— Нельзя пропустить ни малейшей царапинки, — проворчал он. — Этот старый лев питался протухшим мясом. Его зубы и когти — самый настоящий рассадник разной заразы, а в ложбинках его когтей полно остатков тухлого мяса. Большинство жертв нападений львов погибает не от самих ран, а от заражения.

Все еще не удовлетворенный, Шон влил в капельницу целую ампулу пенициллина. Таким образом, все тело вскоре будет насыщено антибиотиком. Наконец Шон кивнул и встал. Все дело заняло у него не больше тридцати минут, и, глядя на перевязку и капельницу, которую Джоб держал над Шадрахом, Рикардо решил, что даже опытный врач вряд ли сработал бы быстрее и эффективнее.

— Пойду пригоню «тойоту», — сказал Шон. — Но придется гнать ее через брод, поэтому я вернусь уже когда стемнеет. — Он мог бы послать за машиной и Джоба, но хотел сам увидеться с девушкой. — У нас здесь есть одеяла, укройте его, чтобы он не замерз. — Потом он перевел взгляд на Шадраха. — Пустяковая царапина. Смотри, не сачкуй! Чтоб был на работе как штык через несколько дней, а то не видать тебе денег как своих ушей.

Он прихватил свой «577» и через заросли травы отправился к берегу реки. Идя по песчаному руслу, он почувствовал, как гнев наконец затопил его — причем особенно сильный от того, что ему так долго пришлось его сдерживать.

Когда он поднялся к машине, Клодия в одиночестве сидела возле «тойоты». Вид у нее был страшно одинокий и покинутый, но он не чувствовал к ней ни малейшей жалости. Она с ужасом взглянула на его покрытые засохшей кровью руки.

Шон, по-прежнему не глядя на нее, поставил «577» в стойку, потом полил себе на руки из канистры с водой и потер их друг о друга, смыв большую часть крови. Затем он уселся за руль и включил зажигание, развернул ее и тронулся по дороге, идущей вдоль берега.

— Вы что же — так и не расскажете, что случилось?! — крикнула вдогонку Клодия. Она старалась, чтобы в ее голосе слышались независимость и бравада, но вопрос прозвучал тихо и подавленно.

— Ладно, — согласился Шон, останавливая «тойоту». — Расскажу. Так вот, вместо быстрого и милосердного убийства получился самый настоящий хаос и неразбериха. Первой на нас кинулась львица. В высокой траве мы не разглядели, что это она, а не он, и пристрелили ее. Впрочем, особого выбора у нас все равно не было. Или она, или мы. — Шон включил фары, поскольку солнце уже зашло и в лесу стемнело. — О\'кей, значит, львица мертва. Львята ее все еще сосут молоко, значит, им тоже конец — всем троим. Они умрут с голоду за неделю.

— О, Боже, нет! — прошептала Клодия.

— Затем, следом за своей подругой, на нас напал лев. Он застиг нас врасплох. Мы не ожидали его, он завалил Шадраха и практически отгрыз ему ногу. Все кости от бедра до колена перемолоты. Не знаю, может, он потеряет ногу, но даже если и нет, он до конца жизни будет хромать. В любом случае следопытом ему больше не быть. Конечно, я подыщу ему работенку либо свежевать туши, либо прислуживать в лагере, но он воин-матабел, и подобная работа разобьет ему сердце.

— Мне так жаль!

— Да неужели? — спросил Шон. В его тихом голосе слышалась ярость. — Шадрах — мой друг и компаньон. Бессчетное количество раз он спасал жизнь мне, а я ему. Мы вместе прошли всю войну, укрывались одним одеялом, ели из одной тарелки, бок о бок протопали десять тысяч миль по жаре, в пыли, под дождем. Он мне даже больше чем друг. У меня двое родных братьев, но Шадрах для меня значит гораздо больше, чем любой из них. А теперь вы говорите: как вам жаль. Что ж, спасибо, крошка. Меня это так утешает.

— Вы имеете полное право сердиться на меня. Я все понимаю.

— Понимаете? Вы? — переспросил он. — Ни черта вы не понимаете. Вы просто надменная невежда из совершенно другого полушария. Вы родом из страны, где все просто, и являетесь со своими простыми решениями сюда, в Африку. Вы пытаетесь спасти от горькой участи одно-единственное животное, а кончаете тем, что убиваете самку, трех ее детенышей обрекаете на медленную смерть и приговариваете одного из лучших когда-либо встретившихся вам людей к жизни убогого калеки.

— Но что я еще могу сказать? — взмолилась она. — Я была не права.

— В этот поздний час ваше новообретенное самоуничижение, конечно, крайне трогательно. — Его негромкий голос хлестал ее подобно бичу. — Ну разумеется, вы были не правы. Так же, как вы и ваши соотечественники не правы, обрекая на голод тридцатимиллионный африканский народ в попытке навязать ему очередное из своих наивных решений проблемы. А когда причиненный вами урон уже ничем не восполнишь, вы, наверное, снова скажете: «Нам так жаль, мы были не правы», и уберетесь восвояси, оставив мою страну и мой народ голодающим и истекающим кровью?

— Что я могу сделать?

— Сафари продлится еще тридцать дней, — жестко сказал он. — Я хочу, чтобы вы все это время были тише воды ниже травы. Единственная причина, по которой я не отменяю все это шоу сию же минуту и не отправляю вас со всеми вашими манатками к вашим любимым эскимосам и правам человека, так это то, что я считаю вашего отца замечательным человеком. Отныне вы находитесь на испытательном сроке. Еще одна выходка — и вы уже на первом самолете до Анкориджа. Я ясно излагаю?

— Более чем. — В ее голосе снова появились признаки присутствия духа. За всю ухабистую дорогу до брода, вверх по берегу и до поляны, где стояло дерево с приманкой, ни один из них больше не произнес ни слова.

К тому времени Джоб и Матату уже развели костер. Шон по отсветам костра сориентировался и подъехал к тому месту, где лежал Шадрах, вылез из «тойоты» и бросился прямиком к нему.

— Как, очень больно? — спросил он, присаживаясь около него на корточки.

— Разве это боль, — отозвался Шадрах, но по посеревшему лицу и запавшим глазам было видно, что он говорит неправду. Шон наполнил одноразовый шприц морфином из стеклянной ампулы. Он дождался, пока наркотик подействует, и только после этого они подняли Шадраха, отнесли его к машине и уложили в кузов.

Джоб и Матату, дожидаясь возвращения Шона, освежевали обоих львов и теперь закрепили свернутые зеленоватые просоленные шкуры на капот, где они должны были остыть на ночном ветерке.

— Да, это всем львам лев, — сказал Шон Рикардо. — Ты добыл себе просто великолепный трофей.

Рикардо покачал головой и сказал:

— Надо поскорее доставить Шадраха в лагерь.

Шон вел машину очень осторожно, стараясь аккуратно объезжать все рытвины и ухабы, чтобы избавить Шадраха от лишних мучений.

Клодия настояла на том, чтобы остаться в кузове с Шадрахом, и сидела, положив его голову себе на колени. Рикардо, сидевший впереди рядом с Шоном, спросил:

— И что дальше?

— Как только доберемся до лагеря, я свяжусь по радио с Хараре. В аэропорту нас будет ждать карета скорой помощи. Я буду отсутствовать пару дней. Нужно убедиться, что о Шадрахе как следует позаботятся, и, само собой, мне придется составить отчет для департамента охоты и попытаться все уладить.

— Я об этом еще и не думал, — признался Рикардо. — Ведь мы убили львицу с львятами, и при этом пострадал человек. Как поступит правительство?

Шон в темноте пожал плечами.

— Более чем возможно, что они отзовут мою лицензию и лишат меня концессии.

— Вот черт, Шон. Мне и в голову не приходило. Может, я могу чем-нибудь помочь?

— Вряд ли, Капо, но спасибо за предложение. Ты тут ни при чем. Это касается лишь меня и департамента.

— Я мог бы взять вину за львицу целиком на себя, сказать, что это я застрелил ее.

— Не выйдет, — покачал головой Шон. — Клиент ни в чем не виноват. Это политика департамента. Что бы ты ни сделал, за все отвечаю только я.

— Но ведь если они отберут у тебя лицензию… — Рикардо поколебался, и Шон снова покачал головой.

— Нет, Капо, продолжить сафари они не запретят. Это тоже политика департамента. Сафари должно быть доведено до конца. Нельзя обижать клиента, который приносит твердую валюту. Так что топор опустится только после того, как ты уедешь. Ты ни при чем. Я вернусь через пару дней, и мы вместе поохотимся на этого большого слона. Так что ни о чем не беспокойся.

— Я начинаю казаться себе просто каким-то эгоистичным ублюдком. Пойми, я ведь беспокоюсь не о своей охоте, а о тебе и твоей лицензии.

— Мы еще поохотимся вместе, Капо. Кроме того, если у меня отберут лицензию, это будет последняя наша с тобой охота, Капо.

До сидящей в кузове Клодии доносились обрывки разговора, и она знала, почему отец ничего на это не ответил. Она знала, что это и так его последняя охота, лишат Шона лицензии или не лишат. Клодия за последние несколько часов испытала страшное эмоциональное потрясение и сейчас, думая о папе, вдруг почувствовала, как подступают слезы и скапливаются в уголках глаз. Она попыталась справиться с ними, но овчинка не стоила выделки, и она разрыдалась, оплакивая их всех: своего отца, львицу и львят, великолепного льва и Шадраха с его искалеченной ногой.

Ее слезинка упала на обращенное к небу лицо Шадраха, и он недоуменно взглянул на нее. Она пальцем вытерла капельку с его щеки и прошептала ему глухим и сдавленным от горя голосом:

— Все будет хорошо, Шадрах.

Но она и сама понимала, какая это глупая и бессмысленная ложь.

* * *

Каждый вечер в десять часов Шон связывался по радио со своим офисом в Хараре. Обратно они ехали так медленно, что на установку антенны и подключение передатчика к двенадцативольтовому аккумулятору «тойоты» оставалось всего несколько минут.

Качество связи было очень хорошим — одной из причин столь позднего времени радиоконтакта являлось то, что в вечерней прохладе радиоприем был гораздо лучше, чем днем. Голос Римы с характерным выговором уроженки штата Гуджарат был слышен абсолютно отчетливо. Она была симпатичной девушкой-индуской, которая управляла офисом Шона в Хараре с безжалостной деловитостью.

— Требуется срочная эвакуация. — Шон пользовался привычной терминологией времен войны в буше. — Пусть нас ждет «скорая».

— Тебя поняла, Шон.

— Закажи телефонный разговор с моим братом Гарриком в Йоханнесбурге на завтра на десять утра.

— Будет сделано, Шон.

— Договорись, чтобы завтра в полдень меня принял директор департамента охоты.

— Директор в настоящее время в Нью-Йорке на конференции Фонда дикой природы, Шон. Всеми делами занимается его зам.

Шон отключил микрофон и выругался — он совершенно забыл о конференции Фонда. Потом снова нажал кнопку передачи.

— О\'кей, Рима, любовь моя, тогда устрой мне встречу с Джеффри Мангузой.

— Звучит серьезно, Шон.

— Понимай как хочешь.

— Назови время вылета. Мне придется составить план экстренного вылета.

Служба безопасности всегда с такой ревностью относилась к охоте южноафриканцев на террористов в Зимбабве и к их превентивным ударам по террористическим центрам в самом Хараре, что обычно требовала предоставления летных планов за сорок восемь часов до вылета.

— Вылет сюда через пятьдесят минут. Время вылета из Хараре двадцать три ноль-ноль по местному времени. Пилот и два пассажира, — сказал Шон.

От лагеря до взлетно-посадочной полосы было полчаса езды. Рикардо и Клодия тоже настояли, чтобы отправиться вместе с Шоном.

Шон вытащил из «бичкрафта» задние кресла и уложил на пол матрас для Шадраха. К этому времени Шадраха стало лихорадить. Температура поднялась до 101 по Фаренгейту, а лимфатические узлы в паху распухли и затвердели, став похожими на каштаны. Шону не хотелось заглядывать под повязки на ноге — он просто боялся того, что мог там увидеть, но одна из небольших ран от когтей на животе Шадраха определенно уже воспалилась и из нее сочился водянистый гной и исходил первый слабый запашок разложения.

Шон добавил в капельницу еще ампулу пенициллина, а потом вместе с Джобом и двумя обдирщиками очень осторожно занес Шадраха в самолет и уложил на матрас.

Жена Шадраха была крепкой женщиной. К ее спине матерчатой полосой был примотан ребенок. Они загрузили в самолет ее немалый багаж, потом в салон забралась она сама и уселась на матрас рядом с Шадрахом, взяла ребенка на руки, расстегнула блузку и принялась кормить младенца разбухшей от молока грудью. Пустые грузовые отсеки самолета Джоб заполнил вяленым мясом, весьма высоко ценившимся в Африке. Потом Джоб отогнал «тойоту» на дальний конец полосы, чтобы светом фар дать Шону сигнал к взлету.

— В мое отсутствие Джоб присмотрит за вами, Капо. Может, пока возьмешь дробовик да сходишь на озеро поохотиться на голубей или на песчаных куропаток? Лучшей охоты на птиц нигде не сыщешь, это даже лучше, чем охота на белокрылых голубей в Мексике, — предложил Шон.

— Не беспокойся. С нами все будет в порядке.

— Я вернусь, как только смогу. Тукутела вряд ли перейдет реку до новой луны. А к тому времени я уж точно вернусь. Обещаю, Капо.

Шон протянул ему руку, и они с Рикардо обменялись рукопожатием. Шон сказал:

— Ты отлично справился со львами, Капо, впрочем, ты никогда не был бздиловатым.

— Это еще что за слово такое? — спросил Рикардо. — Первый раз слышу.

— Ну, тогда, может, тебя больше устроит «ссыкливым»?

— Да, вот это, пожалуй, пойдет, — улыбнулся Рикардо.

Клодия стояла рядом с отцом и при этих словах неуверенно, почти застенчиво улыбнулась и сделала шаг вперед как будто для того, чтобы протянуть на прощание руку.

Она расплела волосы и расчесала их так, что теперь они окружали ее голову густой темной гривой. Лицо ее смягчилось, а большие глаза ярко блестели. В свете фар «тойоты» ее классическое латиноамериканское лицо стало не просто симпатичным, а, как впервые сообразил Шон, она была самой настоящей красавицей. Но, невзирая на всю ее красоту и виноватый вид, он по-прежнему был холоден и неприступен. Он лишь вежливо кивнул ей на прощание, совершенно игнорируя робкую попытку пожать ему руку, забрался на крыло «бичкрафта» и нырнул в кабину.

Шон сам расчистил полосу от кустов и выровнял ее, таская по ней взад и вперед целую связку автомобильных покрышек, привязанных к «тойоте». Полоса получилось узкой, с довольно неровной поверхностью и с уклоном в сторону реки. Он развернул самолет хвостом к зарослям кустарника, а носом к склону. Нацелившись на фары «тойоты», он выжал тормоза и стал добавлять газ. Когда двигатели вышли почти на полную мощность, он отпустил тормоза. В каких-то нескольких метрах от деревьев он принял штурвал на себя и поднял «бичкрафт» в воздух. Миновав верхушки деревьев и взяв курс на Хараре, он, как всегда, осенил себя шутливым крестным знамением и облегченно перевел дух.

Во время полета он попытался продумать дальнейшую стратегию. Директор департамента охоты был его старинным приятелем, и Шону уже приходилось удачно решать с ним не менее серьезные проблемы. Зато его заместитель, Джеффри Мангуза, был, фигурально выражаясь, лошадкой совершенно другой масти. Директор был одним из немногих оставшихся в правительстве белых начальников департамента. Мангузе вскоре предстояло сменить его на этом посту, после чего он стал бы первым чернокожим начальником департамента охоты.

Во время войны в буше они с Шоном сражались за противоборствующие стороны, причем Мангуза был весьма предприимчивым лидером повстанцев и политкомиссаром. Ходили слухи, что он вообще терпеть не может владельцев охотничьих концессий, большинство из которых были белыми. Сама концепция частной эксплуатации государственного достояния оскорбляла его марксистские принципы, да и вообще во время войны он перебил слишком много белых, чтобы испытывать к ним хоть какую-то симпатию или уважение.

Да, встреча предстояла не из легких. Шон тяжело вздохнул.

Когда он подрулил к аэропорту, Рима уже ждала его. Как и всякая современная индианка, она отказалась от сари в пользу аккуратного брючного костюма. Однако она была не настолько современна, чтобы самостоятельно выбрать себе мужа. Ее отец и дядья в настоящее время как раз занимались этой проблемой и как будто уже подыскали подходящего кандидата где-то в Канаде. Какого-то преподавателя восточных религий в университете Торонто. Шон их за это просто ненавидел. Рима была своего рода украшением «Сафари Кортни», и он знал, что замены ей он никогда не найдет.

На бетоне рядом с ангарами для легких самолетов стояла и вызванная ею «скорая помощь». Рима время от времени прикармливала охрану главных ворот аэропорта вяленым мясом с концессии. А в Африке, как известно, мясо или даже обещание мяса открывает любые ворота.

Они поехали следом за «скорой» в больницу. Шон сидел на пассажирском сиденье и просматривал привезенную Римой срочную почту, а сама она тем временем рассказывала ему о самых важных событиях последнего времени.

— Картер, хирург из Атланты, отменил… — Сафари длилось уже двадцать один день, и Шон быстро взглянул на нее, но Рима успокоила его. — Я позвонила немецкому мыльному магнату из Мюнхена, герру Бюхнеру, тому, которому мы отказали в декабре. Он едва не запрыгал от радости. Так что до конца сезона наш портфель заявок полным-полнехонек.

— А как насчет моего брата? — перебил ее Шон. Он еще не сказал ей, что все висит на волоске и конца сезона у них, скорее всего, не будет.

— Брат ожидает твоего звонка, и, по крайней мере, в шесть часов утра телефон все еще работал, — в Зимбабве работающий телефон — вовсе не нечто само собой разумеющееся.

В больнице приема ожидало человек пятьдесят серьезно больных людей. На длинных скамьях теснились скорченные от боли несчастные люди, а в коридорах и дверных проемах на полу стояло множество носилок. Регистраторы работали спустя рукава, и один из них вялым взмахом руки дал понять, чтобы носилки Шадраха поставили в самый дальний угол.

— Беру это на себя, — сказала Рима, взяла старшего регистратора под локоть и с ангельской улыбкой отвела в сторонку, что-то мило щебеча ему на ухо.

Пять минут спустя все необходимые бумаги были заполнены, и Шадраха уже осматривал врач из Восточной Германии.

— Сколько же это стоило? — спросил Шон.

— Сущие пустяки, — ответила Рима. — Всего лишь сумку вяленого мяса.

От своих клиентов на сафари Шон нахватался достаточно немецкого, чтобы быть в состоянии обсудить с доктором положение Шадраха. Врач уверил его, что все будет в порядке. Шон попрощался с Шадрахом.

— Твои деньги у Римы. Она будет навещать тебя каждый день. Если что-нибудь понадобится, сразу скажи ей.

— Моя душа будет с вами, когда вы будете преследовать Тукутелу, — тихо произнес Шадрах, и Шону, у которого от жалости перехватило горло, пришлось откашляться, прежде чем он смог ответить.

— Старина, мы с тобой еще поохотимся на множество слонов. — И быстро ушел.

На следующее утро, когда он наконец дозвонился до Йоханнесбурга, в трубке громко трещали статические разряды.

— Мистер Гаррик Кортни на заседании совета директоров, — ответила наконец секретарша его брата, офис которого помещался в Сентен-Хаусе — штаб-квартире компании «Кортни-Груп». — Но он распорядился немедленно соединить вас с ним.

Шон уже в который раз мысленно представил себе зал заседаний Совета, отделанный резными ореховыми панелями, стены, увешанные картинами Пирнифа в массивных рамах, и своего брата Гарри, восседающего в председательском кресле с высокой спинкой во главе длинного стола под хрустальной люстрой, привезенной их дедом из итальянского города Мурано.

— Шон, это ты? — наконец пробился сквозь разряды резкий и уверенный голос Гарри. Да, он сильно изменился и уже давно не походил на прежнего маленького плаксу, который частенько писал в кровать.

Нынешний пост брата, стоило ему захотеть и будь он готов к этому, мог бы занимать и сам Шон. Ведь он был старшим сыном, но просто эта работа была не по нем. И тем не менее, думая о «роллс-ройсе» Гарри, его реактивном «лире» и отпусках дома на юге Франции, Шон испытывал нечто вроде обиды.

— Привет, Гарри. Как дела?

— У меня все в порядке, — ответил Гарри. — Что у тебя за проблема? — Для их отношений было типично то, что общались они в основном, когда возникали те или иные проблемы.

— Возможно, мне понадобится немного денег на сыр, — дипломатично ответил ему Шон. Это было их кодовое обозначение для денег, хранящихся в швейцарском банке, и Гарри сразу должен был понять, что Шон собирается дать кому-то за что-то приличную взятку. Такое случалось довольно часто.

— О\'кей, Шон. Назови сумму и номер счета. — Гарри был партнером Шона по охотничьей концессии и владел сорока процентами акций.

— Спасибо, Гарри. Я перезвоню тебе завтра. Как там остальные наши родственники? — Они поболтали еще несколько минут, а когда Шон наконец повесил трубку, в комнату вошла Рима.

— Я наконец связалась с охотничьим департаментом. — Рима звонила туда все утро. — Товарищ Мангуза примет тебя сегодня в шестнадцать тридцать.

Джеффри Мангуза был высоким африканцем с иссиня-черной кожей и коротко стриженными волосами. Он носил очки в серебристой оправе и темно-синий костюм. Однако галстук его был от Эрме — Шону сразу бросился в глаза логотип с изображением кареты — а на запястье у него красовались дорогие часы «патек-филипп» на ремешке крокодиловой кожи. Подобные аксессуары были совершенно нетипичны для правоверного марксиста, и Шон немного приободрился. Однако заместитель директора так и не встал из-за стола, чтобы приветствовать посетителя.

— Приветствую вас, полковник Кортни, — хмуро поздоровался он. Военное звание Шона он упомянул с тем, чтобы тот понял: ему известно, что полковник Кортни командовал скаутами Бэллантайна — одним из элитарных подразделений родезийской армии, названным в честь его основателя, погибшего в бою. Кроме того, это служило напоминанием о том, что во время войны они были врагами и, возможно, остаются ими и по сей день.

— Я бы предпочел просто «мистера», — широко улыбнулся Шон. — Думаю, нам лучше забыть о прежних разногласиях, товарищ Мангуза.

Заместитель директора склонил голову, никак не проявляя ни согласия, ни несогласия с его словами.

— Чем могу быть полезен?

— К сожалению, вынужден поставить вас в известность о ненамеренном нарушении правил охоты… — Лицо Джеффри Мангузы тут же словно окаменело и оставалось таким все то время, пока Шон рассказывал о случайном убийстве львицы и о том, как лев искалечил Шадраха. Когда Шон закончил свой рассказ и положил на стол письменный отчет о происшествии, напечатанный для него Римой, Джеффри Мангуза и не подумал взять его в руки, а вместо этого принялся задавать уточняющие и крайне нелицеприятные вопросы.

— Думаю, вы понимаете, полковник Кортни, — он снова намеренно упомянул звание Шона, — что я просто вынужден самым тщательным образом разобраться во всем этом деле. Сдается мне, что здесь имели место преступная халатность и крайняя небрежность в отношении безопасности ваших клиентов и сотрудников. Зимбабве больше не колония, и вы не можете относиться к нашим людям, как раньше.

— До того, как вы будете докладывать это дело директору, я бы хотел вам кое-что объяснить, — сказал Шон.

— Я вас слушаю, полковник.

— Уже почти пять, — взглянул на часы Шон. — Может, позволите мне угостить вас стаканчиком в гольф-клубе? Тогда мы сможем поговорить в более непринужденной обстановке.

Лицо Мангузы несколько мгновений оставалось все таким же бесстрастным, потом он кивнул.

— Как хотите. Правда, мне нужно покончить с парой-тройкой неотложных дел, но я готов встретиться с вами в клубе через полчаса.

Шону пришлось прождать его на террасе клуба почти сорок минут, и лишь потом заместитель министра почтил его своим присутствием. Раньше клуб назывался Королевским гольф-клубом Солсбери. Однако первое и последнее слова теперь были отброшены, чтобы не напоминать о колониальном прошлом. Тем не менее первое, что сказал Джеффри Мангуза, опустившись в кресло напротив Шона и заказав джин-тоник, было:

— А ведь странно, верно: всего несколько лет назад чернокожий мог попасть сюда лишь в качестве официанта, а теперь я член правительства и могу дать фору кому угодно. — Шон промолчал, а потом постарался перевести разговор на браконьеров, охотящихся на носорогов в районе, приграничном с Замбией. Но Мангуза разговора практически не поддерживал. Он разглядывал Шона через свои очки в серебристой оправе и, едва Шон закончил рассказывать, заговорил.

— Вы хотели что-то обсудить со мной, — сказал он. — Полковник, ведь мы с вами занятые люди.

Такая прямота немного смутила Шона. Он готовился к типично африканскому окольному подходу, но пришлось перестраиваться на ходу.

— Прежде всего, мистер Мангуза, хотелось бы, чтобы вы знали, насколько высоко я и мои партнеры ценим концессию Чивеве. — Шон намеренно употребил слова «высоко ценим». — Сегодня утром я говорил с ними по телефону, рассказал про несчастный случай, и они поручили мне уладить дело любой ценой. — Он снова употребил слово «цена» и многозначительно замолчал.

В подобного рода переговорах следовало придерживаться определенного этикета. На взгляд жителя Западного полушария все это было обычной взяткой, но здесь в Африке это называлось «системой подарков» — общепринятым и вполне приемлемым средством решения проблем. Пускай правительство развешивает во всех общественных зданиях плакаты, на которых нога в армейском ботинке раздавливает голову ядовитой гадине, а над всем этим красуется надпись «Искореним коррупцию», все равно всерьез никто этого не воспринимал. Даже более того — каким-то странным образом сами эти плакаты в какой-то мере подтверждали, что правительство признает данную практику.

На данной стадии Джеффри Мангуза должен был согласиться, что убытки следует компенсировать, или каким-нибудь иным образом дать понять, что готов слушать и далее. Но он продолжал молчать и разглядывать Шона сквозь стекла своих блестящих очков. Через несколько мгновений Шон вынужден был заговорить снова.

— Если вы допили, то может нам лучше немного пройтись? — Терраса клуба была заполнена посетителями, и вокруг было слишком много нежелательных слушателей. Мангуза допил свой джин-тоник и, не говоря ни слова, отправился следом за Шоном на лужайку.

На поле как раз подходила к концу очередная игра. Шон неторопливо шагал вперед вдоль кромки поля и, когда игроки и их помощники остались далеко позади, негромко начал:

— Я сообщил своим партнерам, что вы — самый влиятельный человек в департаменте и что белый директор лишь скрепляет своей подписью принятые вами решения. Я сказал им, что вы вполне в состоянии спустить на тормозах любое расследование и снять с нас любые обвинения, которые могут возникнуть в связи с этим несчастным случаем. Я был так уверен, что даже поспорил с ними на десять тысяч американских долларов. Если я выиграю спор, то с радостью передам свой выигрыш вам, мистер Мангуза, переведя его на любой указанный вами счет в любой стране мира.

Мангуза остановился и повернулся к нему лицом. Увидев выражение его лица, Шон едва не отшатнулся. Мангуза заговорил, и голос его дрожал от ярости:

— Даже сама ваша мысль о том, что я готов принять взятку, оскорбительна для меня лично. Это я еще мог бы пережить, но кроме всего прочего это еще оскорбляет нашу революцию и ее героев, которые сложили головы в борьбе за освобождение своей родины от империалистического и колониального ига, это оскорбление нашей партии и ее вождей, самого духа марксизма и, наконец, всех африканцев в целом.

— Видит Аллах, я всего-то и предложил какие-то паршивые десять тонн, а вовсе не реставрацию монархии.

— Вы, конечно, можете и дальше улыбаться своей высокомерной белой улыбкой, полковник Кортни, но мы знаем вас как облупленного. Нам известно о ваших связях с южноафриканскими властями и о той шайке хулиганов-матабелов, которую вы собрали. Нам известно, что все они воевали бок о бок с вами против сил революционной демократии. Они все контрреволюционеры, низкопоклонники капитализма, а вы — их предводитель.

— Я просто по ошибке застрелил львицу, а один из моих низкопоклонников искалечен, вот и вся моя контрреволюционная деятельность.

— Мы не спускаем с вас глаз, полковник, — зловеще сообщил Мангуза. — Можете быть уверены, что в вашем случае я дам совершенно правильное заключение и что оскорбление в мой адрес и в адрес моего народа вам припомнится.

Мангуза развернулся и большими шагами двинулся обратно к зданию клуба, а Шону оставалось лишь растерянно покачать головой.

— Итак, остается лишь попрощаться с прекрасной концессией Чивеве, — пробормотал он. — Ну и дурак же я! — Несмотря на присущее ему легкомыслие, он вдруг ощутил, как у него засосало под ложечкой в предчувствии неминуемого несчастья.

* * *

Контора компании «Сафари Кортни» располагалась в центре столицы между Домом Правительства и гольф-клубом. Рима уже ждала его в приемной, стены которой были увешаны цветными плакатами с изображениями диких животных и фотоснимками, на которых довольные клиенты демонстрировали свои охотничьи трофеи. Едва Шон вошел, как она вскочила из-за стола.

— Шон, примерно час назад звонили из больницы. Шадраху ампутировали ногу.

На несколько мгновений Шон буквально лишился дара речи, потом медленно подошел к шкафчику, достал из верхнего ящика стакан и полупустую бутылку дорогого виски. Потом он плюхнулся на диван и налил себе на три пальца.

— Достойное завершение отличного дня, — наконец сказал он и залпом осушил стакан.

Рима ушла, оставив его сидящим на диване. Виски оставалось всего на две порции, и когда бутылка опустела, Шон отправился в отель «Мономатапа». Отель был битком набит туристами, и среди них оказалась белокурая тевтонская валькирия, облаченная в полный костюм, который бы вполне подошел героине фильма «Из Африки». Стоило Шону войти в бар, как они встретились взглядами, и она улыбнулась.

— Какого черта! — сказал себе Шон. — Это куда дешевле виски, а наутро никакого похмелья.

Немецкая фройляйн хохотала, слушая жалкий немецкий Шона, и довольно скоро выяснилось, что она в одиночку занимает президентские апартаменты на четырнадцатом этаже. Она заказала в номер бутылку «мумма», и они выпили ее в постели.

* * *

Утром, пока Рима составляла для него полетное задание, а потом, взяв сумку вяленого мяса, ездила к диспетчерам, Шон поехал в больницу.

Ногу Шадраху ампутировали на несколько дюймов ниже бедра. Восточногерманский доктор показал Шону рентгеновские снимки.

— Безнадежно. — Врач указал на осколки костей. — Как конфетти!

В хирургическом отделении присесть было некуда, поэтому Шон некоторое время постоял возле постели Шадраха, вспоминая вместе с ним сражения и охоты, в которых они принимали участие. О ноге они не говорили, а когда воспоминания иссякли, Шон дал медсестре сто долларов, чтобы она как следует ухаживала за ним, и отправился в аэропорт.

Рима уже договорилась насчет полетного задания, а «бичкрафт» был заправлен и под завязку нагружен всякой всячиной от свежих фруктов и овощей до туалетной бумаги для лагеря.

— Ты просто героиня, Рима, — сказал он, а потом, стоя у трапа самолета, вкратце поведал ей о своей встрече с Джеффри Мангузой.

— Короче, все это неутешительно, — закончил он. — Думаю, тебе стоит начать подыскивать себе другую работу.

— Я очень сочувствую тебе, Шон, — сказала она. — Но обо мне можешь не беспокоиться. Я просто не знала, как сказать тебе, что 16 сентября я улетаю в Канаду. Все улажено. Скоро я стану профессорской женой.

— Будь счастлива, — сказал Шон и в первый раз поцеловал ее, а она, несмотря на темно-ореховый цвет кожи, густо покраснела, отчего стала лишь еще более хорошенькой.

Шон сделал три круга на малой высоте над лагерем и, заканчивая третий, наконец заметил «тойоту», за рулем которой сидел Джоб, а Матату примостился в кузове. Машина неслась к взлетно-посадочной полосе. Он приземлился и зарулил «бичкрафт» в загородку из оцинкованной сетки, предназначенной не давать слонам отрывать крылья, а львам жевать колеса.

Когда подъехала «тойота» с Джобом и Матату, они перетаскали груз в кузов, а потом Шон рассказал им о том, что Шадрах лишился ноги.

Они вместе прошли через всю войну в буше и навидались всякого, но сейчас Шон заметил в глазах Джоба боль и горечь, когда тот пробормотал:

— Теперь нам понадобится новый ружьеносец номер два. В принципе, свежевальщик Пумула неплохой кандидат.

— Да, думаю, это неплохая идея, — согласился Шон.

Несколько мгновений они помолчали, отдавая дань уважения своему искалеченному товарищу. Потом, по-прежнему молча, забрались в «тойоту» и поехали в лагерь.

* * *

В этот вечер к ужину Клодия надела не брюки, а платье — воздушную конструкцию из белого шифона — и серебряное колье с бирюзой семинольской работы. Такой наряд, оттеняющий ее загорелую кожу и иссиня-черные волосы, произвел просто ошеломляющий эффект. Однако Шон постарался ничем не выдать своего восхищения и намеренно обращался исключительно к ее отцу.

После того как он рассказал Рикардо о Шадрахе и о своей встрече с Мангузой, вечер стал унылым и скучным. Клодия ушла, оставив мужчин у костра, но и они просидели недолго. Через некоторое время Рикардо пожелал Шону спокойной ночи и отправился к себе в палатку. Шон сходил в палатку-столовую, прихватил там бутылку виски и двинулся к палаткам слуг.

Палатка Джоба и палатки двух его жен стояли на отшибе, на берегу реки над неглубокой заводью, где наслаждались прохладой и покоем несколько гиппопотамов, похожих на выступающие над поверхностью речные валуны.

Когда Шон уселся на резную табуретку по другую сторону костра от Джоба, одна из его жен принесла два стакана и, опустившись на колени, ждала, пока он не нальет виски в стаканы. Потом хорошенькая молодая матабелка с ребенком Джоба, привязанным к спине, отнесла стакан мужу, и Джоб, подняв его, приветствовал Шона через мерцающее пламя.

Они пили молча, и Шон следил за выражением лица Джоба, освещенного пламенем костра, пока тот задумчиво смотрел на реку. Молчание было дружелюбным и уютным, и Шон, перекатывая во рту очередной глоток крепкого с дымным привкусом виски, принялся вспоминать прошлое.

Он вспомнил день, когда познакомился с Джобом Бхекани. Это было на холме, обладающем лишь номером — высота 31, — каменистом холме, густо поросшем диким черным деревом и кустарником, где затаился противник. К этому времени Джоб торчал на высотке уже два дня, и глаза у него были воспалены и налились кровью. Шон с пятью группами своих скаутов были сброшены в район высотки на парашютах. Остаток дня они сражались бок о бок, и в сумерках, когда холм наконец был очищен от противника, а выжившие бежали вниз по каменистым склонам и растворились в лесу, Шон с Джобом, поддерживая друг друга, добрели до вертолета, который должен был их забрать. Они медленно и устало спускались вниз по склону, волоча за собой автоматы, обняв друг друга за плечи, и их кровь смешивалась, сочась из-под полевой формы.

— Теперь, хочешь не хочешь, мы с тобой братья по крови, — хрипло прокаркал Шон, улыбаясь Джобу из-под корки маскировочной краски, копоти и пыли, а неделю спустя, когда Джоб выписался из базового госпиталя, Шон уже лично встречал его с бумагами о переводе.

— Капитан, тебя переводят в скауты Бэллантайна.

Джоб улыбнулся одной из своих редких улыбок и сказал:

— Что ж, полковник, пошли.

Из его личного дела Шон узнал, что Джоб родился на реке Гвай и в детстве ходил в местную миссионерскую школу, где заработал стипендию для учебы в Университетском колледже Родезии и Ньясаленда. Колледж он окончил с успехом, получив на выпускных экзаменах высшие баллы по политологии, истории и общественной антропологии. Оттуда он с очередной стипендией отправился в Браун-Колледж в Чикаго и в тот же год, когда Ян Смит объявил одностороннюю независимость, защитил диплом.

Лишь гораздо позже, когда их дружба уже не раз была проверена многочисленными тяготами и испытаниями, Шон узнал наконец, как Джоб пас скот своего отца на берегах Гвая и уже в раннем детстве узнал и полюбил дикую природу. Отец Джоба был одним из внуков короля Лобенгулы, сына великого Мзиликази, а следовательно, Джоб был прямым потомком зулусской королевской династии, что, впрочем, и так было понятно по его осанке и чертам лица. Мощная нижняя челюсть, темные умные глаза и высокий лоб также говорили об аристократическом происхождении.

Во время учебы и пребывания в Америке Джоб проникся ненавистью к коммунистическому учению и всему, связанному с коммунизмом, поэтому было вполне естественно, что после возвращения в Африку он тут же записался в родезийскую армию, а уже через год получил офицерский чин.

После войны, когда по договору страна перешла в руки Роберта Мугабе и его народной демократии, Джоб подготовился и с отличием сдал экзамен на право занимать пост госслужащего, поскольку именно госслужба и политика сулили самый быстрый путь к богатству и власти.

Однако он был заклеймен «продавшимся», поскольку воевал не на той стороне — на проигравшей стороне. Кроме того, он был матабелом, в то время как у власти находились представители племени шонов. Так что все двери для него оказались закрыты. Злой, как черт, и разочарованный он явился к Шону.

— Черт возьми, Джоб, да ты просто чересчур хорош для любой работы, которую я мог бы предложить тебе в охотничьей фирме.

— Я согласен на что угодно: готов быть следопытом, свежевальщиком, ружьеносцем, кем угодно, — настаивал Джоб.

Так они и стали охотиться вместе — точно так же, как раньше воевали, и через год Шон сделал его одним из директоров «Сафари Кортни». И они всегда называли эти свои тихие вечера, когда неторопливо потягивали виски у лагерного костра, «советами директоров».

Джоб страшно любил в разных обстоятельствах играть совершенно разные роли. Перед клиентами, приехавшими на сафари, он обычно входил в образ, который называл «негр с плантации», называя Шона бвана или нкози, и вел себя как типичный представитель ушедшей колониальной эпохи.

— Кончай выдрючиваться, Джоб. Ты же унижаешь себя, — пытался было поначалу протестовать Шон.

— Но ведь клиенты ожидают именно этого, — урезонивал его Джоб. — Старина, ведь мы продаем им иллюзию. Они приезжают сюда изображать крутых парней и строить из себя Эрнестов Хемингуэев. А если они узнают, что у меня ученая степень по истории и политологии, то это их отпугнет. — И Шон, хоть и с неохотой, вынужден был смириться.

Когда они бывали вдвоем — как сейчас, — Джоб переходил в образ, который называл «хомо сапиенс», и становился умным, проницательным, образованным человеком, которым на самом деле и являлся. В своих разговорах они легко переходили с синдебеле на английский, поскольку свободно владели родными языками друг друга, и им обоим было с этими языками так же комфортно, как и в обществе друг друга.

— Слушай, Шон, да не переживай ты так из-за этой концессии. Во-первых, ничего еще не случилось, а если и случится, то мы что-нибудь придумаем.

— Может, прямо сейчас и придумаешь? Свежая мысль сейчас бы ой как не повредила.

— Ну, например, мы могли бы попробовать получить другую концессию — скажем, в тех местах, где все еще заправляет моя семья. Где-нибудь в Матетси или даже на реке Гвай — это вообще мои родные места.

— Ничего не выйдет, — покачал головой Шон. — После нынешнего фиаско на мне навеки поставлено клеймо.

— А мы подадим прошение от моего имени, — предложил Джоб и злорадно усмехнулся. — Тогда я смогу назначить тебя одним из директоров, и ты сможешь называть меня бвана.

Они рассмеялись, настроение Шона немного улучшилось, и когда он наконец ушел от костра и в темноте пошел обратно в лагерь, он впервые за последние несколько дней почувствовал прилив оптимизма. Только Джобу удавалось так ободрять его.

Когда он подошел к палатке, под деревьями мелькнула чья-то бледная тень, и он резко остановился. Потом до его слуха донеслось позвякивание серебряного колье, и он понял, что девочка, должно быть, специально дожидается его.

— Мы можем переговорить? — негромко спросила Клодия.

— Валяйте, — разрешил он. И почему его всегда так раздражает это типично американское «переговорить» вместо нормального «поговорить»?

— Прошу заранее простить меня, если я не очень хорошо справлюсь, — начала она. Он промолчал. — Я хотела извиниться.

— В таком случае вы извиняетесь не перед тем, кем нужно. У меня по-прежнему две ноги.

Она вздрогнула, и голос ее задрожал.

— Неужели вы настолько безжалостны, а? — Она высоко подняла голову. — Впрочем, вы, наверное, правы, иного я и не заслуживаю. Я и в самом деле была идиоткой. Мне казалось, что я все знаю, но, как выяснилось, знаю я очень мало, и по своему неведению я причинила людям много горя. Я понимаю, что извинениями горю не поможешь, но, поверьте, мне действительно страшно жаль, что так вышло.

— Просто мы с вами выходцы из совершенно разных миров и у нас нет абсолютно ничего общего: ни мыслей, ни чувств. Нам нечего и надеяться когда-нибудь понять друг друга и уж тем более подружиться. Тем не менее я понимаю, чего вам стоило признать свою вину.

— Значит, перемирие, да? — спросила она.

— Ладно, перемирие. — Он протянул руку, и она пожала ее. Кожа ее была нежной, как розовый лепесток, ладонь продолговатая и прохладная, но рукопожатие оказалось не по-женски крепким.

— Спокойной ночи, — сказала она, отпустила наконец его руку и направилась к своей палатке.

Он следил за тем, как она идет к себе. Луна лишь два дня назад пошла на убыль, и белое платье Клодии выглядело в лунном свете, как полупрозрачный клуб тумана. В нем явственно просматривалось великолепное тело, длинные, стройные ноги и изящные руки.

Наблюдая за ней, он вдруг почувствовал, что восхищается ее присутствием духа и что она в первый раз со дня их знакомства по-настоящему нравится ему.

* * *

Шон, как всегда, спал тревожным сном охотника и солдата. Природные звуки буша ничуть его не беспокоили — даже вопли стаи гиен, кружащих вокруг хорошо укрепленного навеса для добычи, где хранились львиные шкуры.

Однако стоило лучику света коснуться брезента его палатки, он мгновенно проснулся и тут же потянулся за фонарем и ружьем, прислоненным к изголовью его койки.

— Кто там? — негромко спросил он.

— Это я, Джоб.

Шон бросил взгляд на свой «ролекс». Светящиеся стрелки показывали три часа ночи.

— Ну, входи. В чем дело?

— В лагерь вернулся один из следопытов, которых мы оставили у реки. Он бегом пробежал двадцать миль.

Шон вдруг почувствовал, как по спине у него побежали мурашки, и тут же сел.

— Ну и?.. — нетерпеливо спросил он.

— Вчера вечером на закате Тукутела наконец покинул Национальный парк и пересек реку.

— Это точно?

— Абсолютно. Они хорошо его рассмотрели. Это Тукутела-Сердитый, и на нем нет никакого ошейника.

— Где Матату? — Шон резко встал и потянулся за штанами. В этот момент от входа послышалось:

— Я готов, бвана. — В палатку просунулась голова маленького ндоробо.

— Отлично. Выходим через двадцать минут. С собой берем только вещмешки и фляги. Вместо Шадраха пойдет Пумула. Я хочу, чтобы мы вышли на след Тукутелы еще до того, как его станет видно.

Голый по пояс Шон отправился к палатке Рикардо и, остановившись у входа, услышал равномерное похрапывание.

— Капо! — Храп тут же прекратился. — Ты не спишь? Я тут тебе слоника присмотрел. Так что давай-ка вытряхивайся из мешка. Тукутела перешел реку. Выходим через двадцать минут.

— Ч-черт побери! — Было ясно, что Рикардо еще окончательно не проснулся. Он, спотыкаясь, шарил по палатке. — Где, будь они прокляты, мои штаны? Эй, Шон, разбуди Клодию, ладно?

В палатке Клодии уже горел свет. Должно быть, громкий разговор ее разбудил.

— Вы проснулись? — спросил Шон, подойдя к входу ее палатки. Клапан распахнулся, и через мгновение она уже стояла перед ним, освещаемая горящим за ее спиной фонарем. Ночная рубашка, ворот и манжеты которой были отделаны кружевом, доходила ей почти до щиколоток, но полотно было таким тонким, что сквозь него явственно проглядывало ее обнаженное тело.

— Я услышала, как вы будите папу, — сказала она. — Я вас не задержу. Пешком пойдем? Как, по-вашему, что мне лучше надеть: ботинки или мокасины?

Он был уверен, что она нарочно устроила это представление, и почувствовал какую-то ханжескую злобную радость, совершенно чуждую его натуре.

— Сегодня вам придется топать куда дальше и быстрее, чем когда-либо в жизни, — резко ответил Шон.

«Выдрючивается, как шлюха, — подумал он, совершенно игнорируя тот факт, что по жизни более всего был падок на шлюх, — и как раз тогда, когда я только начал испытывать к ней уважение». — Его так и подмывало сказать какую-нибудь грубость. Он сдержался, стараясь не обращать внимания на крутые изгибы ее бедер, изящные, словно фарфоровая ваза, вышедшая из рук мастера эпохи Тан. Он хотел было даже отвернуться, чтобы продемонстрировать полное свое безразличие и вступающее с ним в полное противоречие неодобрение, но когда она снова скрылась за упавшим на место клапаном, все еще продолжал стоять на прежнем месте.

— Перемирие, будь я проклят, — в сердцах ругался он себе под нос, возвращаясь к себе. — Нет, она по-прежнему кружит по рингу и отвешивает мне один удар за другим. — И тут собственный гнев вдруг озадачил его. Ведь окажись перед ним в таком виде любая другая женщина — пусть даже и вполовину не такая красивая, — он бы лишь порадовался такому представлению.

«Просто она должна быть выше этого, — наконец нашел он для себя объяснение, а потом вспомнил, как сильно она ему не нравилась и какое презрение вызывала. — Смотри, эта курочка еще даст тебе прикурить», — мысленно предостерег он себя, а потом вдруг разразился хохотом. Наконец-то в душе его развеялась горечь, вызванная ампутацией ноги Шадраха и неминуемой потерей лицензии.

Ему предстояла охота на одно из легендарных африканских животных, и присутствие этой женщины каким-то непостижимым образом придавало совершенно необычную остроту предстоящей охоте.

* * *

На дне глубокой лощины, которую им пришлось преодолевать, трава была покрыта инеем. Кристаллики снега ярко сверкали в свете фар, а оцепеневшие от холода представители местной фауны пребывали в полулетаргическом состоянии, вяло уступая дорогу «тойоте». Наконец, за час до рассвета, машина достигла брода на Чивеве. В предутреннем свете луны вода реки казалась черной и сверкающей, как антрацит, а высокие деревья по обоим берегам были похожи на каких-то сверкающих призраков, как будто вдоль реки выстроились две противоборствующие армии сказочных великанов.

Шон остановил «тойоту» в стороне от дороги и оставил одного из свежевальщиков охранять ее. Потом они совершенно естественным образом выстроились в обычную охотничью колонну, в центре которой помещались клиенты. Пумула занял прежнее место Шадраха в арьергарде. Мускулистый молчаливый африканец с густой черной бородой нес на плече «ригби» Рикардо.

У всех мужчин, включая Рикардо, были вещмешки, и даже Клодия несла свои фляги с водой. У Джоба было второе ружье Рикардо — «уэзерби» — а Шон, как всегда, сам нес свой «нитро-экспресс-577». Во время охоты он никогда не выпускал его из рук. Они двинулись вперед, вверх по течению реки, примерно через милю согрелись и прибавили шагу. Шон заметил, что Клодия, с ее длинными ногами, успешно справляется с неровностями лесной тропы и не отстает от остальных. Заметив в его взгляде невольное одобрение, она одарила его кокетливой улыбкой.

Небосклон уже начал озаряться первыми лучами солнца, когда следопыт, принесший известие о том, что Тукутела наконец перешел реку, что-то крикнул и указал рукой куда-то вперед. Было уже достаточно светло, чтобы вскоре они смогли различить свежую зарубку на стволе красного дерева, стоящего у самой воды.

— Это здесь! — сказал следопыт. — Я отметил место.

Шон с первого взгляда понял, что здесь идеальное место для переправы через реку крупных животных. Гиппопотамы первыми протоптали путь через кустарник и вниз по десятифутовому крутому берегу к воде. А прошедшие здесь вслед за ними стада буйволов и слонов утрамбовали землю и сделали тропу более пологой.

Вообще африканский вельд покрыт целой сетью звериных троп, и в этом месте к броду их тоже сходилось около дюжины, подобно спицам колеса. Все участники охоты, услышав крик следопыта, ускорили шаг, но Матату тут же вырвался вперед и принялся внимательно осматривать короткую широкую тропу, уходящую к воде. Он то и дело склонял голову то к одному плечу, то к другому, чтобы использовать скудный свет как можно эффективнее, и время от времени касался земли кончиком очищенного от коры ивового прутика.

Не пройдя и пяти шагов, он выпрямился, оглянулся, а встретившись взглядом с Шоном, широко улыбнулся, отчего все его лицо превратилось в сплошную сетку из радостно-возбужденных морщинок.

— Это он! — чирикнул он. — Это следы ног отца всех слонов. Это Тукутела! Это и вправду Сердитый!

Шон взглянул на широкий круглый след в покрывающей звериную тропу пыли и почувствовал, что в душе у него будто весенний паводок поднимается.

Но его возбуждение вскоре сменилось чувством ответственности за исход охоты — едва ли не религиозной суровостью.

— Матату, — сказал он. — Вперед по следу!

Тем самым он как бы формально возвестил о начале охоты.

* * *

След был заметен, как шоссе среди пустыни, и уводил в лес по звериной тропе.

Старый слон, похоже, бежал довольно быстро, как будто понимал, что брод — место особенно опасное. Возможно, именно поэтому он предпочел переходить реку на закате, с тем чтобы в наступившей темноте уйти от реки как можно дальше.

Миль пять он бежал без остановки, а потом совершенно неожиданно свернул со звериной тропы в густые заросли колючего кустарника, который недавно зацвел и пустил свежие побеги. Он ходил взад и вперед, лакомясь цветами и сочными побегами, след его стал запутанным, а за собой он оставлял поломанные и втоптанные в землю кусты.

Матату и Джоб отправились в заросли, чтобы определить, куда направился старый слон, а остальные немного отстали, чтобы не мешать им работать.

— Умираю от жажды! — Клодия отстегнула от пояса одну из фляжек.

— Нет! — остановил ее Шон. — Если с самого начала начнете пить, потом будете страдать от жажды целый день, а мы в самом начале пути.

Она на мгновение заколебалась, прикидывая, не настоять ли на своем, но потом все-таки пристегнула фляжку обратно.

— С вами не соскучишься, — заметила она.

Матату негромко свистнул откуда-то из-за кустов.

— Он взял след, — объявил Шон и повел остальных через заросли кустарника.

— Насколько мы теперь отстаем? — спросил он Матату. Сначала они отставали от слона на десять часов, но каждый раз, когда он останавливался, чтобы подкрепиться, они сокращали это время.

— Он кормился недолго, — пожал плечами Матату. — А теперь снова бежит во всю прыть.

Слон свернул со звериной тропы и теперь бежал по каменистому предгорью небольшого хребта, как будто сознательно скрывая следы. Неподготовленный человек ни за что не смог бы обнаружить практически незаметный след, но Матату невозмутимо шел все дальше и дальше.

— Ты уверен, что он не потерял след? — тревожно спросил Рикардо.

— Слушай, Капо, ты охотился с Матату столько раз, что мог бы и не спрашивать, — ответил Шон.

— Но что же он может видеть? — поинтересовалась Клодия. — Тут же сплошные камни и гравий.

— Ноги слона оставляют пусть почти и невидимые, но все же различимые следы: содранные лишайники, комочки грязи. Вот здесь, например, между камнями пробивалась молодая трава, и он примял ее, причем стебельки согнулись в ту сторону, куда он пошел. К тому же примятая трава по-другому отражает солнечный свет.

— Вы могли бы идти по такому следу? — осведомилась Клодия. Шон лишь отрицательно покачал головой.

— Нет, я ведь не волшебник.

Они переговаривались едва слышным шепотом, тем не менее Шон наконец прервал их, сказав:

— Ну все, довольно болтать. Теперь сохраняем полную тишину.

Дальше они двигались в полном молчании. Лес вокруг них просто поражал удивительным разнообразием.

Здесь росло около сорока разновидностей комбретумового дерева, хотя в сущности лес комбретовым не был, так как в нем произрастало и множество других пород деревьев. Все деревья отличались разным цветом коры и текстурой древесины. Ветви одних оголила зима, другие же были увенчаны густыми кронами с мириадами оттенков зеленого, золотого, оранжевого и киновари.

Временами лес окружал их со всех сторон, а потом всего через какое-то мгновение они оказывались на открытом месте, откуда открывался вид на далекие холмы и странной формы горы, на покрытые травой просторы. Трава кое-где была выжжена, и из-под слоя пепла пробивались молодые побеги.

Свежая поросль травы привлекала стада антилоп. Грациозные создания с длинными кривыми, как сабли, рогами паслись прямо на открытом месте, изгибая гордые шеи, похожие на шеи чистокровных арабских скакунов. Чепраки их были угольно-черными, а подбрюшья — снежно-белыми.

Поднимая облачка серовато-черной пыли, по выгоревшей земле бродили тростниковые козлы с вопросительно торчащими вперед рогами и белыми пушистыми хвостиками, зебры, которые на таком расстоянии казались не полосатыми, а однотонно серыми, антилопы гну с высокомерными римскими носами и клочковатыми бородами, бесцельными кругами гоняющиеся друг за другом, как клоуны на арене цирка.