорее всего это были последствие того самого обвала, вызванного миной-ловушкой Паганеля.
Меня охватило отчаяние — я практически никуда не ушел от своей темницы! Ну почему, почему я, трижды дурак, не взял свечи в запас?! Почему не прихватил фонарик?! Имей я свет, я бы быстро разобрался, что к чему, и куда мне идти!
Ругая себя последними словами, я развернулся, и двинулся обратно…
Теперь я двигался вдоль закругляющейся кверху кирпичной стены назад, оставив обвал за спиной. Я шел и вспоминал, что этим путем вел меня Паганель тогда, неделю с лишним назад, а я, как последний лопух, покорно шел в раставленную для меня ловушку…
Вскоре правая рука ощутила пустоту. На лице моем задрожал холодный, сырой, но все же удивительно свежий сквозничок. Я обрадовался — дуть могло только с улицы, значит, направо от меня находился коридор, ведущий к свободе в прямом и переносном смысле! Я решительно повернул и двинулся сквозь непроглядный мрак вперед.
Боль, так терзавшая меня после пробуждения, отступила, голова прояснилась. Правда, я здорово замерз, но дух мой в предчувствии скорого освобождения воспрял от уныния, и я бодро шагал, от нечего делать считая шаги.
«Тричта девяносто три. Триста девяносто четыре. Господи, когда же это кончиться? Триста девяносто восемь. А это что такое?».
Я, практически лбом, уткнулся в гладкую бетонную стену, сухую и холодную. Вот тебе и выход! А я-то, наивный, обрадовался! Да если бы из этих поземелий было так просто выбраться, в них было бы так же просто забраться, а это значит, что меня давным давно нашли бы! А ведь я за все время своего подземного сидения ни разу не слышал ни одного человеческого голоса, ни звука шагов, ни даже эха!
Я присел на землю, привалившись спиной к холодному бетону. Вообщем-то все не так уж страшно, сейчас я просто встану и пойду обратно, но меня беспокоила одна мысль — насколько велико поземелье? У меня может не хватить сил, я просто-напросто упаду где-нибудь, и умру!
«Надо торопиться!», — решительно сказал я себе, встал и двинулся вдоль противоположной стены в обратном направлении.
…Это был уже девятый поворот за последнии четыре часа. Подземные сквозняки, сбивающие меня с толку, возникали в темноте ниоткуда, и я уже свыкся с мыслью, что ток воздуха вовсе не означает, что в той стороне выход, и не бросался навстречу ветру.
Тупо бредя во мраке, держась рукой за осклизлые стены, то кирпичные, то бетонные, то покрытые мокрой, рыхлой штукатуркой, я хотел только одного — выйти хотя бы к своей камере, отыскать воду, свечи, отдохнуть. Могила Паганеля больше не страшила меня — я внутренне перешагнул тот рубеж, когда предрассудки властвуют над разумом, теперь все мое существо руководствовалось только одним желанием — выжить! Выжить любой ценой, увидеть небо, солнце, вернуться домой, выспаться…
И обязательно помириться с Катей! Я поклялся себе самой страшной, самой великой клятвой — если я останусь жив, то сделаю все возможное, чтобы мы с ней снова были счастливы! И у нас обязательно будут дети!
* * *
Не знаю, сколько прошло времени, но ноги мои уже подгибались от усталости, когда я набрел на деревянный поддон, сухой и достаточно чистый, как я определил на ощупь. Не имея больше никаких желаний, я свернулся на сухом, пахнущем пылью дереве калачиком и уснул, утомленный скитаниями.
«Утро» в вечном мраке катакомб наступило для меня внезапно — я проснулся, сел, и застонал от боли! Грудь обожгло, было полное ощущение того, что к коже вновь поднесли раскаленный металл. Присохшие за ночь бинты с хрустом отрывались от ожогов, я стонал, поднимаясь со своей импровизированной постели. Все тело затекло, ломило поясницу, но хуже всего — безумно хотелось пить!
Удивительно, но за весь «вчерашний» день мне ни разу не встретилось ни лужицы воды! Когда мы с Борисом и Паганелем искали базу «Поиска», вода была повсюду — с потолков капало, под ногами текли ручьи, а потом мы с Борисом и вовсе попали в подземное озеро! Здесь же меня окружали лишь мрак, холод, и легкая сырость под ногами и на стенах…
Надо было двигаться. Я, корчась от боли, встал и пошел, по прежнему держась правой рукой за стену. Все, как и прежде — холодный кирпич, поворот, ветерок, шелест моих шагов, толчки крови в висках, мельтешащие перед глазами, яркие в темноте, разноцветные искры…
Шум я услышал внезапно. Впереди, где-то чуть справо, ровно гудел поток воды! Я представил подземный водопад, вызванный аварией водопровода, и со всех ног устремился на шум — вода! Спасение!
Временами мне казалось, что гул воды стихает. Тогда я останавливался, прислушивался, и только удостоверившись, что вода шумит по прежнему, шел дальше.
В коридоре, по которому я двигался, стало заметно теплее, стены здесь покрывала плесень, мерзкая на ощупь, и еще более мерзкая на вид, но я ее не видел, и слава Богу!
Неожиданно я почувствовал, что вода шумит уже не впереди, а где-то сбоку от меня. Наугад пошарив руками, я уперся в мокрую стену, приник к ней ухом…
Сомнений быть не могло — шум раздавался из-за слоя изрядно выкрошевшегося, сырого кирпича. Опять неудача!
В бессилии я ударил по стене кулаком, вскрикнув от боли в груди, и кирпич отозвался легким гулом.
«Стенка совсем тонкая, выведена в один слой, а влага и время сделали ее еще тоньше!», — сказал я себе. Если бы со мною был мой ломик, которым я орудовал в камере! Но ломик остался в могиле, я машинально бросил его вслед за трупом, и оставалось надеяться только на свои руки. Нужно было во что бы то ни стало разрушить кирпичную перегородку, добраться ло воды, иначе меня ждала смерть от жажды…
Сперва я ощупал стену, пытаясь найти расшатавшиеся кирпичи. Но те, кто делал эту кладку, работали на совесть, и ни один кирпич ни на миллиметр не сдвинулся по моим нажимом.
Передохнув, я снял с ноги тяжелый ботинок и начал методично бить им в центр стены, стараясь попадать в стыки между кирпичами. От каждого моего удара летели, больно царапая лицо, кирпичные крошки, стена поддавалась неохотно, но все же поддавалась, и я колотил башмаком, как сумашедший.
Конечно, нормальный, здоровый человек развалил бы эту стенку в два счета, но я настолько ослабел за дни заточения, что со мной легко справился бы и двенадцатилетний ребенок, поэтому работа моя шла очень медленно.
Я методично бил в кирпич, и представлял себе воду, водопад чистой, холодной воды, и то, как я ее буду пить, как умою горящее лицо, намочу ожоги, чтобы хоть чуть-чуть смягчить терзавшую меня боль.
Наверное, прошло около часа, прежде чем первый кирпич не раскололся, и его половинка не выпала на ту сторону. Я, воодушевленный успехом, сунул в дыру руку, изо всех сил ухватился за соседний кирпич, и спустя минуту расшатал и вынул его. Теперь работа пошла веселее, вскоре я уже имел порядочную дыру, из которой мне в лицо бил сырой, неприятный, влажный и вонючий воздух.
Шум воды усиливался по мере того, как я увеличивал размеры пролома в стене, а когда я расширил лаз и смог в него пролезть, грохот и рев полностью стерли все иные звуки.
За стеной оказалась небольшая, очень мокрая площадка, метра полтора на два, а прямо за нею и ревел водопад. Ура, спасен!
Я сделал несколько неверных шагов, стараясь не поскользнуться на раскисшей земле, вытянул вперед руку, и вот наконец-то в мою потную ладонь ударила струя воды!