Старый Гном учуял Митю издали, выбежал навстречу, фыркнул, зыркнул черным глазом, мол, где угощение? Митя катнул к нему яблоко, и ежик принялся тереться о него колючей спиной, норовя насадить на иголки. Наконец, усилия зверька увенчались успехом, и яблоко медленно, вперевалку поплыло на ежовой спине к логову…
Митя обошел дуб, поставил на краю ямки сумку, достал совок и начал прикидывать, с какой стороны лучше подкапываться под корни растения.
Знаменитый титановый совок, Митина гордость, привезенный отцом из Голландии, поблескивал на солнце, готовясь впиться острой кромкой в прелую осеннюю землю…
Глава четвертая
До Солянки Илья и Зава доехали без особых приключений. «Троль» заглох только раз, на набережной, за что был переименован Завой в «девочку мою», после чего тут же завелся и бодренько потарахтел дальше.
– К машинам, как и к женщинам, нужен особый подход! – весело сообщил Илье счастливый обладатель джипа. – И те, и эти любят не тем, чем надо. Одни – ушами, а другие…
– А другие салоном, – хмуро закончил Илья. – Ты лучше скажи, как с нищими говорить. У тебя вроде уже был опыт, когда ты размеры их доходов изучал…
– Ну, Илюха, ты совсем, – Зава лихо подрезал серый «лексус», весело рассмеялся в ответ на невнятный мат, донесшийся из-за приспущенного тонированного стекла, и продолжил: – Сунешь бабуле десятку и все. Разговор, считай, состоялся!
На повороте возле церкви пришлось постоять – снулые, как магазинные карпы, мужики в оранжевых жилетах долбили асфальт, выставив вокруг себя кучу заградительных заборчиков с грозными знаками «проезд воспрещен». Пышущий жаром асфальтоукладчик, каток и еще какая-то дорожная техника стояли поодаль. Проезжая часть от этого сузилась вдвое, и машины еле протискивались в образовавшееся «бутылочное горлышко».
– Две у нас беды, – хохотнул Зава, кивая на неспешных дорожников. – И что характерно: одна все время чинит другую!
Припарковав джип в переулке, друзья двинулись к церковной ограде. У Ильи где-то в глубине души жила надежда, что белая «газель» с битой фарой привезла бригаду бомжей обратно. Надежда не сбылась – на синем ящике сидела теперь толстозадая синемордая тетка неопределенного возраста и, микрофоня початой бутылкой водки, громко вещала, обращаясь к паре пошатывающихся тощих алкашей:
– Да я вас в рот и в нос! Вот и тебя… и тебя! Хрен вам, идите в жопу, ка-а-азлы…
– Договаривались же – по полбутылки… – прохрипел один из ее визави. Второй глухо выматерился и нетвердой походкой послушно пошел прочь. Илью передернуло – вот с такими людьми им сейчас предстояло общаться.
Пока он злился на себя и весь белый свет, Зава бестрепетно подкатил к благообразным старушкам, оккупировавшим церковные ворота и неодобрительно поглядывавшим на нетрезвую валькирию с бутылкой в руках:
– Здрасте, бабушки! Вот вам на хлебушек и на сахарок…
Вадик сунул по десятке двум нищенкам и радостно заулыбался, услышав в ответ на их:
– Спаси бог тебя, сыночек, спаси бог! Дай Господь тебе здоровья, и детишкам твоим, и родителям…
– Нету у меня детишек, молодой еще! – Зава улыбнулся еще шире, поправил очки. – Бабушки, а вы тут давно стоите?
Старушки переглянулись. Одна, пониже и постарше, поджала губы, вторая, в сером платочке, кивнула:
– Давно, сынок. Пятый год, почитай… Как муж мой умер, так и пришлось… Пенсия уж больно малая.
– И вы всех тут знаете, наверное? – принялся развивать успех Зава. Илья, прислушиваясь, курил поодаль, разглядывая золотые купола храма.
– А как же… Всех, всех – и батюшку, и старосту, и помощников… – обрадовалась старушка, решив, что непонятному щедрому очкарику нужна какая-то информация по церковной части.
– Нет, я имел в виду вот из коллег ваших, – Зава кивнул на нищих. – Тут мужичок такой, с золотыми зубами, бомжей на «газели» привозил и увез потом – не знаете, кто такой, откуда?
– Знаем, знаем… – неприятным голосом ответила молчавшая до сих пор вторая старушка и неожиданно твердо закончила: – Да только тебе не скажем!
– А почему, бабушки? – Зава нагнулся к нищенкам, выразительно зашуршал пятидесятирублевкой…
– Ишь ты, шустрый какой! – неодобрительно покачала головой невысокая старушка. – Это у вас теперя все за деньги.
– А мы еще пожить хотим! – неожиданно вмешалась нищенка в сером платке. – Иди, парень, отсюдова. Иди, а то охрану позовем…
– Да что вы… Да вы меня не так поняли… – сладким голосом запел Вадик, выписывая вокруг бабулек танцевальные кренделя. Илья кинул недокуренную сигарету в решетку слива и, шагнув к посуровевшим старушкам, негромко сказал:
– Там, среди бомжей этих, друг наш… вроде. Пропал он, а теперь вот нашелся. Мы проверить хотим.
Бабки обменялись взглядами, помолчали, потом высокая спросила:
– Не из милиции вы, нет?
– Да нет, что вы… Мы вот… ищем… – Вадик все пытался всунуть полтинник кому-нибудь из старушек.
– Ты помолчи, вьюн. И деньгу свою убери… Вот товарищ у тебя – человек серьезный, сразу видно! Кабы не он, ни за что бы не сказала…
Нищенка поправила свой платок и быстро пробормотала скороговоркой:
– Федькой его зовут, но не имя это. По имени-то его вроде бы Сашей называют. Привозит он своих… через два дня на третий, а то и реже. Охране деньги платит…
– А где живут они? Откуда приезжают?
– Про это не знаем мы, – вклинилась вторая старушка. – Неправильные они. Не говорят ни с кем. Сидят и бубнят.
– И водку не пьют! – чуть ли не шепотом объявила нищенка в платке. – Мы их обмороженными зовем. Не в себе они, как есть не в себе…
– Ну, спасибо вам, бабушки! – Зава едва ли не поклонился старушкам.
– Ага, и вам спасибо, – кивнула высокая, вдруг проворно выдернула из Завиных пальцев купюру, сунула в карман и часто закрестилась: – Спаси бог! Спаси бог! Спаси бог…
Илья усмехнулся и потащил задохнувшегося от возмущения Вадика к машине. Главное они выяснили – золотозубый Федька-Саша с бригадой «обмороженных» тут бывает довольно часто.
* * *
– Ну, и куда дальше? – Зава хмуро шагал рядом с Ильей. – Ты там что-то про Солянку говорил? Может, туда смотаемся по-быстрому?
– Давай, – Илья кивнул. – Только сдается мне, что никого мы там не найдем…
«Смотаться по-быстрому» не получилось – на Моховой «троль», влип, словно муха в варенье, в гигантскую пробку, растянувшуюся от моста через Москву-реку до Манежа.
– Зава, слушай… Если честно, ты веришь, что Костя жив? – Илья и сам не понял, как этот мучавший его уже несколько часов вопрос прозвучал в салоне джипа.
Вадик помолчал какое-то время, а потом необычно серьезным голосом ответил:
– Ты знаешь… Если мы не проверим твою догадку, если не отметем все сомнения, ни ты, ни я спать спокойно не сможем. Ведь так?
– Так… – Илья нахмурился. Зава попал в самую точку, словно озвучил его мысли.
Не по-сентябрьски яростное солнце припекало. День клонился к вечеру, в окнах домов, в витринах магазинов и офисов дрожали оранжевые блики, сизый смог повис на проводах. Илье почудилось вдруг, что они с Завой стали персонажами какой-то игры, вроде казаков-разбойников, – идут по стрелочкам, ищут незнамо кого.
Ему вдруг остро захотелось выпить. Чтобы холодная водочка под рассыпчатую картошку и селедку с луком, чтобы разговоры и песни, чтобы ночной поход за добавкой и какое-нибудь приключение у круглосуточного магазинчика…
– Девочка моя, только не закипай! – упрашивал Зава «троллер», в отчаянии глядя на датчик температуры. – Ну пожалуйста, ну что тебе стоит? Продержись еще чуть-чуть, сейчас поедем, сейчас… А, черт!
Он заглушил двигатель, вылез из машины и бросился открывать капот. Вскоре из-под желтой задранной вверх капотины в небо со свистом ударила струя белого пара.
– Все. Приехали. – Зава грустно забрался за руль, включил аварийку и повернулся к Илье: – Ну и как дальше? Пока она остынет, пока то да се – ночь наступит. Может, пешком смотаться, тут двадцать минут ходу?
– Ты-то куда собрался? – уныло спросил Илья. – Не бросать же машину. Сиди, остывай, а я пройдусь.
Вадик решительно замотал головой:
– Не, я тебя не брошу. Давай вместе. Оттолкаем «борова» к обочине и вперед. Смотри, вон просвет как раз…
Пока они вылезали, пока Зава выкручивал руль, просвет в сплошном потоке ползущих с черепашьей скоростью машин закрылся. Пришлось внаглую вклиниваться в ряд автомобилей, упираясь, толкать неповоротливый джип и вяло отбрехиваться в ответ на водительскую ругань, несущуюся отовсюду…
Лишь через полчаса «троллер», наконец, уткнулся колесами в бордюр напротив пустыря на месте разломанной гостиницы «Москва». Зава запер машину, включил сигнализацию, и они двинулись в сторону Китай-города, обливаясь потом и переругиваясь на ходу от полноты чувств.
Самым нищебродским местом на Солянке была старая церковь Всех Святых на Кулишках, смотрящая луковками куполов на Славянскую площадь. Расположенная совсем рядом со входом в длиннющую трубу подземного перехода, из которого можно было попасть на станцию метро «Китай-город», церковь эта, построенная в память о погибших в Куликовской битве воинах, с детства казалась Илье каким-то островком средневековья, осколком древней, допетровской Руси.
Его мама, большой любитель всяких историй про барабашек и полтергейсты, рассказывала, что тут при царе Алексее Михайловиче в 1666, дьявольском году происходили странные и страшные события. Завелся в богадельне при церкви невидимый говорящий дух, который избивал прихожан и даже священников, жутким голосом вещал какие-то апокалипсические пророчества, и только преподобный старец Илларион из Флорищевой пустыни молитвами своими сумел изгнать демона. Тогда и появилась в русском языке поговорка: «К черту на Куличики».
Эти самые Куличики встретили друзей гомоном и людской многоголосицей. У выхода из метро торговки нахваливали свои пирожки, мороженое и газеты. Чуть поодаль громко, в малороссийском стиле, ссорились между собой продавщицы семечек и вареной кукурузы. Сновали туда-сюда распаренные по случаю необычайной для сентября жары москвичи и гости столицы.
Нищих Илья заметил только на церковном крылечке – несколько невзрачных старушек с протянутыми руками и обреченно склоненными головами никак не походили на бригаду золотозубого.
Обойдя все окрестности, прогулявшись по Солянскому проезду до спортивного магазина и обратно, они остановились у столба с большой буквой «М» наверху.
– Ну, все? – Зава широко обвел рукой людскую толчею. – На Солянке – и несолоно хлебавши…
– Предчувствие у меня… – хмуро сказал Илья. – Хреновое такое предчувствие. Как будто мы пропустили что-то. Может, еще разок прошвырнемся? Посмо…
Договорить он не успел, оборвав себя на половине фразы, и молча развернул Вадима – смотри, мол.
Прямо к ним, беззаботно попыхивая синеватым сигаретным дымком, легкой походкой отпускника направлялся не кто иной, как золотозубый Федька-Саша. Бутылка пива в руке, печатка на волосатом пальце поблескивает на солнце, кожаная жилетка обтягивает небольшой животик…
– Э-э-э… Простите, вы ведь – Александр? – придумывать что-то было поздно, и Илья попросту притормозил собравшегося нырнуть в переход золотозубого.
– Не-е-е! – весело помотал тот головой, даже не взглянув на Илью. – Ты ошибся, братан.
– У нас к вам дело, – нисколько не смутился Илья. – Видите ли, наш друг… Он пропал… А сегодня я вроде бы его видел… На Парке Культуры, у церкви. Вы его вместе с другими в машину посадили и увезли…
Федька-Саша мгновенно перестал улыбаться, резко повернулся к напряженно застывавшему Илье, быстро ощупал взглядом его лицо, потом – Вадика, циркнул слюной на парапет подземного перехода:
– Ты уверен?
Илья, у которого после взгляда золотозубого появилось сильное желание умыться, молча кивнул, а Зава негромко добавил:
– Он – одноклассник наш, вместе росли. Константин Житягин. Вы его знаете?
Обладатель кожаной жилетки и печатки поставил бутылку с пивом на заляпанный гранит парапета, сунул в горлышко недокуренную сигарету, улыбнулся, цокнул языком:
– Хэ! Бывает же… Вот радость родственникам! А то, понимаешь, государству они не нужны, никому не нужны, только мы их содержим, заботимся, только наш Фонд… Пошли, парни, у нас тут общага рядом. Там своего Костю и увидите. Пошли, пошли! Вот повезло-то, а? Бывает же…
Не переставая говорить, Федька-Саша потащил их куда-то во дворы слева от церкви. «Надо же – и триста лет назад тут была богадельня, и сейчас…», – подумал почему-то Илья, входя следом за золотозубым в мрачный узкий дворик, над которым нависал, словно Голиаф над Давидом, исполинских размеров серый домина.
– Вот туточки мы и живем… Тут общежитие нашего Фонда милосердия и заботы, ФМЗ сокращенно. Вот сюда проходите… – частил цыганистый, открывая обшарпанную дверь на торце двухэтажной пристройки.
Дальше они шли темными коридорами, наполненными запахом протухших овощей, который в свете тусклых редких лампочек, казалось, материализовался в виде пыльных тенет под желтым потолком. Где-то за стеной бубнили неразличимые басовитые голоса. Пару раз им навстречу попадались крикливые стайки разномастных ребятишек, явно беспризорнического вида и поведения.
В какой-то момент Илье показалось, что стены коридора странно поплыли, а все прямые линии, очерчивающие углы, пол и потолок, начали расслаиваться, множиться, дробиться… Он тряхнул головой, несколько раз зажмурился, и наваждение исчезло. Правда, неожиданно наступила подозрительная тишина, басовитые голоса и городской шум утихли, и даже звуки шагов теперь слышались, как сквозь беруши.
Наконец, Федька-Саша открыл железную дверь и завел Илью и Заву в крохотную комнатку – стол, стул, засаленный диван и занавешенное окно.
– Ща, погодьте, я приведу… – невнятно сказал провожатый и канул за дверью.
– Да-а, ну и дыра… – протянул Зава, брезгливо присматриваясь к дивану. – Ты знаешь… По-моему, по дивану кто-то ползает…
– А ты что хотел увидеть? Апартаменты класса люкс? – Илья достал сигареты, поискал глазами пепельницу, но не нашел и спрятал пачку обратно в карман.
– Ну, люкс – не люкс, а все же…
– Да радоваться надо, что Рама сюда попал, в этот Фонд. Тут он хоть одет-обут, накормлен и ночует под крышей. А что попрошайничать заставляют – по-любому это лучше, чем кувалдой на морозе махать. Слышал же, что этот жук говорил: «Их, беспамятных, в больнице держат месяца два-три, вдруг родственнички объявятся, а потом – за ворота. Бюджет у нашей медицины нынче мизерный…»
– А ты верь ему больше, – Зава прошелся по комнате, выдвинул стул на середину, присел на краешек. – Так он тебе и расскажет, сколько они, цыганские морды, врачам заплатили, чтобы больных по папертям гонять. Ну ничего, сейчас Костю заберем, помоем, переоденем и – к родителям. Надо только их подготовить как-то…
– Само собой… – Илья кивнул, снова достал сигареты и шагнул к окну, намереваясь покурить в форточку. – Вера Семеновна на сердце жаловалась… Ё-пэ-рэ-сэ-тэ! Гляди, что ЭТО?!
За отодвинутой Ильей занавеской действительно обнаружилось самое заурядное окошко с форточкой и здоровенным алоэ в жестяной банке в углу подоконника. Но вот за окошком…
За окошком вместо замусоренного московского дворика друзья увидели унылую равнину, поросшую чахлыми кривоватыми деревцами. Повсюду, отражая серое небо, свинцовыми лужицами тускло поблескивала вода. И самое главное – у далекого, не меньше трех-четырех километров, горизонта виднелось странное, полуразрушенное строение, напоминавшее развалины готического собора…
– Эт. Эт-то… Эт-того не м-м-может быть! Мы ж в М-м-москве… – заикаясь, деревянным голосом сказал Вадик. – Эт-то г-г-голог-г-рмм-м-ма какая-то, да?
– Какая, на хрен, голограмма! – Илья стиснул зубы. – Бля, так и знал, что все муйней закончится…
Он протянул руку, намереваясь все же открыть форточку, чтобы поглядеть на жутковатый пейзаж с руиной не через стекло, но тут произошло настолько пугающее событие, что Илье стало не до форточки.
Зазубренные листья обычного, хотя и удивительно большого алоэ вдруг хищно зашевелились, а затем принялись расти и удлиняться. По-осьминожьи хватаясь за подоконник, алоэ начало ползти, подтягивая за собой банку с землей. Ожившее растение быстро приближалось к стоявшему сбоку Илье.
– Ма-а-ать моя женщина!! – заполошным басом крикнул он, шарахнувшись в сторону. Зава, вытаращив глаза, громко застучал зубами, намертво вцепившись побелевшими пальцами в край стола.
Алоэ рывком сдернуло себя с подоконника, перекинув банку, в которой росло, на стол. Черная земля просыпалась на грязную столешницу, жестяная банка со стуком волочилась следом за шевелящимися зелеными щупальцами.
Друзья, хватаясь друг за друга, бросились к двери, но она неожиданно оказалась запертой.
– А-а-а-а! Откройте! На помощь! – истошно заорал Вадик, барабаня кулаками по черному кожзаму.
Алоэ тем временем продолжало расти. На концах зеленых листьев-щупалец Илья ясно разглядел острые загнутые когти, а у основания каждого щупальца появилось по крохотной зубастой пасти, издававшей противный шипящий звук.
– Илюха! – плачущим голосом обратился к другу Зава. – Оно ж нас сожрет сейчас… Сделай что-нибудь!!
Зеленые когтистые плети со свистом рассекали воздух. Монстр шипел и все ближе подбирался к двуногой пище.
Илья судорожно вдохнул, крепко стиснул зубы, вытащил из кармана перочинный ножик – обыкновенную китайскую подделку под «викторинайф» – и рванулся вперед. Проскользнув под щупальцами, он ухватился левой рукой за стебель алоэ у самого его основания и принялся кромсать ножом неожиданно упругую плоть взбесившегося растения.
Тут, словно бы опомнившись, зеленый осьминог вцепился в Илью всеми своими щупальцами. Сотни острых шипов вонзились в кожу, кривые когти в лохмотья изодрали одежду и принялись терзать его тело. Илья заорал от дикой боли, лихорадочно перепиливая стебель. На руки ему текла странная голубоватая жижа, которая тут же смешивалась с его собственной кровью, обильно сочащейся из множества порезов и царапин.
Зава, опомнившись, схватил стул и обрушил его на сплетение шевелящихся листьев. Монстр зашипел, часть плетей ухватилась за стул, легко вырвала его и отшвырнула за диван. Зава оказался тут же оплетен когтистыми щупальцами. Он вскрикнул и не нашел ничего лучше, как вцепиться зубами в мясистую шевелящуюся плеть, обвившую его руку.
В комнате теперь стоял страшный шум – орал благим матом Илья, по волокнам раздирая погнувшимся лезвием ножа стебель растения-убийцы, вопил что-то нечленораздельное Зава, от змеиного шипения зеленого чудовища закладывало уши…
– Е-е-есть! – выдохнул Илья, с силой отшвырнул банку с шевелящимся черенком алоэ, ухватился за перерезанный стебель, из которого хлестала синяя жижа, и резко дернул.
Шипение перешло в отчаянный визг. Щупальца, бросив своих жертв, вдруг свернулись в колючие клубки, а потом обвисли, усохли, быстро уменьшаясь в размерах.
– Аа-а-а… Сдохло оно! Сдохло, поганка! – торжествующе закричал Вадик, зажимая ладонью кровоточащее лицо.
– Н-н-н-на, с-сука! – Илья со всей злостью, на которую был способен, хлестнул многохвостой плетью, зажатой в руке, по столу. Взметнулись синие брызги, визг оборвался. То, что еще несколько секунд назад было жутким чудовищем, вновь превратилось в самое заурядное алоэ, правда с изломанными листьями и перерезанным у корня стеблем.
– Ты как? – спросил Илья, брезгливо отшвыривая растение в угол.
– Да я-то ничего, а вот ты… Ты ж весь в кровище!
– Херня, царапины. Только бы эта дрянь не оказалась ядовитой…
– Илюха… А как… Ну, вообще, как такое может быть? – ошарашенный Зава подошел к другу, протянул ему носовой платок – стереть кровь с лица.
Илья пожал плечами и молча принялся оттирать щеки от подсыхающих кровавых пятен. Неожиданно дверь у них за спиной распахнулась. Зава бросился за валяющимся в углу стулом, Илья выставил вперед нож, отступая в сторону…
В дверном проеме стояли два невысоких человека в камуфляжной форме без знаков различия и нашивок. Низкие лбы, бритые головы, глубоко посаженные свиные глазки… В руках эти похожие на близнецов бойцы сжимали куски арматуры.
– Зава, вперед не лезь! Стулом прикрывайся! – крикнул Илья, лихорадочно соображая, чем отбиваться от новых врагов. Времени на размышления было мало – камуфлированные близнецы устремились в атаку.
Арматурина в руке ближайшего к Илье бойца со свистом рассекла воздух и на излете проломила в столешнице здоровенную дыру. Илья увернулся чудом и тут же понял: если они бьют с такой силой, значит, пришли не бить, а убивать…
Крак! Под ударами второго камуфляжника стул в руках Завы разломился надвое. Вадик, неумело отмахиваясь оставшейся у него в руках спинкой, прижался спиной к стене возле окна…
«Окно! – словно обожгло Илью. – Это наш единственный шанс!»
Отбросив бесполезный ножик, он толкнул стол навстречу своему противнику, подхватил тяжелую банку, в которой среди смешанной с землей жижи еще слабо шевелился стебель алоэ, и с силой швырнул ее в окно.
Вместо ожидаемого треска рамы и звона выбитых стекол раздался странный лопающийся звук, как будто бы окно оказалось из полиэтилена, и в ту же секунду Илья с изумлением увидел на месте болотистой пустоши заваленные мусором задворки, бурую стену из выщербленного кирпича и остов раздолбанной легковушки. Ни рамы, ни стекол не было и в помине – оконный проем представлял собой обыкновенную прямоугольную дыру в стене.
– Зава, беги!! – Илья кинулся ко второму бойцу, по-американски толкнул его плечом в живот, и они вместе рухнули на грязный, заляпанный синей жижей пол.
Придавив камуфляжника своим весом, Илья приказал себе забыть про второго и принялся выкручивать арматурину из клешнястых рук. Спустя секунду он понял, что с таким же успехом можно отнимать медный меч у Минина и Пожарского.
Тогда Илья нанес своему противнику коварный удар локтем в глаз, вскочил, ногой со всей дури пнул второго, уже занесшего арматурину, в пах и повернулся к окну. Оттуда неожиданно появился лихорадочно стаскивающий с лица очки Зава, которому полагалось сейчас мчаться прочь со всех ног и голосить, на ходу набирая «02» на мобильнике. По выпученным глазам друга Илья понял, что так просто убежать им не удастся.
Со двора донесся разноголосый мат и крики.
– Илюха, там… – Зава не успел договорить, набежавшие сбоку люди сбили его с ног.
– Аа-а-а!! Ну держись, уроды! – Илья подхватил арматурину, выпавшую из рук второго бойца, и очертя голову полез в оконный проем, где невесть откуда взявшаяся толпа крепких мужичков, чернявых теток и расхристанных детей била Заву смертным боем.
Перед глазами на мгновение возникло видение из той жизни: горы, глинобитные стены и похожая орущая толпа, остервенело рвущая на части уже мертвое тело в окровавленной тельняшке. Илья скрипнул зубами и, не раздумывая, вытянул ближайшего черноголового мужика арматурой по спине. Тот упал, завопил что-то, и тут на Илью накинулись со всех сторон. Он отмахивался, нанося удары, и все старался пробиться к Заве, поскольку понимал – у неопытного социолога выйти из такой драки без серьезных увечий нет никаких шансов.
В какой-то момент Илье почти удалось разглядеть Заву, вжавшегося в кирпичную стену и вяло водящего руками, но в ту же секунду ему на голову словно рухнула стена, и в глазах у Ильи все померкло…
* * *
– Интележно, ежли выжитый жуб вжтавить облатно, плилажтет?
Илья пошевелился и застонал – тело отозвалось резкой болью, а в голове как будто ударили колокола. Он с трудом приоткрыл один глаз – второй заплыл и ничего не видел – и огляделся.
Над ним, совсем рядом, виднелся обитый знакомым ковролином потолок, а через спинку сиденья к Илье нагнулась жуткая сине-красная рожа, которая прошамкала огромными кровоточащими губами:
– Живой? Жейжаж поедем…
– Зава… – прошептал Илья и не узнал своего голоса. – Что… Как мы…
– Потом… – махнул рукой Зава. – Ожки вот я потелял… Плохо.
«Троллер» затарахтел, завелся и двинулся вперед…
В травмпункте на Петровке лысый усталый врач быстро обработал им раны, сделал инъекции обезболивающего и противостолбнячной сыворотки. Осмотрев и общупав Илью, он покачал головой и отправил его в сопровождении медсестры на рентген.
Заклеенный пластырями и изрисованный зеленкой Зава сидел в углу кабинета на клеенчатой кушетке и все крутил в пальцах свой зуб, сокрушенно качая головой. Как он умудрился подобрать его в такой заварухе, для Ильи так и осталось тайной.
– Побои фиксировать будем? – поинтересовался врач, открывая журнал.
– Нет. Не надо. Мы жами виноваты – окажалиж не в том межте не в то влемя… – Вадик со вздохом положил зуб в карман и, в свою очередь, спросил:
– Жкажите, а жывает, жаллюжинажии у двоиж жражу?
– Галлюцинации у двоих? Без алкоголя, наркотиков и других препаратов? – лысый эскулап задумался. – Хм… Если только газы… Или гипноз. Нет, в моей практике коллективных галлюцинаций у трезвых людей я не припомню.
– Вот и я о жом же… – кивнул Зава.
Переломов у Ильи, слава богу, не обнаружилось, но множественные ушибы, сотрясение мозга и здоровенная гематома на затылке – это тоже не ишак чихнул, и врач выписал направление на госпитализацию.
– На вашем месте я бы все же обратился в милицию, – сказал он напоследок.
– Вот когда окажешься… на нашем месте… – невежливо прохрипел в ответ Илья, и друзья покинули травмпункт.
– Ну жто, в жольнижу? – спросил Зава, заводя «троля». Илья полуприлег на заднее сиденье – сидеть он не мог, бока болели неимоверно – и ответил:
– Погоди пока… Ты мне лучше расскажи… Ох… Ты расскажи, как мы… ну, выпутались…
– Я и жам не жнаю… – Вадик осторожно потрогал распухший нос. – Когжа жебя по голове ужалил, я на них… плыгнул… И вдлуг – жах-жах, и мы уже в длугом дволе, и воклуг – жигане, жомжы какие-то… Тежя жлажу ногами жинать жтали, а я еще жегал от них… А пожом вже лажбежались вжлуг…
– Ладно, после обсудим. Куда мы сейчас? Мои нас точно в больничку отправят, мать и слушать ничего не будет. Так что поехали к тебе. Думать надо… – прохрипел Илья и откинулся на сиденье. Перед глазами у него стояли жуткие картины – готический пейзаж за окном московского дома, ожившее алоэ, похожие на биороботов из фантастического фильма громилы с арматурой в нечеловечески сильных руках и озверевшая толпа, готовая до смерти затоптать первых встречных…
* * *
Отец Вадика Завадского принадлежал к той редкой категории мужчин, которая искренне огорчалась неуспехам своих отпрысков на хулиганском поприще.
«Если боишься дать в морду – какой же ты после этого мужик?» – не раз гремел в квартире Завадских голос Бориса Сергеевича, когда сын приходил домой с фингалом и весь в слезах. Правда, воспитать из Завы второго Брюса Ли отцу так и не удалось, но и рохлей, постоянно подставляющим всем желающим свои многочисленные щеки, Вадим быть перестал.
Так или иначе, но к боевым отметинам на лице сына в семье Завадских относились спокойно, в отличие от семейства Приваловых, где любая Костина царапина доводила его мать до истерики.
Но когда Зава и Илья ввалились в прихожую, открывший им дверь Борис Сергеевич выронил газету и закричал каким-то фазаньим голосом:
– Варя! Ва-аря! Аптечку сюда, быстро!
Естественно, еще по дороге друзья договорились родителей в историю с Костей, ожившим алоэ и камуфлированными бойцами не посвящать. Наскоро придуманная байка про заступничество за честь некой блондинки, которой грязно домогались гастарбайтеры с Западной Украины, старших Завадских вполне удовлетворила.
Вадима и Илью по второму кругу обработали всевозможными антисептиками, мазями и пластырями, после чего Зава гордо продемонстрировал родителям выбитый зуб, и Варвара Олеговна, вся в слезах, бросилась звонить знакомым стоматологам.
– Сейчас всем нам самое то – релакснуть грамм по двести, – словно подслушав мысли Ильи, сказал Борис Сергеевич. Он подошел к старинному буфету, открыл дверцу, и спустя несколько секунд на журнальном столике у дивана уже красовался самый гениальный из всех натюрмортов: пузатенький графинчик, благородно скрывавший свое содержимое за изысканной гравировкой, блюдце с нарезанным лимоном и несколько серебряных рюмок.
– Боря, ты с ума сошел! – всплеснула появившаяся в дверях Варвара Олеговна. – У мальчишек и так стресс, а ты еще и…
– Мам, ты ижи, я жыжтло… – деловито потер руки Зава, направляясь к столику, но Варвара Олеговна была непреклонна:
– Вот тебе феназепамчик, и никаких разговоров! Тебе же сейчас наркоз, возможно, предстоит. Марта Генриховна сказала, что если каналы не травмированы, возможно вживление. Все, поехали, поехали…
В итоге Вадим с матерью уехали спасать зуб, а Илья с Борисом Сергеевичем расположились в большой комнате квартиры Завадских – релаксировать и общаться.
В графинчике оказался весьма неплохой коньяк, и Илья, после первой скривившись от жжения в разбитых губах, через несколько минут почувствовал себя намного лучше.
Само собой, вначале разговор пошел все больше на боевые темы. Борис Сергеевич еще раз дотошно выспросил подробности мифического боя, искренне посетовал, что его там не было.
Выпили по второй. Завадский-старший сам вспомнил пару «веселеньких», как он выразился, эпизодов. Илья подкинул несколько своих, еще школьных случаев. В животе у него ровно и мощно разгорелась коньячная форсунка, и умиротворяющее тепло разливалось теперь по всему телу, вытесняя боль и отгоняя тревогу.
Разговор от воспоминаний о драках и мордобоях плавно перетек к войне и межгосударственным конфликтам. Правда, Илья после армии на военные темы предпочитал вообще не говорить, поэтому на все попытки Бориса Сергеевича втянуть его в увлекательное ругание военной экспансии США ответил своим любимым анекдотом: «Чем различаются две страны – США и Афганистан? Одно – дикое, варварское, террористическое государство, управляемое шайкой агрессивных малообразованных людей и населенное кровожадными инфантилами с полным отсутствием морали, готовое убивать людей в любой точке земного шара лишь за то, что их мнение незначительно отличается от принятого у них… А другое – небольшая горная страна в Центральной Азии».
Посмеялись, выпили. В итоге, когда уровень коньяка в графине опустился «ниже пояса», «в центре внимания высоких выпивающих сторон» (опять же выражение Бориса Сергеевича) остались лишь история и политика, из внутренней быстро ставшая внешней. Что и говорить, Гондурас по-прежнему беспокоил россиян ничуть не меньше, чем новые законы, принятые Думой, и Илья с Борисом Сергеевичем не были тут исключением.
Завадский-старший, имевший свою собственную точку зрения на все происходящие в стране и мире события, вещал не хуже мастистого политолога.
– Илья, тебе никогда не бросались в глаза некоторые странности развития европейской, ну и нашей, русской цивилизации?
– Какие, Борис Сергеевич?
– Понимаешь, существуют некие исторические законы, главный из которых, говоря простым языком, звучит так: «Всему свое время». И в древнем мире, и в античные времена, и в темные века раннего средневековья все так и шло… поступательно, не спеша, шаг за шагом. И вдруг, словно кто-то, очень могущественный, очень умный и очень хитрый, вмешался, перемешал карты, а потом раздал их не просто по новой, а по-своему.
– Вы что имеете в виду?
– Несколько моментов, но моментов очень важных. Во-первых, порох и изменение всей военной доктрины европейцев. Ты знаешь, что пороховые смеси были известны в Европе еще во времена Юлия Цезаря? Однако никто не принялся лить пушки и фузеи или, на худой конец, делать пороховые ракеты…
– Но порох же китайцы изобрели…
– Ну что ты, Илья! Умный же парень, а повторяешь замшелые мифы. Изобрели, как ты говоришь, порох, я так думаю, сразу в нескольких странах, и было это очень давно, задолго до рождения Христа. Но одно дело – изготовить щепотку взрывающегося порошка, и совсем другое – наладить производство этого порошка в объемах, достаточных для ведения боя хотя бы одной батареей из пяти орудий. Понимаешь?
Илья кивнул. Он действительно начал понимать, что ему хочет сказать Борис Сергеевич.
– Для производства нескольких тонн пороха нужен не просто гениальный химик-самоучка, нет, нужен настоящий пороховой заводик, – продолжил свою мысль Завадский-старший. – И даже в том же пресловутом Китае, где государственное администрирование было всегда на гораздо более высоком уровне, чем в Европе, и где селитру производила сама природа, пороховых заводов не было, и порох для ракет, бамбуковых трещоток и зарядов, годных для подрыва вражеских укреплений, изготавливали умельцы-одиночки.
– А в Европе…
– А в Европе раз – и массовое производство! И едва только пороховое, огнестрельное оружие стало массовым, появляется второй фактор. Назовем его новым сознанием, или, если угодно, новым мышлением. Не улыбайся, Горбачев тут ни при чем. Европа долгие века была исключительно католическим регионом, всякое инакомыслие подавлялось весьма жестоко, достаточно вспомнить альбигойские войны. Католицизм въелся в души, вошел в сознание, изменил менталитет всех европейских народов. И вдруг – трах-бах – гуситские войны, Реформация, Лютер, кальвинизм, протестантство. Как будто бы кто-то, оставаясь за кулисами, подсунул актерам на сцене другой текст. И родилась новая реальность, новый менталитет, который проявил себя ярче всего на удаленных от континентальной Европы территориях – в Англии и Северной Америке.
– Ага, – кивнул Илья. – Эксперимент типа. Люди с новым, как вы сказали, мышлением в противовес мышлению традиционному, католическому. Интересно, но бездоказательно. В школьных учебниках подробно изложены все предпосылки возникновения протестантизма…
– Ай, при чем тут школьные учебники? Это же было только «во-вторых»!
– А есть и в-третьих?
– Конечно! «В-третьих» логически вытекает из «во-первых» и «во-вторых» – вооруженные огнестрельным оружием и новой идеологией носители протестантского мышления переворачивают весь ход мировой истории. Возникает новый общественный строй…
– Капитализм?
– Ты прямо схватываешь на лету. Конечно. Вот смотри – неуклюжий рабовладельческий строй просуществовал тем не менее долгие-долгие тысячелетия. Гораздо более эффективный в экономическом плане феодализм – всего около тысячи лет и был сметен возникшим, как чертик из табакерки, капитализмом. Не везде, конечно, а только в самых развитых странах. Некий «кто-то» словно бы подстегнул историю, открыл шкатулку Пандоры, и на человечество посыпались дары, которые оно с трудом успевало ловить. Развитие европейской цивилизации от последовательного перешло в скачкообразный режим. И мне кажется, я понял, для чего это было нужно нашему «кому-то»…
– Ну и для чего? – Илья заинтересованно посмотрел на Бориса Сергеевича.
– Дело в том, что феодалы, аристократы, все эти герцоги и графы – мало и плохо управляемые люди. Они – лидеры, правители, каждый сам себе на уме, каждый в своей вотчине воротит то, что хочет. Консолидировать их – занятие практически безнадежное. Феодал, опираясь на своих вассалов и подданных, не нуждается ни в покровителях, ни в союзниках. Иное дело – капиталист, буржуй, если использовать большевистскую терминологию. Тут на первый план выходит не грубая сила, а дипломатия, искусство ведения переговоров, искусство договариваться, гибкость и хитрость…
– И, создав при помощи новых военных технологий и нового мышления в Европе капиталистическое общество, этот ваш некий «кто-то» начал им управлять «из-за кулис», да? – Илья оживился еще больше. Теория Вадимова отца его заинтересовала, и он уже улавливал, куда дальше помчится ретивая мысль Бориса Сергеевича.
– Именно! Маргинальные политиканы всех мастей, вопящие о «мировой закулисе» и всемирном заговоре, не так уж далеки от истины, но только они не могут отвлечься от конкретной исторической ситуации. Идем дальше. Подчинив себе Европу и Америку, наш «кто-то» начинает распространять свою экспансию окрест. Под боком у него – огромная страна с чуждым протестантскому менталитетом и вовсе не собирающаяся переходить на капиталистические рельсы…
– Россия? – Илья усмехнулся.
– Конечно! И наш «кто-то» сперва совершает диверсию – пытается привлечь на свою сторону законного монарха…
– Это какого?
– Ну Петра, конечно же!
– Ага… А когда не получилось…
– А когда не получилось, натравливает на нас самую боеспособную армию Европы той поры – шведскую! – Борис Сергеевич торжествующе сверкнул глазами, налил Илье и себе коньяка, поднял серебряную рюмку. – Будем здоровы!
Илья выпил и вдруг хлопнул в ладоши:
– О! Я понял! И Наполеон – это тоже попытка подчинить нас, ведь феодализм-то в России существовал до… М-м-м…
– До 1861 года. Но это еще не все! Едва только Российская империя перешла на капиталистические рельсы и, кстати говоря, стала весьма управляемой, в экономическом по крайней мере плане, как следует новый «трах-бах». И вот тут в моей теории до сих пор нет ясности… То ли оно само так произошло, стихийно – коллективное бессознательное сработало, то ли у нас тоже есть свой «кто-то», который в контрах с европейским «кем-то»…
– Вы про революцию?
– Да. Что такое социализм по-русски? Это – феодализм с человеческим лицом… Нет, подожди, не протестуй! На начальном этапе, конечно, большевизм пролил столько крови, что мало никому не показалось… Но! Так хорошо, как жил простой народ в семидесятые годы прошлого века, у нас в стране люди не жили никогда. Вообще никогда, понимаешь?
– Да ну, врете вы все, Борис Сергеевич… – Илья улыбнулся. – Этот же был, как его… О, застой, вспомнил. Диссиденты там всякие, железный занавес, угнетение свободы слова…
– Какая свобода слова? Илья, не ерунди! Пойми – для любого государства хорош лишь тот строй, при котором нормально живется большинству граждан этого государства. А мы в семидесятых – начале восьмидесятых хорошо жили. Деликатесов, возможно, и не хватало, но, во-первых, не деликатесом единым, а во-вторых, в коопторговских магазинах всегда можно было купить все. Да не в этом дело, изысканная жратва – это вообще фетиш какой-то стал… Важно другое – тогда нищих не было. И голодных. Совсем. Каждый – пенсионер, инженер, уборщица, художник, токарь, строитель, механизатор, каждый, повторю, имел крышу над головой, зарплату, на которую мог прокормить себя и семью, его дети ходили в детсады и школы, бесплатно, заметь, и в вузы тоже поступали бесплатно, и в пионерские лагеря ездили, и в кружки и секции ходили… Э-эх… Сейчас в это и поверить-то трудно. Беспризорников – не было! Бандитов – не было! Хулиганье – да, было, но это…
– Ну прямо идеальное общество, страна Утопия… – опять усмехнулся Илья.
– Да нет, конечно, далеко не идеальное. Проблем хватало… – Борис Сергеевич грустно покачал головой. – Однако были стабильность, высокая рождаемость и счастливое детство у ребятишек. Что еще надо? Свободы выйти на Красную площадь и громко проорать в сторону Кремля: «Вы все козлы!»? Хм… А нормальному человеку это вообще-то зачем?.. Ну, да бог с ней, со страной, которой не было…
– Как вы сказали? – Илья удивился. – «Страна, которой не было»?
– Да. По моей теории вмешательства «кого-то» в мировую историю, СССР не должен был появиться вообще. Ну, собственно, «кто-то» победил – Союза не стало, словно и вовсе не было. Теперь мы – часть владений «кого-то», или, скорее, задний двор этих владений, и делает он тут все, что захочет. Спор физиков и лириков закончен. Победили циники…
– А как же правительство, президент? – обескураженно спросил Илья.
– А, брось, Илюша. Это все, как, впрочем, и везде – лишь внешние атрибуты…
– Да кто же он такой, этот «кто-то»? – взорвался наконец подогретый коньячными парами Илья. – Дьявол? Инопланетный разум? Секта гениев?
– Вот и мне хотелось бы это узнать… – задумчиво протянул Борис Сергеевич. И помолчав, добавил: – Право выбора есть у каждого. А если кто-то этим правом воспользоваться не хочет, тут же найдутся те, кто выберет за него.
Увлекательная беседа неожиданно прервалась: Илья еще кипятился, желая продолжить рассуждения, но старший Завадский вдруг ушел в себя и замолчал.
А тут еще, как по заказу, по телевизору началась аналитическая программа, в которой «счастливые люди великой страны» наперебой хвалили последние решения правительства, на словах вроде бы направленные на улучшение жизни народа, а на деле…
– Ну вот же, вот! Дожили, у нас уже, как у Оруэлла: «Норма выдачи шоколада увеличена с трех граммов до двух!» – саркастически усмехнулся Борис Сергеевич, снял со стены гитару, потенькал струнами, настраивая, и пропел:
Окрестности в пожареПылают за окном.Король наш старый ГарриПодвинулся умом.На нивах опаленныхЗерна не соберешь – Летят отряды конных,Вытаптывая рожь.
– Это вы про кого? – поинтересовался Илья, поудобнее устраиваясь на диване. Бока у него все же побаливали, даже сквозь коньячную анестезию.
– Про одного английского короля, – снова усмехнулся отец Вадима. – Он, как говорится, уже умер… давно…
– А дальше там как?
– А дальше там так:
К чему страдать – трудиться, —Все пущено на слом.Не дай вам бог родитьсяПри Генрихе Шестом!Чье над полками знамя?За что ведется торг?Кто править будет нами —Ланкастер или Йорк?Какого нам вельможиНи прочат короля,Для нас одно и то же —Неволя и петля.Милорд наш веселится,Да мало толку в том.Не дай вам бог родитьсяПри Генрихе Шестом!
Борис Сергеевич прижал струны рукой и замолчал, задумавшись…
Илья пошевелился, устраивая ноющую руку поудобнее, и снова спросил:
– А чье это?
– А? Что? А… Это – Городницкий, «Песня крестьян». Удивительно актуальные для начала XXI века стихи, не правда ли?..
Повсюду запах гари,Покинуты дома.Король наш старый ГарриСовсем сошел с ума.Не даст тебе СоздательДожить до старых лет, —Бросай соху, приятель,Берись за арбалет!Стрела летит, как птица,Повсюду лязг и стон…Не дай вам бог родитьсяПри Генрихе Шестом!
– Бросай соху, приятель, берись за арбалет… – прошептал Илья, и внутри у него все похолодело от неприятного предчувствия…
* * *
Когда Варвара Олеговна и Зава вернулись, их взорам предстала такая картина: на диване крепким сном спал Илья, а Борис Сергеевич тихонько мурлыкал что-то, склонившись в кресле над гитарой.
Вадим, задрав губу и продемонстрировав отцу заново обретенный зуб, подхватил графин – но, увы, вожделенного плеска не услышал.
– Ну вы… Гады!.. – прошипел Зава, выразительно вращая глазами.
– Иди, иди… – так же шепотом ответил ему отец. – Ты феназепам пил, тебе нельзя.
– Да ничего я не пил, я его… ее… таблетку, короче, на лестнице выкинул. Что я, ненормальный – таблетками травиться, когда тут коньяк… Был…
И огорченный Вадик убрел на кухню – пить чай с вареньем и в пятый раз рассказывать матери про сегодняшние приключения. Причем, если бы Варвара Олеговна и Борис Сергеевич вздумали сравнить рассказы двух бойцов, они были бы невероятно удивлены их несостыковками…
Глава пятая
В кабинете, заперев дверь и дав дежурному указание никого не пускать, Громыко положил перед собой извлеченное из файл-папки письмо, написанное мелким, убористым почерком, – четкие ровные строки, бисеринки букв – и углубился в чтение:
«Здравствуйте, глубокоуважаемый Геннадий Иннокентьевич! Пишет вам, во исполнение давнего обещания, раб Божий Петр.
Спешу сообщить вам, что мне удалось получить доступ в известный вам архив, и в результате кропотливой работы я обнаружил удивительные документы, проливающие свет на многие доселе неизвестные никому, в том числе и вам, факты.
Прежде чем приступить к краткому их изложению, не могу не восхититься вашей способностью к предвидению. Практически все ваши гипотезы так или иначе подтвердились.
Теперь о главном: в архиве я нашел целый ряд документов, объединенных общей темой. Работы по этой теме велись одним из подразделений «Ананэрбе» и попали в Россию вместе с остальным архивом этой организации после Второй мировой войны.
Во-первых, мое внимание привлек к себе более поздний список некоего путевого дневника, который я частично перевел на русский язык. Это – записки какого-то безвестного монаха, по-видимому состоявшего в исчезнувшем еще в эпоху Крестовых походов Ордене Святого Лазаря…
Монах, имя которого, как я писал выше, неизвестно, приблизительно в IX веке предпринял путешествие на Восток, скорее всего в район нынешнего Ирана, где и встречался с каким-то Старцем (в дневнике он так и значится, с большой буквы – Старец).
Старец, по-видимому, – иерарх местной религии, рассказал монаху, что еще в допотопные времена на Земле существовала могучая цивилизация, владевшая всем миром.
«Они были подобны богам и заменили богов силой своей». Центром этой цивилизации, по всей видимости, являлся некий континент или остров, находившийся где-то «посредине бескрайнего моря на Юго-Востоке». Учитывая, что Старец жил в Центральной Азии, можно предположить, что речь идет не об Атлантиде, а, скорее, о мифической Лемурии, расположенной в Индийском или Тихом океане.
Цивилизация лемурийцев (назовем их пока так для ясности) двигалась не по технократическому пути развития. Судя по рассказам Старца, они «умели использовать энергии бесплотных сущностей, человеческой мысли и самой жизни», т. е. то, о чем вы мне писали.
Под действием этих энергий (которые я условно назвал, используя вашу терминологию, марвельными) лемурийцы переродились сами, а с их помощью преобразили окружающий мир.
Перерождение, по всей видимости, заключалось и в изменении сознания, и в искажении внешнего облика. Интересная деталь: Старец упоминает, что истинные лемурийцы обладали «обликом дивным, взглядом пугающим, речью чарующей и кровь их, будучи отворенной из жил, окрашивалась бирюзой». Как тут не вспомнить вашу гипотезу о возможности купрумизации кислородообменных процессов в организме под действием определенных внешних факторов, в частности все тех же марвельных энергий!
Далее: больше всего ценили лемурийцы знания о человеке и мире, в котором он живет. Преображенная стараниями лемурийцев, Земля являла собой райский сад, и остальные люди, находившиеся в ту эпоху в совершенно первобытном состоянии, не ведали забот о хлебе насущном.
По словам Старца, «боги разгневались на сравнявшихся с ними» и покарали лемурийцев (параллели с Платоновской Атлантидой наводят на мысль, что все это – не случайно). Так или иначе, но произошла глобальная катастрофа, в результате которой Лемурия погибла, погрузившись на дно морское.
Отдельные лемурийцы выжили, но их цивилизация безвозвратно угасла. Остались лишь некие «инструменты, с помощью которых лемурийцы управляли миром». По всей видимости, речь идет о неких артефактных приборах, позволявших их создателям контролировать и использовать марвельные энергетические потоки.
На этом дневник монаха-лазарита обрывается.
Во-вторых, исследователи из «Ананэрбе» провели большую работу, собрав множество фактов, так или иначе касающихся лемурийской цивилизации и, в особенности, тех самых «инструментов», а также загадочной «Книги Паука». По мере моих возможностей, я скопировал большинство документов и перешлю их вам в самое ближайшее время. Будьте готовы – объем весьма велик! Особенно обратите внимание на параллели между обретением лемурийских артефактов и началом религиозных войн в Европе, которые проводят исследователи в сопроводительной запис…»
На этом текст письма «раба Божьего Петра», адресованного неизвестному Геннадию Иннокентьевичу, обрывался.
Громыко потер виски – утонувшее было в пиве похмелье вновь всплыло и в голове опять застучали отбойные молотки. Дело «ЧК» становилось все запутаннее и запутаннее, и письмо вопреки ожиданиям никакой ясности не внесло.
Майор вытащил второй том дела и еще раз просмотрел информацию по последнему потерпевшему:
«Так, Ипатьев Петр Павлович… Родился, учился, армия, Афган… Ага, а потом семинария. Бывает, бывает… Так, дальше: закончил с отличием, женился, получил приход… Челябинская область, поселок Синеглазово, храм Вознесения Господня. Лишен сана в 1999 году. Хм? А, вот в чем дело: «защищаясь, превысил пределы допустимой обороны». Убийство. Два года условно. А кого убил? Тэк-с… Потапов Ю. Н., 1983 года рождения. Сопляк совсем! И за что его Ипатьев грохнул? Сатанисты громили кладбище при храме… У-у-у, крутой батюшка, в одиночку против семнадцати-то человек!
Угу, связей с Русской Православной церковью не порвал, числился консультантом при отделе катехизации и религиозного образования Священного Синода, занимался историей религии, сотрудничал с… с целым списком сотрудничал. Но нет, тут нашего Геннадия Иннокентьевича нет… В Москву приехал за два дня до убийства на Третий Международный Конгресс православной культуры. Номер в гостинице «Вологда» забронирован заранее организаторами конгресса… Хм-хм… Что же ты нарыл в известном этому Геннадию Иннокентьевичу архиве, гражданин Ипатьев? «Ананэрбе» – это вроде в Третьем Рейхе оккультисты такие были…»
Внимательно прочитав протоколы осмотра места происшествия и опроса свидетелей, Громыко уныло захлопнул папку: никаких зацепок! Почему, для чего Черный киллер, в числе клиентов которого до Ипатьева значились исключительно сильные мира сего, получил заказ на ликвидацию попа-лишенца?
«Стоп! – сказал себе Громыко. – Ты же с пьяных глаз пропустил главное, сыщик, мать твою! А документы-то, объем которых весьма велик!»
Он еще раз перешерстил бумажки в папке – так и есть, глухо, никаких документов при осмотре в номере Ипатьева обнаружено не было…
Громыко ткнул кнопку селектора и объявил:
– Любарский, Доронин, Коваленкова – через пять минут у меня!
Откинувшись на спинку кресла, майор с сожалением подумал об оставленном и без того укуренным руф-бордерам пиве и закрыл глаза, ожидая подчиненных…
Оперативники вошли все разом, расселись и вопросительно уставились на шефа. Это были проверенные, старые кадры, даже двадцатишестилетняя Яна работала с Громыко уже четвертый год, а знакомы они были еще дольше.
Похмельный майор неожиданно вспомнил, как она впервые появилась у них в оперчасти – курсанточка, девочка с картинки, этакая кукла, «от стола два ствола». Первым делом кукла дала по яйцам капитану Сидорчуку, вздумавшему эти самые яйца к ней подкатить, вторым – пробила по базе номер некоего джипа. И горько плакала, выяснив, что джип сей совместно с тремя седоками вдребезги разбился весной 1995 года на выезде из города Смоленска. Впрочем, это были первые и последние Янины слезы, виденные Громыко.
Оперативница из Коваленковой получилась экстра-класса. «Шутя и играясь», расплетала она хитроумные петли, вывязанные на погибель органам правопорядка коварными злодеями, лихо брала в одиночку таких шкафов, что омоновцы, обычно успевавшие к шапочному разбору, дали ей кличку «мадам Дзю», намекая на известного боксера, мастера сокрушительных нокаутов.
Остальные ребята в отделе были не хуже. Громыко сам подбирал кадры, воевал с начальством и Службой собственной безопасности, прикрывая своих оперов, если вдруг случалось им «превысить меру служебной ответственности».
С таким контингентом (любимое выражение замминистра: «Громыко, бля, у тебя не подчиненные, н-нах, у тебя, бля, контингент, как на зоне! И зона по всем по вам, н-нах, плачет, понял-нет?») можно было не только Черного киллера, Шамиля Басаева брать ночью без оружия.