...Лева оказался жутким болтуном. Но при этом он был странным, очень странным человеком, да к тому же вокруг него происходили странные вещи.
Во-первых, Лева был не стрижен. Всех зэков на пересылке обдирают наголо. У Левы же остались волосы.
Во-вторых, Лева оказался настоящим «полил ологом», то бишь специалистом по всем наукам, хотя классическое высшее образование имел лишь по философии. И вот с этой своей полилогичностью он работал почему-то физиком, занимался исследованиями, связанными с теорией сохранения материи, а посадили его за то, что он что-то намудрил в какой-то компьютерной станции, дорогущей и очень нужной в его лаборатории. Но замдиректора НИИ по коммерции, который и добыл эту станцию, установил ее у себя в кабинете и занимался с помощью ее ускорителей виртуальным сексом с интернет-проститутками. Лева перекинул клеммы, станцию замкнуло, и зама по коммерции убило током во время третьего за час оргазма.
На суде Леве влупили восемь лет, хотя все вообще можно было списать на несчастный случай, но друзья погибшего, люди небедные и не без влияния, отвалили приличную сумму, чтобы виновный был найден и получил по полной.
Все это Василий узнал в первые несколько минут их знакомства.
Бутырина немало удивило еще, что к ним в камеру больше никого не подселяли, и у него даже сложилось подозрение, что в этом есть какая-то тайная Левина заслуга.
Впрочем, гораздо больше его раздражала болтовня сокамерника, нескончаемая, безудержная и совершенно не систематизированная. Лева трепался обо всем на свете, излагал свои мнения и соображения по поводу и без повода, причем практически всегда был оригинален или хотя бы нестандартен в рассуждениях.
* * *
Погромыхивая колесами на стыках рельс, «Столыпин» летел сквозь ночь – прочь от Москвы. Лева угомонился и уснул, тихонько посвистывая носом.
Бутырин лежал на узкой жесткой полке второго яруса и бездумно смотрел в темноту. Раньше он никогда не думал, что это возможно – смотреть в темноту. Но слово «раньше» осталось где-то там, в другой, уже безвозвратно потерянной и ушедшей навсегда жизни.
И слово «потом» тоже стало сущей абстракцией, пустым, бессмысленным звуком.
Реально существовало лишь одно понятие – «здесь и сейчас».
Здесь и сейчас Василию Бутырину было жестко и зябко, но удивительно, по-монашески умиротворенно, спокойно...
Возмездие – вот то слово, которое наиболее подошло к тому, что с ним случилось. Он получил возмездие. За что? Да за все. Если вспомнить Библию, то Бутырин в своей жизни нарушил немало заповедей. И вот к нему пришел ангел возмездия в виде желтоглазой девочки. Пришел – и покарал.
Правда, возникал вопрос: а почему возмездие настигло именно его, а не, скажем, Городина, который грешил намного больше? Но именно на жесткой полке «Столыпина» Василия осенило: грех не бывает тяжелее или легче. И возмездие всегда придет к грешнику. Рано или поздно, но ответят все! Все!
«Надо бы причаститься, что ли. Говорят, сейчас на зонах везде церкви есть», – подумал Бутырин.
...Он не заметил, как задремал. Из сонного омута Бутырина вытащили явно посторонние в вагонзаке, а потому тревожные звуки – тихий вой и глухое постукивание.
Василий приподнялся на локте, пытаясь разглядеть что-то сквозь решетку, отделявшую их с Левой камеру от коридора. Между тем вой и постукивание приближались.
Свесив ноги, Бутырин собрался уже спрыгнуть на пол, но тут снизу раздался тихий и властный шепот Левы:
– Тихо! Назад!
Силуэт сокамерника бесшумно метнулся в темноте к решетке, и Василий с немалым удивлением вдруг понял, что странное угловатое продолжение Левиной руки – это пистолет.
Замедляя ход, поезд подъезжал к какой-то станции. За коридорным окном стало светлее, зубчатая темная стена леса отшагнула в сторону, появились плохо различимые низкие постройки.
Сбоку, вдоль состава, ударил луч прожектора. По накатывающему рокоту Василий догадался, что по соседней колее идет встречный поезд, а спустя несколько секунд за окном с грохотом замелькали темные туши железнодорожных цистерн.
И тут в коридоре появилось удивительное, неправдоподобное здесь, в вагонзаке, существо. Низко наклонив лобастую голову, оно ползло на толстых коротких лапах по полу и на его спине масляно отблескивала то ли чешуя, то ли лоснящаяся кожа.
Василий не успел ничего предположить. Встречный товарняк резко оборвался, грохот стих, а в окна «столыпина» заглянул слепящий одинокий фонарь.
В его неживом, ртутном свете Бутырин ясно разглядел, что подвывающее существо, ползущее по коридору, – это окровавленный человек, опирающийся на культи отрубленных рук и волочащий за собой неподвижные ноги...
Лева отшатнулся от решетки, попятился, и вдруг пистолет в его руке дважды оглушительно грохнул. Гильзы запрыгали по полу, пахнуло кислым. Бутырин вжался в угол, зачем-то забрав в горсть ворот своей арестантской робы.
За решеткой, в коридоре, мелькнула быстрая тень, раздался неприятный тупой удар и хруст. Лева, согнувшись, молча упал на бок, не выпуская пистолета. От страха у Василия мгновенно вспотела спина. Двигаясь, точно во сне, он шагнул к упавшему сокамернику и принялся выворачивать из его пальцев оружие.
Вой в коридоре стих. Зазвенели ключи, лязгнула решетка. Бутырин, стоя на коленях возле мертвого Левы, поднял голову – и поперхнулся собственным криком.
Над ним возвышались двое. На их лица падала густая тень, но бывший учитель понял, что это подростки.
– Ребята, вы как тут? – сипло спросил он и тут же добавил: – Бегите отсюда! Спасайтесь!
– Вершунь, – непонятно сказал один из пацанов, и Бутырин разглядел в его руке короткий кривой тесак с заляпанным кровью клинком.
– Быро ходи! – второй сунулся в камеру, неожиданно сильной рукой схватил Василия за шиворот и потащил наружу. Вцепившись в кожаную куртку подростка, Бутырин попытался вырваться и тут же ощутил у себя под подбородком холодное лезвие ножа.
– Ходи, сныть моряна! – рявкнул пацан ломким баском. Пришлось повиноваться.
В полутемном коридоре Василий увидел несколько неподвижных тел конвойных. Двери в другие камеры зияли чернотой. Судя по тишине, царившей в «столыпине», все его обитатели были мертвы...
Буквально выброшенный из вагонзака на снег, Бутырин не успел даже опереться на руки, как уже другие подростки подхватили его под локти и быстро потащили к темнеющему лесу.
И тут вслед похитителям и их добыче из окна вагона ударила тугая очередь. Над головой просвистело, сверкающие искры трассеров ушли в темноту.
– Замети! – звонко крикнула та, что поддерживала Василия справа. Одна из бежавших рядом теней исчезла. Скосив глаза, Бутырин присмотрелся и обомлел – он узнал в кричавшей «ангела возмездия» ту самую девчонку в круглой «неформальной» шапочке...
...Когда окружившие его подростки дружно взмахнули клинками, он успел перекреститься и прошептать:
– Господи, прости! Спаси и помилуй...
Но тут узкое трехгранное лезвие пробило сердце, и темное небо легло на Бутырина, не давая дышать.
Остатками уже ускользающего сознания он без слов взмолился: «Знак! Подай знак!», и тогда голые ветки в вышине сплелись вдруг в кресты.
Кресты, кресты, множество крестов...
«Прощен!» – понял Василий и улыбнулся, повалившись в рыхлый раскаленный снег.
Интердум куартус
За прутьями древней, покрытой вековой ржавчиной решетки – тьма. Узнику, скорчившемуся на узкой откидной кровати, иногда кажется, что она материальна, что это вовсе не отсутствие света, а черная бархатная ткань, портьера, задернувшая собой весь мир.
Узник встает, берет свечу и, прикрывая глаза, идет к решетке. Мощные, в руку толщиной, прутья отгораживают небольшую камеру со сводчатым низким потолком от широкого коридора. Просунув руку со свечой между прутьями, узник долго смотрит на уходящие во мрак высокие арки. Затем он начинает выть...
Вой мечется по каменным катакомбам, никого не тревожа, и наконец возвращается обратно, и тогда на каменные плиты падают чешуйки ржавчины, а огонек свечи исполняет дикую пляску, бессильный оторваться от серо-черного кривого фитилька.
Загасив свечу, узник возвращается к кровати, ложится и закрывает глаза, но лишь для того, чтобы через несколько мгновений вновь вскочить, торопливо, трясущимися руками, ломая спички, зажечь свечку и опять метнуться к решетке.
Так продолжается изо дня в день, неделя за неделей...
* * *
– ...Он отлично вжился в свою роль сломленного судьбой безумца! – оторвавшись от экрана, холодно усмехнулся Поворачивающий Круг эрри Орбис Верус.
– Именно так, почитаемый эрри, – согласно кивнул похожий на большую ящерицу сотрудник Отдела безопасности эрри Лакерт, отвечающий за содержание узника.
– Его должны были посещать представители следственной комиссии.
– Посещали, почитаемый эрри, двенадцать визитов, все запротоколировано. – Эрри Лакерт снял с полки диск-бокс, извлек из него радужно замерцавшую пластинку.
– Нет, не нужно, – эрри Орбис Верус ленивым жестом остановил тюремщика. – Я так понимаю, что последнее посещение произошло до того, как наш друг впал в... в невменяемое состояние?
– Да, почитаемый эрри. Собственно, когда его поместили в Каменный колпак, все и случилось...
– Хорошо. Проводи меня к нему. – Поворачивающий Круг поднялся и, не дожидаясь ответа, вышел из караульной комнаты во тьму секретной тюрьмы, надежно сокрытой под древними стенами Тауэра.
...Великий Круг всегда берег своих узников. Наверное, потому, что мало, ничтожно мало их было. Никто из живущих и смертных и не догадывается, что под подземельями старейшей британской крепости, под гранитными валунами, под пластами глины и песчаника, у самых корней острова Туманов, лежит подземная темница Пастырей.
Созданная не руками искусных мастеров и не каторжным упорством бессловесных рабов, но силами древних артефактов, веками хранит она ото всех самые сокровенные тайны этого мира.
Отсюда невозможно бежать. Здесь невозможно умереть. Но еще невозможнее здесь жить, дышать затхлым воздухом, смотреть широко раскрытыми глазами в вечную тьму – и знать, что иного тебе уже не дано.
Поворачивающий Круг эрри Орбис Верус не случайно спустился в эти мрачные катакомбы. Уже не первый день иерарх Великого Круга ощущал внутреннее беспокойство и не мог найти ему разумного объяснения.
Бывший Стоящий-у-Оси эрри Удбурд, основатель Нового Пути, Изгнанный Пастырь, открыто бросивший вызов Великому Кругу и делу Основавшего, надежно заточен в подземелье. Он лишен силы, сломлен, раздавлен, почти неотличим ныне от обыкновенного живущего и смертного, и в ближайшее время его участь будет решена на тайном совете иерархов.
Казалось бы, поводов для беспокойства нет, да и быть не может. Но Поворачивающий Круг чувствовал – что-то не так.
Чтобы успокоиться, он затребовал детальный отчет у Следящих. Чтобы отринуть подозрения, он взывал к Книге Паука. Наконец, он сам спустился под землю и здесь, во тьме, вновь прислушался к своим ощущениям.
«Не верь! Готовься! Будь начеку!» – кричала интуиция, и разум вторил ей: «Это ловушка! Он никогда не сдастся!»
...Эрри Лакерт, забежав вперед, отпер тяжелую стальную дверь, ведущую во внутренний коридор темницы. Для десятков узников эта дверь стала гробовой крышкой, захлопнувшейся за ними навсегда.
Жестом руки оставив тюремщика дожидаться его возвращения, эрри Орбис Верус двинулся вперед по темному коридору.
Давящая тишина казалась осязаемой, сквозь нее приходилось продираться, как сквозь тропические заросли. Шаги Пастыря колокольно отдавались в каменных сводах, а многоголосое эхо дробило звуки, наполняя все подземелье низким рокотом.
Камера эрри Удбурда располагалась в самом конце коридора, в тупике. Каменный колпак. Конец всех надежд. Вечная мука. Нерукотворный ад под землей.
Прежде чем добраться до последнего пристанища мятежного Пастыря, Поворачивающий Круг минул десяток забранных решетками пустующих нор.
Он не нуждался в свете, видя в темноте куда лучше, чем живущие и смертные умеют видеть с помощью своих ноктовизоров. Но мрак давил даже на всемогущего Пастыря, и эрри Орбис Верус поневоле прибавил шаг, проходя мимо ржавых решеток.
Во внутреннем коридоре сейчас не содержалось иных узников, кроме эрри Удбурда. Но во внешних камерах, выдолбленных в многометровых гранитных глыбах, сидело несколько давно утративших всякий разумный облик существ. Одно из них, Поворачивающий Круг это знал, некогда было известно среди Пастырей как эрри Дикс, а среди живущих и смертных – как фюрер германской нации Адольф Гитлер.
За размышлениями прошло время. Коридор кончился, и эрри Орбис Верус почувствовал взгляд, направленный на него из темноты.
– Ты пришел, алумнус, – хрипло прошептал эрри Удбурд из-за решетки.
Поворачивающий Круг дернул щекой – меньше всего ему сейчас хотелось, чтобы мятежный Пастырь, заточенный в темницу, напоминал о былом своем превосходстве над эрри Орбисом Верусом.
– Годы ученичества быстро проходят, – с достоинством ответил он узнику.
– Но запоминаются навечно, – усмехнулся эрри Удбурд.
– Оставим афоризмы мудрецам! – раздраженно отмахнулся Поворачивающий Круг.
– Я бы предпочел не оставлять никому и ничего, – упрямо возразил хриплый голос.
– Фламма! – рявкнул эрри Орбис Верус, и тотчас же словно солнце ворвалось в подземелье.
Сотни нестерпимо-ярких лампочек, вмонтированных в стены и потолок темницы, вспыхнули по приказу Пастыря, и эрри Удбурд скорчился на полу камеры, закрывая глаза от бьющего со всех сторон света.
– Я пришел, чтобы увидеть твое унижение! – загрохотал Поворачивающий Круг. – Подними голову! Посмотри на меня! Ну!!
И лишенный силы, лишенный марвелов и дарованных ими энергий мятежник повиновался. Сухое, желтое лицо казалось деревянной маской, вырезанной пьяным кукольником из бродячего балаганчика. Глаза, едва светившиеся зеленым, слезились, фиолетовые губы дрожали.
– Нас... наслаждайся... – просипел эрри Удбурд и попытался встать, но силы оставили его, и узник едва сумел доползти до своего ложа.
Поворачивающий Круг молча смотрел на своего бывшего праэсептора. Учитель... Ради чего ты стал таким?
Что-то странное происходило сейчас с эрри Орбисом Верусом, что-то незнакомое шевельнулось в его душе.
Нет, это не было жалостью или состраданием, – во-первых, Поворачивающий Круг вообще не знал подобных чувств, а во-вторых, он четко осознавал, что перед ним враг, последовательный, некогда очень сильный и коварный враг всего того, чему он, эрри Орбис Верус, служит и чем живет.
И вдруг Пастырь понял – это страх! Он, высший иерарх Великого Круга, боится! Что-то в запавших, воспаленных глазах эрри Удбурда заставило его дрогнуть и ужаснуться. Что-то... Что-то... Но вот что?
«Он уверен, что спасется, – эта мысль пришла к эрри Орбису Верусу внезапно, – он просто ждет, ждет чего-то... Или кого-то!»
– Обскурум! – скомандовал Поворачивающий Круг, и свет в подземелье мгновенно померк.
Запахнувшись в плащ, Пастырь быстро зашагал прочь по темному коридору, и тут в спину ему ударил нечеловеческий, отчаянный вой. И в этом вое эрри Орбису Верусу почудились откровенно издевательские нотки...
«Чушь! Чушь! Абсурд! – размышлял он, покидая узилище, – здесь повсюду стража, здесь повсюду охранные марвелы небывалой мощности. Ни одно земное существо не в состоянии не то чтобы войти, – а даже приблизиться к этому месту без соизволения Великого Круга. Ни одно земное существо...»
Успокоить себя не получилось. Слишком хорошо знал эрри Орбис Верус своего опального учителя, слишком хорошо изучил его характер и особенности. И поэтому страх все сильнее, все настойчивее бился в душе Поворачивающего Круг.
Бился, словно запертая в клетке гиена. Стоит ей вырваться на свободу – Пастырь это чувствовал – как произойдет непоправимое...
* * *
Темное Бобылино встретило сыскарей неприветливо – зябкой моросью и воющими собаками. Несмотря на не такой уж и поздний час, почти ни одно окно не светилось, лишь круглосуточный магазинчик из серии «выпить-закусить» возле станции зловеще манил любителей огненной воды неоновой мрачной вывеской, на которой читалось всего несколько букв:
«...р.....ук...ты».
Громыко связался с бойцами из «Светлояра», караулящими станцию, выяснил, что все тихо и спокойно, и предложил выдвинуться за пределы населенного пункта.
– Тут нам особо ловить нечего, разве что аборигены начнут подваливать, капусту стрелять на бухло. А вот в снега уйдем – и не заметит нас враг коварный, мать его! Интуиция у меня, понимаете? Чуйка! – так объяснил майор свое решение.
«Уазик» Торлецкого и «Троллер» Ильи, осторожно переползя кочковатый железнодорожный переезд, выехали на ту самую дорогу, по которой недавно браво шагали горланящие песни эльфы, гномы и хоббиты. С тех пор дорога изрядно раскисла, на межколейном бугре обнажилась жирная сырая глина, а в самих колеях блестели в свете фар стылые лужи талой воды.
– Весна, как много в этом звуке для сердца шофера слилось! – сквозь зубы процедил Илья, отчаянно ворочая рулем «Троллера», – по проходимости бразильский джип существенно уступал графскому «уазику» с его армейской подвеской.
Отъехав от железнодорожного полотна метров на пятьсот – шестьсот, маленький караван остановился.
– Машины к лесу надо отогнать! – высунувшись из «уазика» на манер председателя колхоза, проорал Громыко.
– Моя крошка там сядет навечно, – грустно сообщил Яне Илья и выжал сцепление.
Кое-как он довел «Троллер» до густых зарослей то ли бузины, то ли дикой вишни, в темноте было не разобрать, и уткнул джип бампером в мокрый древесный стволик. «Уазик» остановился чуть в стороне. Захлопали дверцы, и сыскари выбрались наружу, враз по колено утонув в мокром, тяжелом снегу.
– Знал бы – болотные сапоги бы надел! – выдергивая ноги из чавкающих сугробов, неизвестно кому пожаловался Илья.
– Знал бы прикуп – спал бы крепко! – без улыбки кивнул Громыко и повернулся к железной дороге, черной полосой темнеющей в стороне. – Итак, братцы-кролики, диспозиция у нас аховая, но лучшей тут не найти. Отсюда мы просматриваем как минимум два с лишним километра путей. Дальше в обе стороны глухие леса, я по карте проверял. Там вообще ловить нечего, разве что случайно повезет... Анатольич, вот скажи как провидец и бессмертный полу-Пастырь – может нам повезти?
– Я отвечу только с одним условием, Николай Кузьмич, – вы отклоните те сомнительные титулы, коими только что меня наградили... – сверкнул зелеными огоньками глаз граф.
– Вот все у тебя не как у людей, – сокрушенно развел руками Громыко. – Митька, давай бинокль, Чапай рекогносцировку делать будет!
– Ник-кузич, ты-п-яный, что-ль? – Яна подергала бывшего начальника за рукав.
– Да буквально две капли, Януля! А ты как узнала, я ж антиполицая съел горстину?
– А ты-б ни-за-что ре-ког-нос-ци-ров-ку тр-звым не-в-ыговорил! – засмеялась девушка.
– Да уж, – крякнул Громыко и грустно добавил: – херней ведь занимаемся, братцы! И оттого мне дюже погано...
...Поезд «Москва – Углич» появился, согласно расписанию, незадолго до полуночи. Когда гул от него еще только плыл над лесом, Громыко, сидевший на теплом капоте «уазика» рядом с графом, вскочил, сделал прямо-таки охотничью стойку и потянулся к рации.
Состав вынырнул из-за деревьев, и тут же с ужасающим скрежетом заскреб блокированными колесами по рельсам. Пучки красно-желтых искр вспыхнули в темноте новогодними фейерверками. Судорога пробежала по вагонам, они загрохотали сцепками, раскачиваясь, точно живые, и изо всех сил стараясь не опрокинуться.
– Стоп-кран! – заорал Громыко и, высоко задирая ноги, рванул по снежной целине к замершему поезду, на бегу матерясь в рацию.
– Ну, а мы?! – остолбенело спросил Илья, глядя вслед удаляющемуся майору.
Ему никто не ответил. Яна уже бежала за Громыко, пытаясь попадать своими дутыми голубенькими сапожками в дыры, оставленные ногами майора в глубоком снегу.
Граф Торлецкий, закрыв глаза, водил перед собой руками, словно слепой. Митя каменным изваянием застыл рядом, изображая из себя скульптуру под названием «Растерянный».
– А-а-а-а! – и Илья ринулся вдогонку за Яной, решив, что в любом случае он обязан быть рядом с любимой девушкой.
В остановившемся составе вдруг погас весь свет. Несколько секунд ничего не происходило, а потом где-то в хвосте, от скрытых деревьями последних вагонов, ударила автоматная очередь.
– Ложитесь! – надсаживаясь, заорал Илья Яне и убежавшему довольно далеко Громыко. Трассеры просвистели над полем и стало тихо, только набирающий силу ветер шумел в голых ветвях березняка.
Громыко неожиданно остановился, точно упершись в невидимую стену, а потом круто повернулся в сторону леса и ринулся туда, рукой показывая – за мной! Он что-то кричал, но ветер уносил слова.
Яна сразу последовала указанию майора, а Илья застрял в вязком снегу и опять приотстал. Но пока Привалов возился, выдирая ноги из сугробов, он ясно различил меж серых березовых стволов группку людей, стремительно уходящих от поезда в глубь леса...
...Сыскари воссоединились лишь на небольшой, освещенной тремя чадящими факелами полянке где-то километрах в двух от железной дороги.
– В душу, в бога, в мать-перемать! – Громыко выругался и зло сплюнул в снег. Яна подошла к лежащему вниз лицом обнаженному телу, с трудом перевернула его.
– Б-бу-тырин?
– Он, Янка. Отмучился, бедолага. Эх, не успели мы, – закурив, Громыко хмуро глянул на выбирающихся из ломких зарослей дикой малины графа и Митю.
Илья, сцепив зубы и стараясь протолкнуть вниз застрявший в горле комок, посмотрел на мертвого Бутырина – и поразился спокойной улыбке, застывшей на обезображенном кровавой буквицей лице бывшего школьного учителя.
– Что дальше? – сухо осведомился Торлецкий, укрывая еще не остывший труп обрывками тюремной робы, собранными Митей.
– Дальше? – Громыко отбросил недокуренную сигарету, выпрямился. – Сейчас сообщу Кокину, где тело Бутырина, потом отзову своих светлояровцев обратно – не хер им тут делать. А что, есть конкретные предложения?
– Есть, господа! – кивнул граф. – В тот момент, когда покойный господин Бутырин расстался с жизнью, уже известное нам окно, находящееся меж трех берез, вдруг резко увеличилось в размерах, и через него в наш мир вошло совершенно уникальное существо небывалой силы.
– Вот так, да? – неизвестно к кому обратился Громыко.
– Опять мы вроде кукол на сцене. – Илья выдернул из снега шипящий факел, осмотрел его – кол, пакля, проволока – и воткнул обратно.
– Ну и где это существо? Куда движется? Чего хочет? – майор перешагнул через мертвого Бутырина и замер перед графом.
– Я затрудняюсь ответить точно, но мне кажется, что люди, совершившие здесь э-э-э... ритуальное убийство, сейчас как раз движутся ему навстречу, – спокойно ответил Торлецкий.
– Так, может, нам тоже?.. – Илья махнул рукой куда-то в сторону далекой Москвы.
– Ну чего, сыскари, рискнем? – прохрипел Громыко и обвел всех тяжелым взглядом, – Януль, загадай число...
– Д-вяносто-д-вять! – быстрее обычного прострекотала девушка.
– Сто. Я выиграл! Ну, решено. – Громыко выдохнул и почти нормальным, человеческим голосом сказал: – Я знаю, что хуже нет ждать и догонять, но – постарайтесь, а?
Вскоре короткая цепочка из пяти человек неслась через темный февральский оттепельный лес по следам загадочных убийц, на встречу с неведомым. Над их головами шумели верхушки деревьев, под их ногами чавкал мокрый снег, за их спиной гасли на поляне догоревшие факелы, а что ждало их впереди – про это не знал никто...
* * *
Прошло около получаса сумасшедшего лесного кросса по пересеченной местности. Ночь давно перевалила за середину. Стало заметно холоднее, ветер усилился.
Трещали ветки, с хрустом ломался под ногами наст. Совершенно черное небо плакалось мелким и колючим снежком.
Призраками умерших деревьев серели во мгле стволы берез. Ветки все время лезли в глаза, цеплялись за одежду, мешали идти.
Неожиданно деревья расступились, вытолкнув уставших людей на небольшую полянку, словно бы вдавленную, вбитую в землю. Яна ойкнула – посредине из сугроба торчал грубый, сваренный из толстых труб могильный крест.
– Много в России мест. Что ни верста – то крест, – несколько переиначив Есенина, пробормотал Громыко.
Из-за снежной шапки, или еще по какой причине, но походил крест не столько на распятие, которое и создан был символизировать, а скорее на огородное пугало. Но от этого намогильный знак делался еще более жутким и страшным.
Илья зачем-то достал зажигалку, ломая наст, добрался до креста и осветил мятущимся на ветру пламенем небольшую табличку из нержавейки, прикрученную к трубе проволокой.
– «Поляков З. Б.», – громко прочитал Илья, – «родился в тысяча девятьсот...» Черт!
Огонек в его руке задергался и погас.
– Упокой, Господи, душу раба твоего! – негромко проговорил Торлецкий и перекрестился.
Всем стало неуютно.
– Раз могила, значит дорога рядом! – уверенно сказал недовольный Громыко и принялся яростно проламываться прочь с дурной полянки.
Майор не ошибся – спустя несколько минут они действительно вышли к раскисшему проселку, ведущему с севера на юг, как определил по компасу Торлецкий. Впереди, в темноте, угадывалась еще одна дорога, уходящая на запад.
– Да это ж Иванова росстань! – Громыко глухо выматерился. – Сучье вымя, мы кругаля дали! А убивцы-то наши – тю-тю... Ни хрена теперь не догоним!
– Тихо, господа! – неожиданно прошипел Торлецкий и широко повел рукой: – Я что-то чувствую... Там! Снова там, у трех берез, где было окно...
На этот раз бежать пришлось совсем недолго. Сыскари краем леса проскочили бывший лагерь ролевиков и уже готовились нырнуть в березняк, как впереди раздался громкий треск ломающихся деревьев и крики.
– Всем стоять! – растопырив руки, крикнул Громыко. – Митька, бинокль!
– Не надо, Николай Кузьмич, – тихо сказал подошедший граф, – Я и так могу сказать, что там происходит. То существо, что вошло в наш мир благодаря некоему кровавому ритуалу, только что попыталось уничтожить тех, кто этот ритуал совершил. Вполне обычное дело, отнюдь не одна только революция пожирает своих детей, другие монстры этим тоже грешат. И вот что: если наши неуловимые убийцы сумеют вырваться из смертельных объятий своего патрона, то останутся без покровителя...
– Вон они! – срывающимся голосом крикнул Митя, указывая пальцем на дорогу.
Пять невысоких темных фигур покинули березняк и, быстро перебежав проселок, канули в темной лесной щетине.
– Падающего – подтолкни! – азартно прорычал Громыко. – За ними!
И сыскари рванули через дорогу, стараясь срезать угол и успеть опередить беглецов.
А в березняке за их спиной по-прежнему трещали сучья и даже падали стволы. Но никто до поры не обратил на это внимания...
* * *
Пятеро убийц довольно ходко бежали на северо-восток, постепенно забирая к востоку. Однако вскоре стало понятно, что силы у беглецов на исходе – они сбавили темп и пару раз, как определил граф по следам, останавливались на передых.
– Наддай! Наддай! – весело подгонял своих Громыко, размахивая руками, – еще чуть-чуть – и возьмем!
Впереди возник темный мрачный ельник. Бежать через сплошной частокол из старых, густо растущих деревьев, продираясь сквозь бурелом упавших сучьев, – даже лучшему бегуну северных лесов, сохатому лосю, такое не под силу. Люди же в ельнике сразу переходят с бега на шаг. Не стали исключением и сыскари.
– Ничего, ничего! – бодрился Громыко, отодвигая колючие заледеневшие ветки и упорно пробираясь вперед, – они-то тоже небось об эти елки укололись! Давай, братцы, поднажми!
– Нас заметили! – проскрежетал Торлецкий откуда-то сбоку. И тут ельник внезапно кончился, впереди вновь засерели березы. Темные фигурки беглецов мелькали впереди, всего-то метрах в десяти.
– Стоять! – заревел на весь лес Громыко, размахивая пистолетом. В ответ что-то прошелестело, и в березовый ствол совсем рядом с лицом майора вонзился короткий метательный топорик. Брызнули щепки, и тут же второй точно такой же топорик пригвоздил край пальто Громыко к заснеженному пню.
– Ах ты ж, гребаная тварь! – дважды выстрелив в неясные силуэты, дергающиеся между деревьями на склоне заросшего холма, Громыко крикнул своим: – Сбоку заходите! Во-он оттуда!
Пронзительно воя, с заснеженного гребня сорвалась тонкая черная стрелка и, оставляя за собой огненно-дымный след, пронеслась между березовыми стволами.
Попав в старую сушнину, стрелка взорвалась, расплескав вокруг оранжевое пламя. От оглушительного грохота все пригнулись.
– Ло-ожись! – в два голоса заорали Илья и Громыко.
Талый снег с хрустом принял в себя человеческие тела. Злые язычки огня жадно лизали дерево, курчавя бересту. Яна изловчилась и бросила в пляшущее пламя ком снега. Огонь обиженно зашипел и погас.
И вновь вой, а за ним, слитно, еще и еще. Несколько хвостатых стрелок просвистели мимо, уйдя в сугробы позади сыскарей. Несильные взрывы разбросали снега. Тяжелый угарный запах поплыл по лесу.
– Давайте-ка вон туда, – Илья вытянул руку, – там вроде ямка...
Положение сложилось – нарочно не придумаешь хуже. Сыскари укрылись в неглубокой ложбинке. Прямо над ними, на гребне заросшего частым березняком холма, засел таинственный неприятель, вооруженный, как выяснилось, не только холодным оружием, но и ручными ракетометами.
– «Вот так, призрев родной обычай, лиса из хищника становится добычей!» – проскрипел Торлецкий, опасливо приподнимая голову.
– Федор Анатольевич, а вы-то чего боитесь? – к Илье вернулась давно позабытая «боевая» трясучка, и он старался отвлечься разговорами.
– Я, Илья Александрович, бессмертен физически! – в глазах графа вспыхнули зеленые огоньки. – Но это вовсе не означает, что с расколотой на части головой я останусь прежним Федором Торлецким. Отнюдь! Я превращусь в ходячую бессмертную вешалку для платья. Так что и мне есть что терять.
– А самое паршивое – у нас только один ствол! – лежа на боку, неизвестно кому пожаловался Громыко. Выщелкнув из «макарова» обойму, он дозарядил ее, вогнал на место, щелкнул затвором и тихо пропел: – «Десять винтовок на весь батальон. В каждой винтовке последний патрон...»
– Поспешу вас расстроить, Николай Кузьмич, – усмехнулся Торлецкий, вынимая из кармана своего кожаного реглана блестящий «смит-и-вессон».
– Ага, и-я! – пискнула Яна, подняла руку и по-ковбойски крутанула на пальце небольшой вороненый пистолетик, которого Илья раньше у нее не видел.
– Как не стыдно, э-э-эх, Яна-Яна, – Громыко укоризненно покачал головой, – это же с подпольного грузинского склада в Измайлове. Заныкала, стало быть, стволик? Хосподя, с кем приходилось работать...
Яна сдула с глаз челку и молча показала бывшему начальнику язык.
– У меня тоже... – сдавленным голосом сказал Митя.
– Что – «тоже»? – вытаращился Громыко. – Тоже ствол?!
– Не, у меня наваха. Толецекая. Федор Анатольевич подарил, – стушевался мальчик и помахал здоровенным складнем с кольцом на кривоватом лезвии.
– Ого! Между прочим, за ношение – до двух лет исправительных работ! Вы поосторожнее, любители экзотики, – Громыко повернулся к Илье: – Ну, а ты, друг ситный, чем удивишь? Пулемет достанешь?
– Что самое смешное, – Илья перевернулся на спину и лег поудобнее, – из всех нас только я один имею реальный опыт позиционных боестолкновений. И именно у меня, заметьте, граждане, – у ветерана локальных конфликтов, – не имеется оружия!
– Да ты известный... пацифист! – фыркнул в ответ майор.
Тут на гребне металлически-звонко тенькнуло, и в темном ночном небе возник удаляющийся свист.
– Ох, сучья лапа, эт-то что такое?! – Громыко задрал щетинистый подбородок, силясь разглядеть во мраке источник свиста.
– Похоже на... – Илья не успел договорить. В темнеющем позади ельнике хлопнуло, и тут же ослепительная вспышка фотографически резко обозначила силуэты деревьев. Ровно и мощно загудело пламя, стремительно пожирающее еловую хвою.
– Напалм! – крикнул Илья, приподнявшись на локте. – Мать моя женщина, гадом буду – напалм!
В небе вновь засвистело.
– Ну все, крандец! – Громыко затравленно огляделся. – Сейчас накроет!
Однако, вопреки его ожиданиям, второй огненный шар вспух прямо в бушующем пламени. Рев огня мгновенно усилился, искры столбом полетели в аспидно-черное небо.
– Мне так кажется, господа, что в данном случае мишенью являемся отнюдь не мы, – тревожно проскрежетал Торлецкий. Неожиданно он встал во весь свой немалый рост и, вытянув шею, вгляделся в разрастающийся лесной пожар.
– Смотрите! Смотрите, господа!
Впрочем, все и так смотрели туда, где прямо из полощущейся на ветру огненной стены появились контуры жуткой человекообразной фигуры гигантского роста.
Раздвигая руками объятые пламенем верхушки деревьев, словно луговую траву, монстр легко проломился через горящий лес.
– В нем метров семь-восемь будет! – потрясенно прошептал Илья.
Подобно фантастическому Терминатору из одноименного фильма, гигант неуязвимым прошел сквозь огонь и неспешной, мерной походкой двинулся вверх по склону, переламывая попадающиеся ему на пути березы, как тростинки. Руки и торс его тускло, каменно блестели. Абсолютно круглая голова, лишенная глаз, рта, носа и ушей, походила на черный бильярдный шар полутора метров в диаметре.
На гребне, во мраке, послышались крики. С воем несколько уже знакомых сыскарям тонких ракет прочертили дымные полосы и ударились в широкую темную грудь великана, но он не обратил на это никакого внимания.
– Наши противники уходят! – Торлецкий повернулся к остальным. – Они бегут, господа! Не кажется ли вам...
– Да, ясный пень, кажется! – рявкнул Громыко, вскакивая и рывком поднимая на ноги Митю. – Ноги надо делать! Быстро!!
– «В бегстве нет стыда. Стыд есть в трусости». Глава вторая, «Об укреплении духа и разума», – пробормотал непослушными губами мальчик, но его никто не услышал.
И они сделали ноги. Так сделали, что эти самые ноги едва не отвалились...
Трещали ветки, хлюпало и хрустело внизу, шумело и свистело вверху, ревело и трещало сбоку, а позади мерно и тупо вышагивал каменный гигант.
– Это сон! – на бегу заорал Илья. – Разбудите меня!
– А-ты ос-тан-вись! Ср-азу-пр-снешься! – зло хохотнула Яна.
– Да уж, господа, такого славного будильника я еще не встречал! – крикнул Торлецкий, таща за руку хватающего ртом холодный воздух Митю.
– Хорош базарить! – прорычал задыхающийся Громыко. – Кажись, оторвались мы. Что там впереди? Лес кончается?
– Там еще один овраг! – сообщил Илья, пробежав вперед. – Глубокий! Надо влево уходить.
– Нельзя нам влево, – четко и медленно произнесла вдруг Яна, доставая пистолет.
Все замерли и повернули головы. Неожиданно враз стих ветер. Меж белесых стволов четко угадывались пять невысоких фигур.
– Пипец! – прохрипел Громыко и закрыл собой Митю, одновременно вскидывая «макаров». Щелкнул взводимый курок графского «смит-и-вессона».
В наступившей тишине слышно было, как капает талая вода с веток. С легким шуршанием в овраге съехал пласт снега. Легонько, верхушками, зашумели березы.
И вновь стало тихо.
– Эй! – не выдержав напряженного молчания, отчаянно крикнул Илья. – Выходите, разговор есть!
Тишина.
– Мы вас не тронем! – отважно продолжил он переговоры. – Просто поговорим. Вы что, немые?
Тишина.
– Ну и чего теперь? – вполголоса обратился Илья к своим, не сводя глаз с застывшей среди голых кустов страшноватой пятерки.
Громыко, по-прежнему держа их на прицеле, левой рукой полез в правый внутренний карман куртки. Ему было неудобно, но тем не менее он все же умудрился вытащить оттуда небольшой листик бумаги.
– Сейчас проверим... Посвети! – прошипел майор Илье.
В дергающемся свете крохотного зажигалочного пламени Громыко, с трудом разбирая написанное, начал выкрикивать в темноту:
– Валеев Марат! Глазко Римма! Егоров Константин! Ефимцева Анна! Севостьянова Наталья! Черкасов Леонид! Хижняк Игорь!
– Ник-кузич, ты чего? – удивленно спросила Яна.
И тут раздался хруст веток.
Она вышла из темноты, как мотылек на пламя свечи. Дрожащий огонек зажигалки, которую Илья зачем-то все держал в вытянутой руке, скупо обозначил миловидное полудетское личико под круглой кожаной шапочкой, отразился в больших расширенных глазах, заплясал десятками бликов на кольчужных нашивках, металлических бляшках и тонком бронзовом стволе длинного ружья.
– А Ани... нет... – негромко произнесла девочка. Она говорила медленно, с трудом подбирая слова, как человек, давно забывший их звучание, – и Лени нет... тоже... Они умерли... Их... Аню много... лет назад... Леню... позже...
– Сорки задыбай, ботало! – раздался из темноты резкий мальчишеский голос, в котором слышались явно командирские нотки.
Девочка быстро обернулась, зло и тонко крикнула в ответ:
– Затынь! Затынь, тыро! Древно! Стало!!!
И добавила уже по-русски, тихонько:
– Я... я не могу... больше не могу!!!
И тут ее словно прорвало. Отбросив ружье в снег, девочка рухнула на колени и жутко, по-взрослому, разрыдалась, закрывая лицо руками...
* * *
Они рядком сидели на сыром стволе поваленного дерева, положив рядом свое чудное оружие, и говорили. Потрясенные сыскари молча слушали, пытаясь из мешанины знакомых и чужих слов понять, что им рассказывают эти странные и страшные дети.
История вырисовывалась жуткая, неправдоподобная, бредовая. И тем ужаснее звучали подробности, тем больше леденили душу откровения ребят.
Попав много лет назад в какой-то иной, невероятный и непонятный мир, они буквально сразу же оказались во власти настоящего беса во плоти.
– Троянда он... – с трудом подбирая забытые русские слова, наперебой вспоминали ребята. – Всех... потащил. Сразу – за Варяжень. Чикал. Торки ломил. Сильно... бил. Рвал. А потом...
А потом оказавшийся не то могучим колдуном со съехавшей крышей, не то маньяком, наделенным нечеловеческими способностями, Троянда начал обучать забитых и сломанных морально ребятишек убивать. Убивать профессионально, жестоко, беспрекословно, лишая жизни всех, на кого укажет.
У видавшего виды Громыко волосы шевелились на голове, когда та самая острозубенькая Наташа-Алиса, потряхивая густыми пшеничными волосами, вспоминала, как Троянда заставлял ее голыми руками душить месячных щенят, выбивая из девочки жалость к пушистым попискивающим живым комочкам.
– Я плакала. Он смеялся. Сидит и смотрит. Если я... не душу, то он... меня... а потом обольет, и кругом... ну, сначала все. И говорит: «Души!»
Троянда обучал и натаскивал ребят больше года. А потом... Потом началась нескончаемая война.
– Мы разбор чинили. Зирки рвали. Вожей тарили. Убивали то есть. Много. Градища агнили. Сжигали. Нас... нас все... живой морью звали. Смертью. Шапали: трояндичи рысут... придут то есть, – все, ложись и морай... ну, умирай. – Игорь Хижняк говорил тихо и глядел сквозь спутанные длинные волосы мимо слушавших его сыскарей.
Из рассказов ребят стало понятно, что каким-то неведомым способом Троянда умудрился навечно оставить их в том возрасте, в котором они попали в его мир. Попутно выяснилось, что время там текло куда быстрее, чем здесь, где с момента исчезновения семерых пионеров из лагеря «Юный геолог» прошло меньше двадцати лет.
О смерти Ани Ефимцевой и Лени Черкасова трояндичи рассказывать отказались. После того, как чары Троянды рухнули, ребятам и так было нелегко вспоминать то, что они пережили.
Первая вылазка в наш мир совершенно не тронула трояндичей. Омороченные своим жутким хозяином, они просто пришли, выполнили очередное задание и вернулись обратно.
– Это... это как за живенью... за водой сходить. Работа – и все, – объяснила Римма-Ния. – Мы не думали... Не могли думать... про другое...
Всего таких ходок было, как и предполагали сыскари, десять. Иногда группа шла через «лазило», как назвал Марат-Субудай окно между мирами, в полном составе. Иногда трояндичи пробирались по одному, встречаясь в условленном месте. В последние два раза, почуяв интерес «людин», они стали прикрывать, маскировать «лазило», собирая с помощью чародейства у трех берез то бардов-каэсэпэшников, то ролевиков.
Костя Егоров и Римма Глазко, оказавшиеся способными к колдовству и обученные Трояндой, набрасывали на будущих жертв «плетунь безудатный» – особый наговор, отгоняющий от человека удачу. Все, с этого момента несчастный оказывался обречен. Чары вмешивались в его судьбу, ломая ее, и вели беднягу туда, где его уже ждали безжалостные трояндичи.
– Но почему вы убивали именно их – тех, кто работал в лагере? – не выдержав, спросил Илья.
– Троянда им... тавро науголил. Выбрал... отметил... Давно, – ответил худенький Костя-Вий. – Он казав... мы морали. Все.
– Ребятки, – Яна оглядела трояндичей полными слез глазами. Илья, обняв девушку за плечи, почувствовал, что ее трясет от всего услышанного. – А родители? Неужели вы никогда не вспоминали о них, не хотели... увидеться? Дома побывать?
Тишина стала ей ответом. Шумел лес. Капала талая вода с ветвей. И почти неслышно на этом фоне прозвучал голосок Наташи Севостьяновой:
– Д-дом?.. Ма-ма?
И тут закричал, сжимая кулаки и запрокинув вверх побелевшее лицо, Костя Егоров. Непонятные слова резали слух, но общий смысл сыскари поняли: мальчик проклял своего хозяина. Проклял самым черным, самым злым, самым тяжким проклятием, на которое только был способен.
И вновь наступила тишина. Нарушил ее Громыко, давно уже порывавшийся спросить:
– Э-э-э, я правильно понимаю – бросил вас этот Троянда? Типа использовал и кинул потом? Так?
– Ну... – согласно нагнул лохматую голову Игорь-Коловрат, – мы ему... врата раскарили... отворили. И он...
– И он пришел сюда, к нам? – догадливо усмехнулся Громыко. – А кто за вами по лесу бегает, исполнителей, так сказать, убирает? Еще один его птенчик?
– Не... – Коловрат стиснул зубы. – То сам он и есть... Троянда. В Валуевой личине...