Деннис Берджес

Врата «Грейвз»

Посвящается Йене, которая всегда пишет лучшие строки
Часть первая

Единственная возможность спасения заключалась для него в том, чтобы заставить мой язык замолчать навсегда. Последнее дело Холмса.[1]


Лондон, 19 января 1922 года 10 часов вечера

Меня ударило, дыхание перехватило, я стал падать на спину, да так, что ноги на мгновение оказались в воздухе. А еще я заметил светлые кудри и шарф. Картину дополняли выскользнувший из маленькой женской руки здоровенный пистолет и женские ноги, запутавшиеся в полах непомерно большого пальто; женщина тоже упала на спину и теперь пыталась отползти в сторону. Еще мгновение спустя перед глазами оказалось ночное лондонское небо. Это женское лицо определенно кого-то напоминало. Мы точно не были знакомы, может, разве что где-то случайно столкнулись.

Лишь потом я услышал выстрел, или же до меня наконец дошло. Несколько лет назад в меня уже стреляли, но с тех пор я успел подзабыть, каково это. В ушах звенело так, что исчезли все прочие ощущения, и боли я еще не чувствовал. Жизненный опыт, полученный мной во время пребывания во Франции, подсказывал, что вот-вот станет больно. Итак, я лежал на улице, глядел в черное небо и вспоминал Францию. Меня охватили покой и легкая грусть, и я начал даже потихоньку задремывать.

Я бы, наверное, действительно заснул, если бы не шум, что подняла Адриана. Она звала на помощь и одновременно кричала на меня:

– Чарльз! Откройте глаза, Чарльз! Посмотрите на меня, Чарли!

Она, похоже, трясла меня за плечо, но я почти ничего не чувствовал. Где-то на задворках сознания мелькнула мысль, что не стоит находиться здесь, с Адрианой Уоллес, тем более что муж ее не знает, где она. Я пытался вспомнить, почему это так важно, но никак не мог сосредоточиться. И вообще, хотелось сосредоточиться на Адриане. Казалось, я должен ей что-то сказать. Может быть, прикоснуться.

Наконец мне удалось разлепить веки. Адриана была всего в трех дюймах от меня. Я бы отвернулся, но не смог. Тогда я попытался хотя бы пошевелить рукой, но у меня ничего не вышло. Адриана, видимо, разрывала на мне рубашку, но я не мог приподнять голову и посмотреть. К звону в ушах примешивался треск рвущейся ткани, затем промелькнули какие-то белые и красные лоскуты. Явно не лучшая идея срывать с меня рубашку, по крайней мере здесь.

– О Чарли! Господи! Все-таки они до вас добрались, – говорила она сквозь зубы, обращаясь как будто не ко мне. – Отдайте мне ваш передник! – потребовала она. Это удивило, поскольку на мне не было решительно никакого передника. – Есть у кого-нибудь машина?

Я разглядел чьи-то ноги, а когда перевел глаза вверх, то увидел официанта из «Улана».

– Сейчас вызовут медицинскую бригаду, мисс, – сказал он Адриане.

– Машину! – закричала та. – Забудьте вы об этих медиках! Бегом! Найдите кого-нибудь с машиной! Такси нет поблизости? Он умрет прежде, чем врачи сюда доедут.

– Думаю, нам не стоит его трогать, мисс, – вежливо сказал официант.

– Вы врач? – закричала она.

– Нет, мэм.

– А я медицинская сестра! Да позовите же кого-нибудь с машиной! Королевская больница в Челси, это всего в полумиле отсюда. Мы сами довезем его туда раньше, чем дождемся врачей.

Официант снял передник и отдал его Адриане, та стала запихивать его мне чуть ли не в живот. Ноги исчезли из поля зрения, и вновь совсем рядом возникло лицо Адрианы.

– Вы слышите меня, Чарли? – спросила она форсированно будничным тоном.

– Да, – ответил я. – Рана тяжелая?

Так спрашивают на войне. Я и сам спрашивал, когда меня однажды подстрелили во Франции. И сейчас самое время поинтересоваться.

– Чарли, если не получится сейчас же доставить вас к хирургу… – сказала она мягко, поправляя передник у меня в животе. Ее голос звучал даже слишком спокойно. Потом она скрылась из поля моего зрения и сказала кому-то: – Помогите мне перевернуть его. Я должна осмотреть спину.

– Может, не стоит, мисс? Если его переворачивать, вдруг ему станет хуже? – сказал мужской голос.

Я обдумал эти слова и заключил, что не хочу, чтобы мне стало хуже.

– Возможно, – спокойно сказала Адриана, – но, если пуля прошла навылет и я не закрою выходное отверстие, он умрет прямо здесь и сейчас. Что может быть хуже? – Это утверждение звучало еще более пессимистично.

Святой остров

Меня перевернули, и у меня перед глазами выросла стена. Какая-то женщина произнесла: «Это же Адриана Уоллес». Я почувствовал, как с меня стягивают пальто, и вновь услышал звук рвущейся рубашки. Теперь что-то стали заталкивать мне в спину.

Виктор Бурцев и Андрей Чернецов

Лицо Адрианы вновь склонилось надо мной, кто-то сказал:

– Это Адриана Уоллес. Это ведь вы, миссис Уоллес?

Все события, происходящие в романе, вымышлены. Любое сходство с реально существующими людьми, местностями, сооружениями – случайно. Авторы
Чей-то голос согласился:

– Это Адриана Уоллес, но этот человек не Фредерик. Кто… Боже мой! Поглядите, кровь.

Адриана секунду помолчала, с болью вглядываясь мне в лицо. Потом подняла взгляд.

Над Ахиллом, чтимым на острове Белом, Сына богини Фетиды, Пелееву отрасль, Ахилла, Остров сей Понта святой в лоне своем бережет. В древности на острове никто не жил из мирского люда. Аристотель
– Да, – заявила она. – А где Фредерик? Мой муж только что был здесь! – Она снова посмотрела на меня, а затем изобразила, что вглядывается в толпу. – Фредди! – воскликнула она. – Да куда же он пропал? Неужели погнался за стрелявшим?

– Я не видел, миссис Уоллес, – ответил еще один голос. – Наверное. Когда мы услышали выстрел и выбежали на улицу, здесь были только вы и этот человек.

Глава первая

Опять склонившись надо мной, она пробормотала, но достаточно внятно, чтобы каждый человек в небольшой толпе, окружившей нас, ее расслышал:

В ДОРОГУ

– Как это похоже на Фредерика. Наверное, его застрелят следующим.

– Ваша почта, миледи!

Затем она оттянула мне веко, чтобы посмотреть зрачок.

– Хорошо, Седрик, хорошо…

– Лиза Анатоль, – прошептал я. – Это была Лиза Анатоль.

Сидевшая за письменным столом голубоглазая девушка досадливо покачала головой.

Но Адриана отвела взгляд, и я не знал, услышала она меня или нет. Я попробовал сказать погромче, не знаю, удалось ли мне. Затем прямо над моей головой раздался скрип шин, и я погрузился в дрему, возвращаясь мыслями к торжественному приему, состоявшемуся шесть вечеров назад.

– Оставьте где обычно.

В ответ послышался негромкий, но полный искренней грусти вздох.

– Седрик! – Девушка вновь тряхнула густыми русыми волосами. – Можете не намекать, завтракать я все равно не буду!

Глава 1

Вздох повторился, но спорить дворецкий, естественно, не стал. Если дворецкие начнут пререкаться даже по такому важному, можно сказать, жизненно необходимому делу, как второй завтрак, тогда и вправду конец света настанет. А если и не всего света, то старой доброй Британии точно.

Конец света, как считал достойный Седрик, и так на самом пороге. И в самом деле! К чему включать телевизор, если можно просто посмотреть по сторонам? Имение лордов МакДугал, где служили все его предки, оплот и, можно смело сказать, символ страны, Дом поистине с Большой Буквы – и кому все досталось? И даже не станешь кивать на скупающих британские поместья австралийских нуворишей и этих, прости Господи, «новых русских»! Хозяйка-то, пошли ей все тот же Господь всяческого здоровья, настоящая, чистых кровей. Но…

Обдумывать это «но» дворецкий предпочел в одиночестве – как и обычно. С молодой хозяйкой не поспоришь! Оно и к лучшему, ибо хоть в этом леди – точный сколок со своих грозных предков. Какая-никакая, а традиция!

Дверь, хоть и смазанная совсем недавно, еле слышно скрипнула. Сидевшая за столом девушка еле заметно улыбнулась. Старого верного Седрика с его вторым завтраком не переделаешь. Впрочем, ее тоже.

Самая смелая фантазия не в силах представить себе тех необычных и диковинных случаев, какие встречаются в обыденной жизни. Союз рыжих[2]
В это утро леди Элизабет МакДугал ни с кем не хотелось общаться, причем по целым двум причинам. Во-первых, просто не хотелось. Во-вторых, дел накопилось просто невпроворот. В том числе среди них было самое страшное и неподъемное – составление налоговой декларации. Проще всего было поручить весь этот ужас семейному адвокату и забыть, как дурной сон. В иное время она так бы и поступила – но не теперь, и опять-таки по двум причинам. Прежде всего требовалось всенепременно занять себя чем-то рутинным и нудным, дабы не поддаться миссис Скуке, не дававшей девушке покоя всю последнюю неделю или даже полторы. А кроме того, финансовая пропасть, к которой семья МакДугал бодро шествовала весь последний век, на этот раз обозначилась совсем рядом. Впрочем, денег в доме не хватало всегда, с этим Элизабет давно смирилась, а вот миссис Скука… Да, это серьезно!

Неделей раньше

Чтобы отвлечься, Бетси запланировала на это утро целую уйму дел и даже набросала их список на салфетке. Для начала навести порядок в библиотеке и приступить наконец к составлению электронного каталога всех этих пыльных кладезей премудрости. Картотека, составленная еще дедом, изрядно устарела и к тому же тоже покрылась таким слоем пыли, что страшно прикоснуться. Вот и приходится искать нужную книгу по нескольку часов. И это в век компьютеров, на пороге нового тысячелетия! А в перспективе можно подумать и о переводе самых ценных экземпляров в электронный формат, ведь некоторым книгам и рукописям уже перевалило за триста, а то и четыреста лет. И начать следует, конечно, с коллекции первого лорда МакДугал – Роберта, прославившегося своими подвигами во время подавления восстания сипаев в Индии.

Почтенный автор никогда в прежних моих беседах с ним не выказывал недостатка ума, но в его книгохранилище обнаружились такие вещи, которые, по моему мнению, мог принимать всерьез лишь очень наивный человек. Библиотека, служившая ему кабинетом, была буквально завалена книгами, стопками гранок и бесчисленными фотографиями, разбросанными там и сям. Я не дерзнул изучать рукописи, но позволил себе рассмотреть фотографии. На одних виднелись какие-то размытые лица, на других юные особы взирали на некие крохотные созданьица с крылышками, на третьих изображалось нечто совсем уж невразумительное. Это вроде как было снимками призраков, появлявшихся в виде дыма или облаков. Все фотографии были напечатаны на бумаге высочайшего качества и с превеликой аккуратностью. Было видно, что владелец не пожалел на это денег. Я опустился в удобное кожаное кресло у стеллажа и принялся скептически рассматривать одно из наиболее расплывчатых изображений, прислушиваясь попутно к оживленному гулу в соседней комнате.

Девушка поискала глазами старый портрет. Вот он, герой, великая семейная легенда! Орел и Британский Лев в одном лице! Она вновь усмехнулась. Орел-то он орел, но греб все, как какая-нибудь курица – исключительно к себе. Полковник Роберт МакДугал уже тогда предвидел, сколько можно будет выручить на аукционе древностей за санскритскую рукопись XVI или XVII века, и потому без зазрения совести конфисковывал все мало-мальски примечательное в библиотеках индийских раджей, им же и обвиненных в пособничестве мятежникам. Впрочем, не только рукописи интересовали бравого полковника. Недаром этого героя до сих пор вспоминают в благодарной Индии! В последнем леди МакДугал имела счастье убедиться лично, причем не так уж и давно.

Приглашение, которое привело меня в эти лондонские апартаменты, казалось сущим Божьим даром для журналиста-янки. Больше половины приглашенных на этот, можно сказать, блестящий званый вечер значительно превосходили меня по социальному положению, и именно это мне нравилось. Я знал, что никогда не смогу повысить свой статус, общаясь в Лондоне только с людьми своего круга. С другой стороны, хозяин дома в последнее время приобрел привычку попадать в разного рода сомнительные ситуации, и поэтому я со смешанным чувством ожидал приватного разговора с ним, о котором он просил в постскриптуме, написанном от руки на приглашении.

Итак, библиотека. Но кроме этого, Бетси давно уже хотела привести в порядок свои записи, касающиеся последних экспедиций. Дело тоже нужное, особенно когда накапливается груда разных бумаг, бумаженций, просто обрывков, исчерканных карандашом. А еще маленький альбом с рисунками, и другой, покрупнее, в котором уцелели всего три листа… Кое-что пригодится для статей и для будущей монографии, а кое-что требуется просто выбросить. Выбросить – и забыть. За ненадобностью. Увы, не только в архиве, но и в ее жизни такого накопилось слишком много…

Когда через несколько минут в двери показался Артур Конан Дойл, мне стало неловко оттого, что в руках у меня одна из фотографий. Прятать ее было уже поздно; однако он то ли не заметил этого, то ли не обратил внимания. Хоть мы не встречались уже три года, хозяин оставался в точности таким, каким я его помнил: большой улыбчивый человек с аккуратными седыми волосами и усами. Крепкое сложение придавало ему сходство с помещиком. Большие кисти – все в веснушках.

– Чарльз, как мило с вашей стороны, что вы пришли. Давненько мы не виделись. – Он крепко пожал мне руку.

– Польщен вашим приглашением, сэр Артур.

…Единственная дочь вестфальского барона Генриха фон Эссенхауза и истинно британской леди Эмили МакДугал появилась в тысяча девятьсот шестьдесят девятом, в самый разгар «сексуальной революции» и бунтов хиппи. Ветер Эпохи ворвался даже в ее детскую, где у колыбели молодые родители вели отчаянный спор о том, как назвать наследницу. Мать хотела, чтобы девочке дали «настоящее», то есть английское имя. Барон, чей отец сложил голову под Тобруком, яростно махал в воздухе тевтонскими кулаками, но в конце концов был вынужден смириться, рассудив, что по-немецки «Элизабет» звучит вполне пристойно – «Эльза». Так он и называл дочь, когда поблизости не было супруги. Разочарованный Ветер Эпохи выпорхнул в окошко и помчался по своим делам дальше, а для маленькой Элизабет-Эльзы началась обычная жизнь. Обычная, конечно же, для таких, как она, чьи имена вписывают в Готский альманах и чьи родители не успели еще растратить достояние предков. Правда, ее прадед по линии отца сколотил капитал на поставках в прусскую армию, а предки по материнской линии нажились в британских колониях, но в таких кругах «это» полагалось не вспоминать. Достаточно того, что семья живет «как должно», что отцовский замок красуется на берегу Рейна, а особняк МакДугалов украшает графство Перт. Приемы, высшее общество, скачки, «роллс-ройс» у подъезда…

– Честно говоря, Чарльз, мне нужна ваша помощь, – сказал он. – И нужна немедленно.

Он резко повернулся к письменному столу и переложил несколько бумаг, словно отыскивая нужную.

– Простите за некоторую мелодраматичность, но, возможно, речь идет о жизни и смерти.

Первая трещина расколола семью, когда Элизабет исполнилось семь. Тогда она думала, что все дело в школе, куда ее собирались отдать, и очень удивлялась, отчего папа впервые в жизни кричит на маму, а та не спорит, как обычно, а плачет. Не все ли равно, где учиться, в Германии или в Англии? Тем более девочка вовсе не торопилась покидать родной дом и куда-то ехать. Почему бы не учиться прямо здесь, в соседней деревенской школе, ведь по-немецки она говорила ничуть не хуже, чем по-английски и французски!

Он говорил спокойно и деловито, как опытный офицер или врач, беседующий с коллегой, и я кстати вспомнил, что знаменитый писатель по образованию медик.

Пришлось. Мать увезла Эльзу в Великобританию. Правда, не в Англию, как думала девочка, а в Шотландию, ибо графство Перт, как выяснилось, находится именно там. С тех пор отца она видела всего несколько раз, да и письма от него приходили исключительно к очередному Рождеству. Уже очень скоро маленькая леди МакДугал поняла, что ее мама плакала отнюдь не из-за педагогических проблем.

К счастью, он не видел, как я непроизвольно бросил взгляд на фотографии на столе у него за спиной. Так, стало быть, жизнь и смерть?

Когда после совершеннолетия Элизабет-Эльза приняла британское подданство, фон Эссенхауз не стал возражать.

– С трудом представляю себе, чем смогу помочь вам, – медленно проговорил я. – Я далеко не самый известный журналист в Лондоне.

Мое замечание было недостаточно скромным. Даже после нескольких лет пребывания в Лондоне я оставался чужаком-американцем.

Он даже прислал деньги на ее первую экспедицию, посоветовав, однако, найти более достойное занятие для молодой девушки, чем археология – а заодно и альпинизм, которым Бетси в это время всерьез увлеклась. На этом он счел отцовские обязанности завершенными и переписку прекратил. Правда, его сестра, тетя Германгильда, не забыла о родственнице и как-то нагрянула в гости, собираясь ни много ни мало выдать наследницу фон Эссенхаузов замуж – разумеется, в Германии и, само собой, за какого-то графа или даже курфюрста. Но к тому времени истинную британскую леди МакДугал волновали совсем иные заботы. Тетю Германгильду чуть не хватил удар, ибо она искренне считала, что археология – это просто иное название сатанизма…

– Мне вы нужны не как газетчик, – сказал он, взглянув мне прямо в глаза и приковав мое внимание. Серьезность его взгляда заставила меня позабыть об идиотских фотографиях на столе.

Бетси горько вздохнула. Тетя Германгильда, земля ей пухом, может успокоиться в своем арийском раю. Археологом ее непутевая племянница так и не стала. Разве что «черным», но между ним и «нормальным» археологом такая же разница, как между обращением «милостивый государь» и просто «государь». Осквсрнительница Могил не может считаться ученым – даже если Элизабет в жизни не осквернила ни одной могилы. Ее высокоумных коллег такие детали не интересовали…

– Боюсь, ничего другого я не умею, – ответил я. – Война закончена, и я вряд ли нужен вам, чтобы допрашивать пленных немцев.

Итак, налоги… Леди МакДугал с силой провела по лицу ладонью и поглядела на пустой листок декларации с откровенной ненавистью. То, что семья на грани разорения, девушке было давно уже известно. И выкручиваться придется ей самой. Отцовских денег не увидеть, а после того, как заболела мать и ее пришлось поместить в клинику на окраине Эдинбурга, даже посоветоваться стало не с кем. Не с английскими же родственниками, разорившимися еще во времена Кромвеля! А кроме того, декларация – это не просто напоминание о грядущем, это еще и все та же скука, много часов скуки. Очень много часов…

– Вы знаете, как вести расследование, Чарльз, и у вас проницательный ум. По крайней мере так говорил мой сын. Мне кажется, только вы смогли бы помочь мне в этой ситуации. – Видимо, он нашел на столе то, что искал, но в руки не взял, а повернулся ко мне. – Вы не особо известны здесь, но ваши журналистские корочки могли бы оказаться весьма полезными. – Он помедлил, словно хотел уточнить что-то. – Вы далеко не дурак и умеете быть деликатным.

«Нет уж, это не по мне! – Девушка решительно отодвинула бумаги. – Погляжу завтра… А еще лучше пусть потрудятся адвокаты. За что я им, в конце концов, деньги плачу?»

Подобное перечисление моих достоинств показалось мне не слишком уместным.

На душе сразу стало легче. Пункт первый из списка дел можно было смело вычеркнуть и приступить к пункту второму. И начать, конечно же… Бетси оглянулась. Ну, хотя бы с той кучи папок и журналов в углу. Еще неделю назад Седрик принес все это добро сюда и с тех пор каждое утро ворчит, что место всему этому «архиву» исключительно на свалке.

– Боюсь, вы переоцениваете мои способности, – сказал я, – ведь мы с вами встречались всего лишь несколько раз. Разумеется, я сделаю для вас то, что вы хотите… то, что смогу, – добавил я с некоторым колебанием.

На свалке? Почему бы и нет? Но сначала следует поглядеть.

Я знал, что Конан Дойл ввязался в несколько весьма сомнительных авантюр, и отнюдь не был готов помогать ему в любом деле. Этот человек нравился мне и внушал уважение, и при обычных обстоятельствах стало бы большой честью иметь дело с писателем такого ранга, однако мое рвение было небеспредельно. Мне следовало думать о карьере, а Конан Дойл в последние годы как будто совершенно забыл о своей репутации.

Мисс МакДугал положила на стол то, что было сверху, – стопку старых журналов. Конец тридцатых – сороковые… Ого, это уже не рухлядь, это антиквариат! Недавно Седрик обнаружил эту подборку в толстой картонной папке на подоконнике в гостевой комнате. Поначалу девушка никак не могла взять в толк, откуда все это взялось, но затем все-таки вспомнила. Эти бесценные реликвии притащил с собой ее дядюшка Арчибальд МакДугал, гостивший в Перте на Рождество. И не просто притащил, дабы камин растопить, а настоятельно потребовал приобщить к семейному архиву.

– Я многократно проверил, способны ли вы сделать то, что мне надо, Бейкер. Тем или иным способом я могу узнать все, что потребуется, почти обо всем и обо всех в Англии.

…Ох, еще и в архиве порядок наводить! Два года не заглядывала!

Он опустился в кресло рядом с тем, которое я занимал перед его приходом, и жестом пригласил меня тоже сесть. Наклонившись вперед в своем кресле, мой хозяин напомнил мне фотографию Тедди Рузвельта, управляющего экскаватором на строительстве Панамского канала: то же плотное сложение, та же неукротимая энергия. Даже после шестидесяти его тело сохранило мощь. Однако было ясно, что он нервничает.

Так, значит, вы действительно сыщик? – с улыбкой спросил я, усаживаясь в кресло.

Элизабет до сих пор содрогалась, вспоминая о жуткой неделе, когда престарелый родственник, похожий на кэрролловского Шалтая-Болтая, буквально пытал ее воспоминаниями о своей бурной военной молодости, о службе в Индии (Ну еще бы! МакДугал – и не был в Индии!), а затем в оккупационных частях в Германии. Переслушать все истории дядюшки Арчи было просто невозможно и, более того, опасно для рассудка и жизни. А тут еще эти журналы…

Вы имеете в виду моего Холмса? – Он поморщился, упомянув своего самого популярного, но далеко не самого любимого им персонажа. – Вовсе нет. Люди любят рассказывать, особенно – знаменитостям, особенно – писателям. Многие годы я близок к правительственным кругам, Я посвящен в рыцари, по крайней мере так это называют. Поэтому, если нужно что-то выяснить, я знаю, к кому обратиться, и обычно получаю вразумительный ответ. – Он надолго замолчал, рассматривая свой стакан.

В подборке глянцевого старья на первый взгляд не было никакой системы. На второй и на третий взгляд – тоже. Просто старые иллюстрированные журналы. Впрочем, не просто – почти на каждой обложке красовалась полуголая фея с зовущим взглядом. Да, почтенный дядюшка Арчи тогда еще не был столь почтенным. Молодой лейтенант (или уже капитан, но тоже молодой) не тратил времени зря…

Я не мог припомнить ничего в своей карьере – да что там, во всей моей жизни! – что могло бы заинтересовать этого человека. Я работал репортером и аналитиком в Ассошиэйтед Пресс, и мне за это неплохо платили, но существовало много других, гораздо более опытных журналистов, которые с радостью помогли бы ему. Он употребил слово «расследование», но ведь я мало что понимал в вещах подобного рода. Я занимался экономикой, а если и проводил расследования, то только в пределах своего предмета.

«Мужчина! Что с него взять?» – философски рассудила Бетси.

– И вы захотели узнать обо мне побольше? – спросил я. – Сэр Артур, я же открытая книга.

Да, какая-то система в этой подборке все-таки просматривалась. Судя по всему, дядюшке Арчи нравились знойные брюнетки с роскошными формами. В одну, танцовщицу кордебалета, он даже влюбился, когда в 1945 году провел, как он изволил выразиться, «три безумные недели отпуска в послевоенном Париже».

– Именно. Я помнил по нашим беседам во время войны, что вы порядочный молодой человек. Да и Кингсли был о вас высокого мнения, мой сын часто говорил о вас, – Он помедлил, взглянул на что-то на столе, а затем продолжил: – Из того, что вы пишете теперь, я заключаю, что вы умны, – говоря, он загибал пальцы на руке, подсчитывая свои наблюдения, – а из того, чего вы не пишете, я понимаю, что вам знакомо чувство меры. – Он снова замолчал, отпивая из стакана.

«О-ля-ля! – закатывал глаза „Шалтай-Болтай». – „О-ля-ля!» – это я по-французски. Да. Она говорила только по-французски. Плохо. Да. Но ничего! Не главное. Да! Истинный парадиз! Да. Деньги кончились совсем, и она уехала с каким-то новозеландцем. Да!»

– В своем положении я пытаюсь быть деликатным.

А на этой обложке красотки почему-то нет. Ага! Это же «Тайм» за июнь 1940-го, посвященный приходу к власти Черчилля. Ну конечно! Все старшее поколение МакДугалов буквально благоговело перед памятью великого премьер-министра. Про Черчилля дядюшка был готов рассуждать еще охотнее, чем про кордебалет.

Я не понимал, что за дело предлагает мне хозяин дома и почему оно должно потребовать от меня и ума, и чувства меры. К тому же я до сих пор не определил, насколько я ценю честь работать с этим человеком. Мне что, придется отправиться на спиритический сеанс? Или бегать за феями по саду с фотоаппаратом на изготовку?

«Если бы в 1947 году сэр Уинстон был у руля, – говаривал он, жадно глотая коллекционный „Мартель“, – „У руля“ – это я выражаюсь фигурально, да. У руля державы, Элизабет! Да! Наша Британия никогда бы не докатилась до такого позора. Потерять Индию! А все этот мямля Эттли, мягкотелый либералишка. Да. И еще агент Москвы! Столица Москвы – Россия. Да! Нет! Не важно. Из-за либералишек мы проиграли холодную войну. Да. И у меня издохла Хорда. Хорда – это моя кобыла. Да. Ее угробил наш полковой коновал. Он наверняка был лейбористом. Да. Нельзя верить лейбористам. Да…»

Бетси скривилась. Об издохшей в Дели кобыле дядя вспоминал чуть ли не чаще, чем о Великом Уинстоне. Дядина жена подала на развод после того, как полковник однажды ночью назвал ее Хордой. Вначале она подумала, что это имя горничной…

– Мне пришлось обратиться в Нью-Йорк, чтобы убедиться, что вы обладаете всеми необходимыми навыками. Ваше сотрудничество с британской секретной службой доказало это, но я должен был убедиться, способны ли вы проводить… особые расследования.

А вот этот журнал вышел… Так-так, 1948 год. На обложке фотография Махатмы Ганди в траурной рамке. Через все лицо индийского борца за независимость рукой не иначе как все того же дядюшки Арчи написано: «Поделом!» Неудивительно, ведь полковник МакДугал считал Ганди своим личным врагом и всегда жалел, что не его рука покарала «эту желтую обезьяну в очках». Ну, с этим ясно. А это кто?

– Люди склонны предполагать, что офицер разведки никогда не уходит в отставку. Они любят романтические истории, но уверяю вас, вы напрасно тратились на телеграммы, – сказал я. – Я всего лишь репортер.

…С обложки старого журнала на Бетси смотрел молодой мужчина лет тридцати. Продолговатое лицо с чуть тяжелой нижней челюстью, высокий лоб с небольшими залысинами, темные волосы, набриолиненные по моде конца тридцатых, зачесаны назад. Тонкие губы, тронутые печальной усмешкой. И глаза – умные, усталые… Странное дело, «журнальный» парень сильно смахивал на… На Хэмфри Богарта, ее любимого киноактера! Но ведь это не Богарт, хотя и похож, очень похож! Ну-ка поглядим…

Это было не совсем правдой. Со времен войны мне случалось выполнять кое-какую секретную работу для американского правительства, но ничего особенного – я по большей части передавал информацию, которая, с моей точки зрения, представляла интерес для посольства.

Парня с картинки звали, как выяснилось, Дэмпси Мелоун. Он оказался (надо же такому статься!) не только почти копией Богарта, но и коллегой леди МакДугал, то есть самым настоящим археологом. Именно настоящим, а не ученым занудой, боящимся сделать лишний удар киркой без соответствующего разрешения. Бетси решительно сдула пыль с журнала. Читаем? Читаем!

– Например, я выяснил, что большую часть прошлого лета вы провели в Германии, участвуя в финальной стадии переговоров по заключению мира. Это подтверждают в Ассошиэйтед Пресс. – Он смотрел мне прямо в глаза. – Вы этого не отрицаете?

…В статье, помещенной на четвертой странице, сообщалось, что мистер Мелоун прославился в 1941 г. тем, что во время переворота в Ираке, инспирированного нацистами, сумел эвакуировать наиболее ценные экспонаты из Багдадского археологического музея. Среди спасенных шедевров были сокровища вавилонских царей, полный текст «Песни о Гильгамеше», выполненный не на глиняных, а на золотых табличках, два гигантских серебряных шеду – крылатых быка с человеческими головами, корона ассирийского царя Саргона Древнего…

– Все думают, что американец, оставшийся здесь после войны, непременно шпионит в пользу американского правительства, но это скорее из области художественной литературы. Я всего лишь репортер и ищу новостей. – Не в первый раз мне приходилось делать подобные заявления. Из-за своего специфического прошлого я часто становился объектом пересудов: почему я все еще в Европе? – А прошлым летом меня послали в Германию лишь потому, что я хорошо говорю по-немецки Так вам нужен следователь? – спросил я.

Девушка мечтательно вздохнула. Корона Саргона Древнего! Найти бы хоть что-то подобное!

Он посмотрел на меня и кивнул:

Гитлеровцы, как сообщал автор статьи, безуспешно охотились за спрятанными сокровищами. Их особенно интересовали таблички с поэмой о Гильгамеше, ни разу до того не публиковавшиеся и практически не изученные. Что там хотели найти немцы, непонятно, не иначе очередные доказательства своего арийского происхождения. Не удалось. Сокровища по-прежнему (то есть в том далеком 1948-м) таятся где-то в горах, дожидаясь, пока в Ираке наконец нормализуется обстановка и их можно будет возвратить в столичный музей.

– Совершенно верно. Мне нужен хороший сыщик кроме того, такой, который после окончания дела согласится о нем забыть. – Он понизил голос, словно мы не одни в комнате. На минуту мне показалось, что он теряется, продолжать ему или нет.

– Как я понимаю, это дело личное? – Я тоже понизил голос, хоть и не мог понять, почему мы говорим шепотом.

Итак, мистер Дэмпси Мелоун прибыл в Берлин, чтобы помочь военным разобраться с кое-какими историческими материалами, захваченными в одном из секретных нацистских архивов, кажется, имеющих отношение к организации «Дойче Анненербе».

– Личное, профессиональное и к тому же строго конфиденциальное. Более того, оно чертовски необычно. Вот, прочитайте, пожалуйста! – Он обернулся к столу и взял сложенный лист бумаги. – Вы не поверите, – добавил он.

Журнал был датирован февралем 1948 года. Интересно, сумел ли мистер Дэмпси вернуться в Ирак?

Не успел я взять у него листок, как в библиотеку из соседней комнаты вошла элегантная женщина средних лет в чудесно скроенном вечернем платье. Конан Дойл тут же отдернул руку с листком, а она заговорила:

Девушка всмотрелась в лицо археолога. Красивый парень, обаятельный. Вот только эта печаль в глазах… Отчего, почему? Что он спрятал там, в иракских горах? Что с ним сталось, ведь ни в одном учебнике об этом ничего нет. Бетси готова была поклясться, что ей не попадались материалы ни о полном тексте «Эпоса о Гильгамеше», ни о деятельности Мелоуна вообще. А историю археологии она знала неплохо…

– Право же, Артур, у нас гости. Вы не можете похищать молодого человека после того, как столь многие молодые леди видели, что он прибыл. – Она подошла ко мне и протянула руку. – Полагаю, Артур нас не представил.

«Нет, положительно здесь скрывается какая-то тайна, – решила она, пряча журнал в ящик стола. – И немалая. Хорошо бы у дядюшки Арчи все поразузнать. Ради этого можно вытерпеть и пару его бесконечных историй. А не пригласить ли милейшего родственника провести в Перте Пасху?»

Девушка уже потянулась было к телефонной трубке, как вдруг пальцы наткнулись на серебряный поднос с почтой. Там оказалось несколько конвертов и пять или шесть открыток. Кажется, обычная ерунда: поздравления родственников и коллег с приближающейся Пасхой, открытка от однокурсницы… А это что?

Я поднялся и взял ее руку.

Странные совпадения продолжались. Открытка была надписана лично ее дядюшкой, отставным полковником Арчибальдом МакДугалом.

Конан Дойл поднялся и сказал, пока мы с его женой обменивались рукопожатием:

Милейшая племянница! – гласили ровные, как строй шотландских стрелков, буквы. – Поздравляю тебя с Праздником Крови и Тела Господня, желаю здравствовать и жить столь же долго, как зажился на этом свете я, кстати, напоминаю тебе о папке со старыми журналами, не выбрасывай их, Творца ради, для тебя это старый, никчемушный хлам, но для меня это память сердца, как говорил Шатобриан, Шатобриан – это француз, потому, если ты не сочтешь возможным пристроить папку в Семейном Архиве, не сочти за труд в ближайшее время отослать ее в Лондон, в гостиницу «Метрополь», куда я собираюсь приехать на Пасху. Искренне любящий тебя дядя Арчи, отставной полковник Королевских Вооруженных Сил, эсквайр.

– Дорогая, познакомься, это Чарльз Бейкер, американский журналист. Я познакомился с ним во Франции. Он был другом Кингсли. Сейчас он работает здесь в Ассошиэйтед Пресс. – Он повернулся ко мне. – Леди Джин Конан Дойл – моя лучшая половина, Чарльз. – Говоря это, он уронил сложенный листочек в ящик стола, кивком делая мне знак, что об этом мы поговорим позднее. – Боюсь, что Джин права, мой мальчик, – добавил он. – В конце концов, вас пригласили на праздник, а не на разговоры со мной.

«Три фразы, – подсчитала девушка. – Для дядюшки что-то многовато. Стареет, не иначе… А удачно вышло! Ну, что еще там пишут?»

Леди Джин посмотрела на меня с улыбкой:

В конвертах, как и ожидалось, оказались счета и все те же поздравления. Одно из них – и тоже вполне предсказуемо – от ее давнего соученика и приятеля Гора Енски, с которым они так тесно сошлись во время экспедиции Элизабет в Индию. Молодой человек интересовался, не собирается ли мисс МакДугал посетить на праздники столицу. В этом случае предлагался совместный поход в Ковент-Гарден с последующим приземлением в ресторане.

– Вы всех здесь знаете, Чарльз?

Бетси повертела письмо в руках и невольно скривилась. Гор Енски, как всегда, в своем репертуаре. Пригласить молодую девушку в оперный театр! Нет бы на концерт Стинга или в крайнем случае Элтона Джона. Последнего Бетси, правда, изрядно недолюбливала из-за его нетрадиционной сексуальной ориентации. Однако Элтон все лучше, чем «Набукко» Верди, которого они слушали с Гором во время новогоднего приезда девушки в столицу.

– Я заметил кое-кого из друзей. Я присоединюсь к ним. Не хотел бы вас задерживать.

Гор ухаживал за Бетси классически, по всем правилам, хотя и не особо надеясь на положительные результаты осады. Девушка давно уже определилась: Енски-младший из тех, кого называют хорошими друзьями, не больше. Несколько совместных экспериментов в постели еще более укрепили уверенность в правильности такого вывода. И вообще атлетически сложенные голубоглазые блондины не в ее вкусе. От таких, как показывал личный опыт леди МакДугал, одни неприятности и разочарования. Так что придется парню слушать Верди в одиночестве. Ничего, главное, что музыка хороша!

Кажется, с письмами закончено. Впрочем, нет, еще одно. Знакомый фирменный конверт, пропитанный запахом неведомых восточных благовоний, знакомый адрес фешенебельного дома в Лондоне. И знакомое имя – Айвен Джункоффски. Элизабет закусила губу. Значит, все-таки написал!

Мы покинули библиотеку. Когда мы закрывали за собой дверь, Конан Дойл наклонился ко мне:

Они не виделись больше полугода – с той памятной встречи, когда Бетси вручила Джункоффски нечто весьма ценное и редкое, раздобытое ею во время поездки в штат Джамму и Кашмир. Тогда довольный заказчик поинтересовался у мисс МакДугал, чем он может ее отблагодарить за успешную работу. «Мне бы хотелось, чтобы вы никогда больше не появлялись в моей жизни, – ответила она. – Слышите, никогда!»

– Пожалуйста, Чарльз. Это очень важно. Не могли бы вы присоединиться ко мне в библиотеке через пару часов?

Этого ей обещано не было, но Бетси, немного отдохнув после индийских злоключений, не особо жалела. Конечно, от такого, как Джункоффски, в обычной жизни следовало Держаться подальше, но работать с ним было и вправду интересно. К тому же эта проклятая налоговая декларация! Ее наниматель хоть и не был из числа поминаемых на каждом шагу «new russians» (он, потомок эмигрантов, был скорее «very-very old»), но платил изрядно. Одна удачная поездка – и полгода живи спокойно. К тому же мисс МакДугал всегда притягивал тот Ветер Странствий, о котором как-то обмолвился ее заказчик.

Я кивнул, а он повернулся к жене, и оба они смешались с гостями. Меня оставили в одиночестве. Побеседовав с несколькими знакомыми, я наткнулся на Фредерика Уоллеса и его жену Адриану. Она была в узком черном платье, тотчас же привлекшем мое внимание. Слева на платье был высокий разрез. Адриана стояла, выставив ногу так, что почти можно было разглядеть кружевной верх ее шелкового чулка. Весьма возбуждающее зрелище.

Джункоффски сумел выдержать паузу, и девушка иногда втайне даже ловила себя на мысли, что пора бы этому потомку русских эмигрантов, неизвестно чем промышляющему, вспомнить о ее существовании. Итак, дождалась. И что же он там пишет?

Меня представили Адриане за несколько недель до этого вечера, и мы успели стать друзьями. Кстати, только два дня назад мы с ней вместе обедали. Мне было известно о ней сравнительно мало, и я решил разузнать побольше. Ей было двадцать девять, но выглядела она моложе. Можно было бы дать и двадцать, если бы не некоторая серьезность в выражении ее лица. Я также знал, что выдающемуся мужу Адрианы, с которым они женаты уже три года, пятьдесят четыре. Он, кстати, тоже выглядел моложе своих лет.

Текст был по-чеховски лаконичен:

Муж Адрианы носил смокинг словно военную форму. Несмотря на легкую хромоту, он выглядел все тем же морским офицером, каким был прежде. Седина лишь слегка тронула его густую шевелюру и пышные усы. Уоллес происходил из очень хорошей семьи, был видным членом парламента и успешным адвокатом.

Леди! Если Вы меня еще помните и перестали сердиться, сообщаю, что Ветер Странствий вновь дал о себе знать. Может быть, Вас заинтересует его направление? Тогда жду Вас у себя дома на Пасху. С уважением, Айвен Джункоффски.


Я и не знал, что Конан Дойл их тоже пригласил. Когда Фредди присоединился к другим юристам в углу гостиной, мы с Адрианой отыскали пару мягких кресел у камина и устроились в них.

Бетси положила письмо на стол. Она не ошиблась. Значит, вновь Ветер Странствий – сначала слабый, потом умеренный, затем с порывами до двухсот ярдов в секунду…

– Итак, сегодня я поднялся еще на одну ступеньку социальной лестницы, существующей в Лондоне для американцев, – с усмешкой сказал я. Я испытывал потребность слегка позлословить и чувствовал, что безнаказанно смогу это сделать в обществе Адрианы.

Бетси позвонила и, дождавшись, пока верный Седрик приковыляет из кухни, резко бросила:

– Как вы можете быть в этом уверены, Чарли? – Она взглянула на мое лицо, принявшее чопорное выражение, и с любопытством спросила: – Вы серьезно так думаете?

– Билет на утренний субботний до Лондона. Первый класс. И номер в «Метрополе». Левое крыло, люкс, можно без фонтана. Сейчас! Быстро! Очень быстро!

– Абсолютно серьезно. – Я откинулся назад в кресле и пригубил вино, но более всего я упивался красотой момента: своим присутствием на приеме у сэра Артура, не говоря уже о возможности любоваться Адрианой Уоллес.

Потом слегка подумала и добавила:

– Вы и вправду полагаете, что в Лондоне существует некая социальная лестница, существующая специально для американцев, и вы можете себя на ней разместить? – спросила она с улыбкой.

– Будьте любезны!

– Шесть с половиной. – Я улыбнулся в ответ и поднял бокал, ожидая неизбежного вопроса.

– Из скольки?

Дворецкий невозмутимо кивнул. Да, мир катится в бездну. Хозяйка одна (одна!) собирается в столицу, в это гнездо разврата! А голос? Когда в тоне леди прорезаются подобные тевтонские нотки, так и хочется спрятаться в камин!..

– Из десяти, – объяснил я. – Американский студент, учащийся тут, получает один балл. Американский посол – десять.

Достойный Седрик слегка преувеличивал, но именно в такие минуты в благовоспитанной британской леди просыпалась кровь ее немецкого деда, сжигавшего на берлинских улицах русские Т-34…

– А у вас шесть с половиной? – спросила она.

«Метрополь», как и всегда, встретил Элизабет надменным и чопорным молчанием. Постояльцев, несмотря на то что гостиница находилась в самом центре Лондона, было мало, и добрая половина из ее семисот сорока семи номеров пустовала. В последние годы туристы предпочитали селиться в более современных комплексах, где было к тому же не в пример дешевле. «Метрополь» постепенно становился лавкой древностей, своеобразным филиалом музея восковых фигур мадам Тюссо. В нем даже, как поговаривали, завелись свои привидения.

– Да! – с готовностью откликнулся я. – И я близок к тому, чтобы переместиться по крайней мере на твердую семерку.

Тем не менее леди МакДугал остановилась именно тут. Привычка – все МакДугалы, приезжая в столицу, традиционно останавливались в «Метрополе». Всякое иное место считалось в семье «не подходящим» для джентльмена, а тем более леди. Почему? Да потому, что всякое иное место им попросту не подходит! Традиция есть традиция, и Бетси, зарегистрировавшись у стойки, поспешила поинтересоваться у портье, не является ли в настоящее время гостем «Метрополя» полковник Арчибальд МакДугал. А если является, то в каком номере остановился.

Можно было и не спрашивать. Конечно же, дядюшка Арчи, как и обещал, приехал на праздники в Лондон и разместился, как обычно, в своем любимом 215 номере, что на втором этаже левого крыла. Почтенный возраст мешал ему селиться выше, к тому же так было гораздо ближе к гостиничному ресторану.

– Поразительно, Чарльз. И в чем выражается это перемещение, позвольте узнать?

Переодевшись к ужину и захватив с собой папку с журналами вместе со специально припасенной бутылкой старого «Мартеля», девушка спустилась на второй этаж и постучала в дверь двести пятнадцатого номера. Оттуда сразу донесся недовольный рык:

– В данном случае, моя дорогая, в приглашении. Я вытащил из внутреннего кармана пиджака конверт и протянул его молодой светской львице. Кто, как не она, мог оценить важность его содержания.

– Я никого не вызывал. Да. Обнаглели! Все тред-юнионы нужно распустить. Нет, расстрелять! Да. Расстрелять и распустить!

Она достала и раскрыла приглашение, кивнув в знак одобрения.

– А мне войти можно? – осторожно приоткрыв дверь, поинтересовалась Бетси.

– Сэр Артур Конан Дойл… Лондонский дом… Вечером в пятницу. О! А еще и постскриптум. «Это очень важно… несколько минут наедине… Чарльз, прошу вас, приходите». – Она подняла на меня взгляд, словно действительно поразилась. – Обращается к вам «Чарльз». Вы уверены, что подниметесь только до семи, Чарли? Неужели такое стоит всего лишь полбалла?

– Ты уже вошла. Да, – констатировал полковник, слегка смягчаясь. – Да, вошла. И, конечно же, приехала в Лондон без компаньонки! Нравы! Да. Нет! Их отсутствие. Полное! Вырождение. Крах. Армагеддон. Инфляция. Заходи!

– Не люблю тешить себя несбыточными надеждами. – Я расплылся в самодовольной улыбке.

Мисс МакДугал прошмыгнула в номер, стараясь не создавать лишнего шума. Не потому, что она так уж боялась гнева престарелого родственника, просто таковы были правила игры. Отчего не сделать дяде приятное, показав, что он еще ого-го? Что есть еще порох в пороховницах, что бравый полковник до сих пор грозен и свиреп. Да. Очень. Весьма! Да!

Я подумал вдруг, что неплохо бы регулярно проводить подобные подсчеты. Мое относительно высокое положение здесь стало результатом долгого пути, я приложил для этого массу усилий. Если большинство англичан в течение всего нескольких секунд и могли признать во мне американца, то большинство американцев безоговорочно приняли бы меня за британца. Мой акцент почти пропал, а моя жестикуляция и манера держаться больше не выдавали типичного янки.

Между тем, впустив гостью в номер, Арчибальд МакДугал начал меняться на глазах, превращаясь из страшного полковника в доброго старого дядюшку. Он всегда был неравнодушен к этой своей племяннице. Элизабет чем-то напоминала его самого в молодые годы – отважна, неукротима, а главное, никому не позволяет садиться себе на голову. И правильно! Конечно, девчонке не мешало бы сменить род занятий. Хочешь рыскать по белу свету с пистолетами наголо? Так иди в армию. Да! Сейчас туда девиц принимают с удовольствием. Это, само собой, извращение и бардак, но все лучше, чем возиться со всякими древними костями и черепками. Да! Да! Да!

– Вы отдаете себе отчет в том, что это приглашение скорее всего было написано в самую последнюю минуту? – спросила она, явно подтрунивая надо мной; – Нас с Фредди пригласили на этот вечер за несколько недель. А ваше присутствие здесь выглядит… ну, несколько поспешным, что ли.

– Ну, здравствуй! – Дядюшка Арчи протянул руку и нетерпеливо вздохнул. – Давай! У тебя, я знаю, есть. Для старого полковника. Да! Есть! Давай!

– А в вашем приглашении имеется приписка от руки? – спросил я, прикоснувшись к ней, чтобы подчеркнуть значимость своих слов.

Бетси не стала переспрашивать и протянула дядюшке бутылку «Мартеля». Увы, пенсии бравого вояки хватало лишь на редкие визиты в «Метрополь», поэтому, готовясь к встрече, девушка всегда старалась не забыть заветный коньяк. Полковник, чуть не подпрыгнув от радости, поспешил, довольно покряхтывая, к столу, где уже ждали своего часа две пузатые рюмки. От полноты чувств он даже начал напевать свою любимую «Правь, Британия!», что в последнее время случалось нечасто.

– Нет. На этот раз вы меня обыграли, Чарльз. – Она взглянула на мою кисть, и я немедленно отдернул руку, в душе браня себя за дерзость.

– С праздником, дядя, – улыбнулась девушка.

– Я буду настаивать, чтобы вы признали важность этого всего, – сказал я. – Это не только приглашение в дом пэра Англии, но здесь присутствуют также мистер Фредерик Уоллес, член парламента, и его очаровательная жена. Это, без сомнения, гораздо более презентабельное общество, нежели то, в котором я оказываюсь обычно.

– Как? – резко обернулся занятый совсем другими мыслями «Шалтай-Болтай».

Я пытался не думать о, вероятнее всего, малоприятном разговоре, который ожидает меня в библиотеке. Именно ради него и было прислано мне приглашение, как я теперь понял. Возможно, я вовсе и не поднялся по общественной лестнице. Напротив, я могу оказаться в роли наемной рабочей силы, а приглашение – всего лишь повод для моего присутствия, и не более того.

– С Пасхой!

Адриана Уоллес наклонилась ко мне.

Отставной вояка недоуменно моргнул, затем вновь посмотрел на коньяк.

– Что ж, Конан Дойл, конечно, сейчас отдалился от сливок общества, но тем не менее это впечатляет. Но сначала объясните мне, как Чарльз Бейкер добрался до отметки шесть с половиной, – сказала она. – С чего вы взяли, что не находитесь, скажем, на уровне четверки?

– Верно, – кивнул он. – Пасха! Смотрел в календарь. Вчера. Потому и приехал. Да! Праздник. Праздники выдумали попы и бездельники. Настоящие праздники объявляются приказом по части. Да. Спасибо! Поздравляю! Расти большой! Нет. Ты уже выросла. Да. Не расти! Выйди замуж. Да! Хочу увидеть, как твой старший сын станет сержантом. Да. Не успею. Нет! Успею. Он будет служить в Пятом Шотландском. Да!

– Я так и думал, что вам захочется узнать, – сказал я, в свою очередь наклоняясь вперед, так что мы оказались совсем близко. Я почувствовал тепло ее лица. – Итак, первое: я родился здесь и моя мать была англичанкой. Думаю, это добавляет один балл к моему стартовому положению.

О Пятом Шотландском Бетси слышала уже который год, поэтому и бровью не повела. Между тем дядюшка беглым шагом, переходящим в строевой, подошел к столу и принялся колдовать с пробкой.

Она подняла бровь:

– И откуда вы его узнали?

– Коньяк ты не забыла. Да. Хорошо! Помнишь. Но больше не привози. Дорого! Эти французишки нас обирают. Неделю назад угощали «Курвуазье». Да. Пахло клопами. Да. Как в сорок втором. Под Триполи. Да. Там были клопы. Много клопов. Очень много клопов. Наш полковник издал приказ, чтобы они убирались прочь, но эти мерзавцы ослушались. Да. Кусались. Сильно! Хуже только в Каргиле. Да. А французы все лягушатники. Да. И безбожники, хоть и католики. Да. Самый главный католик – папа. Да. Но он в Риме, а Рим – это в Италии. Да. Там живут макаронники. Да. Самый порядочный итальянец – комиссар Каттани. Да. И того убили. Да. Ты смотрела «Спрут»? Это фильм, его снял кинорежиссер на кинопленку…

– Дядя! – вновь улыбнулась девушка. – А не выпить ли нам по такому случаю? Я уже заказала в ваш номер устрицы, икру и все такое…

– Оно составляет пять баллов, поскольку я взрослый человек с хорошей работой, а не студент или турист. Прибавьте еще один балл, поскольку я воевал за Британию, и не в составе американских вооруженных сил, – самоуверенно добавил я.

«Шалтай-Болтай» задумался и вновь кивнул. Коньяк, не пахнущий клопами, устрицы да еще икра! Что еще надо старому вояке, чтобы от души встретить праздник?

Я понизил голос, поскольку наши лица разделяло менее восьми дюймов. Меня радовало, что ни я, ни она не захотели отодвинуться. В этот момент меня гораздо больше, нежели мнение лондонского света, интересовала точка зрения Адрианы Уоллес, поднимаюсь я по социальной лестнице или нет.

Через час из сытого, чуток выпившего и умиротворенного полковника можно было вытащить всю необходимую информацию и без сыворотки правды. Переворошив привезенные Бетси журналы, он быстро нашел нужный.

– Итак, значит, у вас уже семь, – сказала она. Очевидно, ей казалось, что игра придумана для ее развлечения.

– Ценный, – сурово заметил он. – Положишь в архив. Да. В сейф. Швейцарский. Да! Я уже снял себе ксерокопию. Да. Цветную. Дорого. Очень. Пусть лежит. Твои дети будут читать. Да! Память!

– Это до вычитания, – трезво объяснил я.

– Это тоже? – не выдержала девушка, извлекая из пачки «Тайм» с полуобнаженной красоткой.

– А есть и вычитание? Вы меня разочаровываете, Чарли. Для леди всегда неприятно узнавать, что у ее друзей что-то вычли. – Адриана флиртовала на грани приличия.

– Тоже! – отрезал дядюшка. – Война! Да. Было! Пусть смотрят. Но только после совершеннолетия. Да. А Дэмпси Мелоун… Помню. Сорок восьмой год. Мерзавец Эттли профукал Индийскую империю. Срам! Да. Меня перевели к новому месту службы. Да. В Западный Берлин. Да. Большевики тогда уже построили Берлинскую стену. Да. Нет. Не построили. Но кирпич уже завозили. Да. Они изготовляли кирпич в ГУЛАГе. Вокруг Берлина стояли танки. Танк – это боевая машина. Она состоит из корпуса, башни, гусениц, пушки и радиостанции…

– Дэмпси Мелоун, – мягко напомнила девушка.

Она указала на свой опустевший бокал; я быстро нашел взглядом слугу, который молча и торжественно наполнил его, а она откинулась в кресле и одобрительно посмотрела на меня. Я продолжил объяснения:

– Мелоун. – Старый полковник помрачнел. – Было! Помню. Да…

– Воспитан в Штатах, учился в государственном колледже, отец немец. Отнимите по половине балла за первые два пункта и целый – за отца. Я возвращаюсь к пяти.

…Весной сорок восьмого года, примерно в начале марта, в гарнизон, где служил капитан МакДугал, прибыл известный английский археолог Дэмпси Мелоун. Как поговаривали, его пригласила военная разведка, чтобы Дэмпси помог разобраться с некими таинственными бумагами, принадлежавшими секретному гитлеровскому институту «Дойче Анненербе». Бумаги эти, как сообщали шепотом, недавно были найдены в каком-то полузатопленном бункере. Что за бумаги, Мелоун не рассказывал, сославшись на подписку о неразглашении, что, впрочем, ничуть не обидело его новых сослуживцев. Археолог всем пришелся по душе…

– И как же вы вернете утраченные полтора балла? – спросила она, протягивая руку за бокалом. – Вы ведете учет, Чарли?

– Да, разумеется, – ответил я. – Один балл я получу за то, что пишу только приятное об Англии. И половину за то, что вращаюсь в хорошем обществе.

Дядюшка Арчи впал в задумчивость, затем вновь решительно кивнул. Да, прекрасный был парень. Да. Спортсмен, весельчак, душа-человек. Да! Играл в бридж, очень хорошо, да! Сейчас так не умеют. Вот в те времена бридж был искусством, а не просто развлечением. Да, да, да!

– Если бы о компании, с которой вы водитесь, было известно все, вы могли бы легко потерять два или три балла, – сказала она, подмигнув. – Кстати, вы невыносимы. Вы безупречно прочувствовали нашу систему. А у знатных людей на то, чтобы усвоить ее, уходит половина детства.

– Высокая похвала, миледи. А когда я думаю о собственной впустую растраченной юности…

…Капитан Арчибальд МакДугал и Дэмпси довольно близко сошлись. Археолог даже подарил новому приятелю свежий журнал со своей фотографией. Этот самый. Не из хвастовства, а просто так, на память.

– Вы что, гонялись за коровами среди кактусовых зарослей в Аризоне? Так как же вы поднялись до того, что получили персональное приглашение от сэра Артура?

– Вот ты тоже известный археолог. Да. И в журналах о тебе частенько пишут. Да. Я читаю. – Полковник возмущенно засопел. – И хоть бы раз подарила дяде номер со своим портретом. Да! Обидно. Очень!..

– Уже само приглашение было неожиданностью, но я раньше встречался с ним – трижды. – Я помедлил, чтобы подогреть ее любопытство, и отпил вина. Я ясно почувствовал, как туфелька Адрианы коснулась моей ноги и задержалась там. – Кстати, – спросил я, – его зовут Конан? Кингсли Дойл раньше всегда использовал его второе имя.

«Что-то дядюшку потянуло на сантименты. Не иначе от „Мартеля», – констатировала девушка, попутно удивившись тому, что, оказывается, ее дражайший родственник читает не только сводки с театров военных действий и информацию о скачках, но также следит и за ее успехами на археологической ниве.

– Это не второе имя, Чарльз. У него двойная фамилия, Конан Дойл, только и всего. Две достойные фамилии, – объяснила она. – Значит, вы хотите, чтобы я поверила, что американец вроде вас, с какими-то шестью с половиной баллами, трижды встречался с Артуром Конан Дойлом?

– Обязательно подарю, дядюшка. В ближайшее время вышлю и журнал, и свою новую книгу об индийском йети.

Я кивнул и поднял три пальца:

– Ты его застрелила. Да? – вскинулся старик.

– Ну, не я… – смутилась девушка. – И дело не в этом…

– Первая встреча состоялась в тысяча девятьсот шестнадцатом году в полевом госпитале в Армантье. Сэр Артур находился там в качестве пресс-атташе при штабе и к тому времени уже успел вместе со своим братом Иннесом побывать на фронте во Фландрии. Помимо того что я был пациентом этого передвижного госпиталя, я дружил с его сыном Кингсли. – Говоря это, я загнул один палец.

– Все равно! – отрезал полковник. – Одним индусом меньше. Да! Хорошо! А йети – дважды индус. Дважды хорошо! Но лучше бы ты пристрелила их премьер-министра…

– А что случилось с Дэмпси Мелоуном? – поспешила вставить слово Бетси. – Я ничего о нем не слыхала…

– Должно быть, вы произвели исключительно хорошее впечатление, раз вас пригласили на нынешнее собрание спустя столько лет, – сказала Адриана. Может, мне только показалось, но в ее тоне было что-то слегка соблазняющее.

– Что, понравился? Да? – Дядюшка хитро прищурился.

– Ну, дядя! – возмутилась юная леди, впрочем, не совсем искренне.

– Я и вправду произвел хорошее впечатление, но совершенно случайно. Я задал сэру Артуру вопрос по поводу его статьи «Великобритания и грядущая война» – о его предположении, что исключительно большое значение приобретут подводные лодки. Выяснилось, что я поступил совершенно правильно. Видите ли, обычно с ним заговаривают о Шерлоке Холмсе, а он прямо-таки ненавидит разговоры об этом. Мне же просто повезло. Я тоже собирался спросить об одном его детективном рассказе, да только не успел.

– Не ты первая. – Дядюшка Арчи печально взглянул на портрет и опрокинул новую рюмку. – И ты совершенно права. Да. С ним и впрямь случилось нечто. Беда. Плохое было дело. Очень! Да…

Вы сказали, что встречались с ним трижды, – подсказала она, вытянув руку и коснувшись двух пальцев, которые я еще не загнул.

…Где-то в мае Дэмпси заметил, что за ним следят. Кто и зачем, он не догадывался и грешил на недобитых нацистов. Археолог доложил своему начальству, начальство сообщило куда следует, там проверили и рассудили, что никакой опасности нет и быть не может. Вероятно, мистер Мелоун просто переутомился…

– После смерти Кингсли мы мельком встречались с сэром Артуром в начале октября восемнадцатого года в траншее на линии Гинденбурга, после того как генерал Хейг прорвал левый фланг немцев. Дойл – видимо, я должен называть его Конан Дойл – находился на участке фронта, где стояли австралийцы, в качестве гостя, а я приехал, чтобы допрашивать пленных немцев…

Дядюшка Арчи пригорюнился и поспешил вновь наполнить рюмку. Переутомился? Еще бы! Дэмпси работал над этими бумагами как проклятый! С утра до вечера, да! Что-то в тех нацистских бумагах было особенное. Да, да, да! Он даже прекратил практиковаться в игре в бридж. Нет ничего хуже, чем прерывать регулярные упражнения. Это плохо сказывается на организме. Да!

– Допрашивать, Чарльз? – прервала меня Адриана. – Что вы имеете в виду? И как же допрашивают пленных? – В ее голосе звучало неодобрение. Без сомнения, она уже представляла себе сцены избиений и пыток.

– Я говорил с ними по-немецки – предлагал обсудить их положение. Я пытался собрать информацию о составе и расположении их частей, беседуя с ними, даже порой делясь информацией о наших войсках. Со временем мне удавалось многое узнать.

…В конце мая Мелоун исчез. Контрразведка перевернула все вверх дном, но было поздно. Только когда приехала комиссия из Лондона, стало понятно, что работами Дэмпси интересовались не нацисты, а русские союзники. Интересовала же русских вовсе не нацистская белиберда, а то, что археолог спрятал в Ираке. По крайней мере так рассудили высокие армейские чины. Погоны полетели с плеч виновных, как весенние ласточки, но и это, конечно же, не помогло.

– А, извините, что перебила вас. Вы начали рассказывать о второй встрече с Артуром.

– С концами! – Дядюшка залпом проглотил коньяк, явно не почувствовав вкуса. – В омут! Сволочи! Нет, Бетси, не русские сволочи. Да! Русские – звери, варвары, они иначе не могут. Да! Они съели всю семью своего последнего царя! Нет. Да. Не важно. Наши – сволочи!

– Да. В тот второй раз, когда я с ним встретился, дела на фронте ухудшились, нас слегка прижали. И вот он сидел в окопе менее чем в двадцати футах от меня. Он меня узнал, и мы поговорили. Он пригласил меня навестить его когда-нибудь после того, как окончится весь этот кошмар! – Я загнул второй палец, и поднятым к потолку оставался только указательный.

– Значит, выкрали. Как Валленберга, – негромко проговорила девушка, у которой внезапно испортилось настроение.

Молодая миссис Уоллес улыбнулась и покачала головой в знак неодобрения:

– И вы навестили его? Чарли, такие приглашения не следует принимать всерьез. Ох уж эти американцы! Во что превратился бы мир, если бы каждый случайный знакомый являлся к вам домой всякий раз, когда вы проявляли вежливость и приглашали его заглянуть?

– Валленберг? – Полковник нахмурился. – Помню. Швед. Да. Проходил по ориентировке. В случае обнаружения доставить в штаб полка и позвонить по красному телефону. Да. Как Валленберга. Наши подняли крик, только что толку? Это был сорок восьмой, а не сорок пятый. Да… Сэр Уинстон предупреждал в Фултоне, но его не стали слушать. Нет! Это все Эттли…

– Я прекрасно знал об этом! – сказал я, защищаясь, и загнул указательный палец. – Но однажды летом девятнадцатого года я застрял в Крауборо неподалеку от его летнего дома и воспользовался возможностью наведаться в Уиндлшем. Я просто хотел выразить свои соболезнования по поводу смерти Кингсли.

…В конце концов нашлись двое свидетелей, видевших Мелоуна в русском секторе уже после исчезновения. Однако большевики тут же заявили, что Дэмпси хотел перебежать на ту сторону, но был убит сразу же после перехода разграничительной линии. Когда английское командование потребовало доказательств, им был предъявлен труп. В кармане окровавленного пиджака лежали документы археолога, но опознать его могла разве что родная мать по каким-то особым приметам – все тело было буквально изрешечено пулями. Особенно досталось лицу…

Улыбка исчезла с лица Адрианы.

– И что же дальше? – взволнованно поинтересовалась девушка. – Неужели все?

– Это был такой удар! Когда Кингсли отправили домой, все здесь молились о его выздоровлении, но, говорят, с самого начала надежды не было. – Ее голос зазвучал глуше и слабее – эту печаль я замечал в ней всякий раз, как упоминали войну.

– А ты как думаешь? – дернул плечами старик. – Холодная война. Да. Мир и без того висел на волоске. Да. А Мелоуи был сиротой. И всего лишь археологом. Да. Гробокопателем. Да. Стоит ли один гробокопатель, чтобы из-за него международный скандал поднимать? А то, что у него был Орден «За оборону Империи» второй степени,

Я впервые услышал о том, что они с Кингсли были знакомы, и захотел узнать подробности. Мы с ним были близкими друзьями, но я не видел его с битвы при Сомме когда Кингсли ранили. Мне снова вспомнилось то, что я знал о той бойне. Потери Британии в первый же день составили шестьдесят тысяч. Двадцать одна тысяча погибла, почти все – в первый час сражения. Помню, для одной своей статьи я подсчитал, что три процента всех британцев, погибших в Первую мировую, пали именно в этот час на этом месте.

как-то забыли. Да. Сволочи! Я предлагал поднять наш полк… Где там! Трусы!

– Значит, все… – негромко проговорила Бетси.

– Вы видели Кингсли после того, как… он вернулся домой? – спросил я.

– Вес! Был хороший человек – и нет. Фотография в журнале. Моя память. Все! Журнал спрячешь в сейф. Да…