— А вам не кажется, что сперва следовало спросить меня?

Так написал поэт несколько лет спустя, когда вос­пел эту борьбу в одной из своих самых прекрасных поэм и восславил народ, пожелавший стать сво­бодным.

— А ты тут, собственно, при чем? И вообще, идея была Лахтинена, у него и спроси. Кстати, вон они уже идут! — усмехнулся Матти, указывая в дальний конец ремонтного ангара.

Одни герои родились в городе, другие пришли из сертана. Имя одного из них — Силва Кастро; это был грубый, дерзкий и надменный, но мужественный

1 Жозе Бонифасио де Андрада э Силва (1763—

Уже издали было видно, что Сами с Тарьей нашли общий язык: Лахтинен оживленно жестикулировал, а девушка время от времени разражалась заливистым жизнерадостным смехом.

1838) — бразильский политический деятель и писатель, патри­арх борьбы за независимость Бразилии,

Неизвестно отчего, Лаури, глядя на всю эту идиллию, скривился и буркнул:

— Тоже мне остряк-виртуоз!

2   Жоржи Амаду 17

— Ба, да в тебе проснулась зависть к чужим успехам на любовном фронте, мой друг! — Порра ободряюще хлопнул приятеля по плечу. — Начинаешь оживать?

и справедливый человек. Вокруг него объединились храбрейшие из храбрых *. К его войску присоедини­лась и одна женщина, обладавшая отвагой солдата и любившая свободу. Ее звали Мария Китерия.

— Да ну тебя!

Пройдя с боями тяжелый путь и прославившись своими подвигами, батальон Силвы Кастро прибыл 2 июля — в день освобождения Баии — к месту на­значения.

Дальнейшие переругивания пришлось прервать, так как Лахтинен с «белой сестрой» подошли слишком близко.

Весь отряд любил Силву Кастро — образцового командира и друга сертанежо, который привык тру­диться вместе со скотоводами и сражаться вместе с мужественными кабрами. Однако майор все же не был опытным военачальником, а, кроме того, от­личался грубой откровенностью и не любил гнуть спину перед начальство^.

— Здравствуйте, Лаури! А я узнала о вас столько нового! — улыбнулась Тарья, весело поглядывая на недовольную физиономию Нурминена.

Полковник Гомес Калдейра был недоволен рез­костью и заносчивостью командира батальона, но ни­чего не мог тут поделать, поскольку Силва Кастро был героем кампании. Правда, полковник мог раз­лучить Силву Кастро с солдатами и перевести его в другой батальон. И хотя это был не лучший вы­ход, он именно так и поступил.

— Добрый день. А можно поинтересоваться, что именно?

Когда об этом узнали солдаты, их охватило него­дование. Батальон построился, вышел на улицу и на­правился к дому Гомеса Калдейры. Солдаты начали стучаться в дверь полковника — и это уже походило на бунт.

— Это секрет! — важно кивнул Сами. — Я взял с Тарьи слово, что она ни за что не признается тебе, как бы ты ее ни пытал.

Гомес Калдейра тоже был героем борьбы за не­зависимость, и он тоже не знал, что такое страх. Услышав крики взбунтовавшихся солдат, проклятья и ругательства, он не испугался. Он открыл дверь и появился на крыльце, рассчитывая, что его присут­ствие утихомирит вышедших из повиновения. Но пол­ковник не успел произнести ни слова: грянули вы­стрелы, и, обливаясь кровью, он упал.

— Кажется, во время незабываемого рассказа вам обоим было очень весело?

— Это точно! — повторно кивнул Лахтинен. — Но уверяю тебя, все эти истории совершенно невинны: никакой шокирующей пошлятины.

Это было концом карьеры майора Силвы Кастро. Майор присутствовал на суде *, когда судили его солдат. Он осуждал преступление (свойственное ему чувство дисциплины, его положение командира не по­зволяло ему одобрить убийство начальника), но он дал понять, что преступление было совершено из бла-

— Смотри мне! — мрачно предупредил Лаури, глядя на откровенно веселящихся друзей.

18

— Что ж, господа, прошу на трибуны! — Сами в предвкушении потер руки. — Забава вот-вот начнется. Я забронировал для вас самые лучшие места на стадионе. Трансляция будет перед вами как на ладони. Поспешите! А мне еще нужно переодеться.

городных чувств: солдаты любили своего командира и пришли в отчаяние, узнав, что теряют его.

— Вот что значит профессиональный истребитель мутантов! — восхищенно проговорила Тарья. — Мне и в голову прийти не могло, что однажды я познакомлюсь с кем-нибудь из этих храбрых людей!

Майор не захотел продолжать военную карьеру и вернулся в сертан. Между тем семья его росла: к детям, которые родились в Баие, прибавились дру­гие, родившиеся в фазендах. Девочки унаследовали прославленную красоту матери — доны Аны Вие-гас *, дочери испанки * изумительной красоты.

Лахтинен был откровенно польщен ее словами — его хитрые разбойничьи глаза так и сверкали.

Силва Кастро стал одним из феодальных сеньо­ров сертана, с фазендой в районе бассейна Сан-Франсиско, близ Каетитэ, и с фазендой недалеко от моря, в Курралиньо *. Здесь подолгу жила его семья, и сюда на праздники приезжали из столицы юноши-студенты ухаживать за молодыми наследни­цами фазендейро.

— Это, конечно, совершенно секретная информация, которую я не имею права разглашать, но… просто не могу удержаться. В этот раз нам будет противостоять особенный мутант по кличке Менталист. Не слыхали? Устроители специально пригласили его чуть ли не с Южных территорий. Именно поэтому Игры проходят чуть позже обычного срока.

Так начался роман между Клелией Бразилией и Антонио Жозе Алвесом, студентом-медиком, кото­рый влюбился в девушку, еще когда та училась в Баие, в колледже доны Перпетуа. Антонио работал тогда для практики в аптеке Жеронимо Жозе Бара-ты. Ухаживанье продолжалось и во время каникул. Студент закончил университет, попутешествовал и вернулся, чтобы жениться. Вскоре у Клелии Бра­зилии и Антонио Жозе Алвеса родился первенец — Жозе Антонио. Супружеская чета переехала в столи­цу провинции.

— Ничего себе! — схватилась за голову Тарья. — Это ж такая даль! Как он сумел пробраться через Страну Отцов?..

Тем временем майор Силва Кастро отправил сво­их остальных дочерей отдохнуть до конца года на фа­зендах сертана Каетитэ *. Некоторое время они про­жили там. Но наступила засуха, и девушки решили вернуться домой раньше срока. Они направились на фазенду Кабесейрас, которая не была затронута бедствием и где по уговору их ждал отец. Поездка оказалась трудной: на дорогах нещадно палили солнце, деревья высохли. Скот падал, люди спасались бегством. Девушек сопровождал брат майора — Луис Антонио Кастро, хорошо знавший этот район. В пути они часто останавливались на фазендах друзей, что­бы отдохнуть от утомительного путешествия под па­лящим солнцем. Луис Антонио обсуждал с хозяева­ми ужасы бедствия и подсчитывал убытки, которые

2*

— Я не в курсе, — пожал плечами летчик. — Уж как-то смог. Зато знаю, что Менталист обладает некими сверхчеловеческими способностями. Говорят, его сам Колдун высоко ценит… про него-то вы, по крайней мере, слыхали?

19

засуха причиняла фазендейро, а девушки между тем развлекались.

— Это тот, который у своих что-то вроде пророка? — блеснул познаниями Порра.

Молодые люди из семей фазендейро радовались неожиданному приезду гостей: он служил предлогом для импровизированных празднеств и нарушал ску­ку однообразной жизни на фазенде. Наспех органи­зовывались балы, шуточные забавы, игры. Гости и хозяева на время забывали о засухе, о гибнущем скоте и даже о беженцах, бредущих по дорогам сер­тана.

— Угу. Вот с кем бы схлестнуться!.. Ну ничего, очень надеюсь, что до него когда-нибудь тоже дойдет черед. Пока же придется довольствоваться хорошей трепкой, которую я непременно задам Менталисту.

— Скромность — вежливость великих людей! — ловко ввернул Порра и тут же заработал от Лахтинена звонкий дружеский подзатыльник.

Так путники добрались до фазенды капитана Иносенсио Пиньейро Кангусу, крупного землевла­дельца, героя войны за независимость, соратника Силвы Кастро. В честь дочек своего старого друга гостеприимный хозяин устроил пышное празднество. Кангусу сделали все, чтобы в шуме танцев и игр забыть о растрескавшейся от засухи земле. Для де­вушек это были незабываемые дни. Луис Антонио и Иносенсио допоздна засиживались на веранде ка­за-гранде, ведя свои долгие беседы. Иногда капитан рассказывал девушкам о приключениях майора Сил­вы Кастро и его батальона в битвах за независи­мость. Девушки слушали рассказы как зачарованные, но с еще большим воодушевлением принимали они комплименты и любезности молодых людей из семьи Кангусу.

* * *

Порсия чувствовала странный холодок в сердце каждый раз, когда ее черные глаза испанки встреча­лись с беспокойным взглядом Леолино Кангусу, юноши порывистого и привлекательного, сильного, как неукрощенный конь из числа тех, что носятся по полям Каетитэ. Глаза Порсии были прикованы к нему; когда она встречалась с покоряющим взором Леолино, всю ее охватывала дрожь. Она не должна любить юношу: ведь девушка из хорошей семьи не может поднять глаза на женатого человека, как бы ни был он красив и притягателен. А Леолино недав­но женился, соединив имя и состояние Кангусу с именем и состоянием другой влиятельной семьи в сертане. Это был брак по расчету, и у его жены не было в глазах той нежности и любовной неги,

Места и впрямь оказались славные. Слева от Нурминена сидел какой-то расфуфыренный чиновник, справа, судя по нашивкам, полковник пограничных войск в ярко-зеленой элегантной форме. Знаменитостей опознавал невероятно возбужденный Матти, не раз видевший знакомые лица в выпусках светских новостей.

20

которыми светился взор дочери Кастро, подобной цветущей жамбо \'. Порсия знала, что по закону сер-гана мужчина может обладать женщиной лишь после того, как он дал ей в браке свое имя. Она знала, что, когда этот закон нарушался, виновных жестоко наказывали. Но что ей до всего этого перед зову­щими глазами Леолино, перед его устами, жаждущи­ми поцелуев? Что законы перед любовью? Холод охватывал сердце Порсии.

— А вон там, чуть левее, кажется… С ума сойти, да это же Лету Агра!

— Кто? — Лаури очумело уставился на небритого длинноволосого типа в мятой одежде.

Однажды, лежа в гамаке на веранде, девушка глядела на большую круглую луну, которая плыла в ясном небе над фазендой. Серебряный свет раз­ливался по полям, это была одна из тех мягких ночей, когда томление нисходит от луны и звезд, под­нимается от самой земли, от пахучих листьев, от цветущих кустов жасмина. В доме играли в фанты. Порсия слышала молодые голоса и смех. Слушала с грустью, лениво растянувшись в гамаке, купаясь в лунном свете. Она закрыла глаза, и тотчас встал перед ней образ любимого, но любимый ведь связан с другой узами закона, и она никогда не сможет даже признаться ему, что любит его. Порсия не от­рывает взора от видения, она вся устремилась к не­му, словно цветок, открывающийся утренней росе. Она не слышит приближающихся шагов, не слышит учащенного дыхания. Но когда чьи-то губы касаются ее губ и сливаются с ними в поцелуе, она знает: это могут быть только губы Леолино, шерохо­ватые и бархатные, грубые и ласковые. И как цветок, окропленный росой, она откидывает голо­ву на гамак и не находит слов, чтобы что-либо ска­зать ему.

— Ты что, совсем сдурел?! — возмущению Матти не было предела. — Ты не знаешь, кто такой Лету Агра?! Да после такого вопиющего проявления невежества я целую неделю с тобой разговаривать не буду!

Леолино говорит, что любит ее, но перед Порсией возникает неумолимый закон сертана; жена Леолино, родители, их семьи — что все они скажут? Но Леоли­но снова целует ее, она чувствует на своей груди ру­ку любимого, и прикосновение этой руки нежнее, чем лунный свет. Они решают бежать вместе. Впер-

— А что, этот тип и впрямь заслуживает того, чтобы помнить его имя? — сделав совершенно невинное лицо, спросил Нурминен.

Матти не ответил, демонстративно отвернувшись от друга.

\'Жамбо — красивое дерево из семейства миртовых, с сочными, ароматными плодами.

— Лету Агра изобрел кабинки для самоубийств! — наклонившись к самому уху Лаури, тихо прошептала Тарья.

21

— Значит, изобретатель?

вые они говорят, как возлюбленные, и она с во­сторгом выслушивает план бегства.

— Именно. Автор знаменитой теории «Свободного смертеизъявления».

И когда в доме послышались голоса, зовущие их в комнаты, они обменялись при лунном свете послед­ним поцелуем. Теперь Порсия больше не боялась: она уже не вспоминала о законе сертана, не думала о страданиях своей матери и сестер, жены Леолино. Она думала только о том, что уста любимого нежны, что рука его ласкова, как вода реки... А вдали, в лунном свете, стонали гитары скотоводов, наигры­вая любовные тираны \'.

— Ух ты! И что, он действительно считает, что каждый пандейский гражданин имеет законное право в любой момент свести счеты с бренной жизнью?

Несколько дней спустя гости стали собираться в дорогу. Луис Антонио с племянницами направлял­ся в Курралиньо, Леолино уехал накануне под пред­логом, что у него дела в других местах. Прощание на веранде фазенды было долгим. Капитан Ино­сенсио послал своему другУ майору Силве Кастро ящик хорошего вина, поцеловал девушек в лоб, и гости отбыли.

Девушка тихонько рассмеялась:

А на фазенде Кабесейрас Силва Кастро готовил­ся к встрече бежавших от засухи дочерей. Майор с нетерпением ожидал брата, который вез вести о положении на фазейдах, об убытках, о падеже скота. Наибольшее оживление в доме Кастро царило на кухне — негритянки склонились над большими кастрюлями, где кукуруза превращается в канжику2, мунгунзу 3 и мануэ 4.

— Честно говоря, не знаю. Лично я считаю его теорию полным бредом! Кто, кроме государства, может распоряжаться жизнью его граждан?

Наступила темная, безлунная ночь. Стремясь на рассвете прибыть в дом Кастро, путники решили нигде не останавливаться. Кони взмокли, ноздри у них раздувались, кони предчувствовали бурю. Ка-бры всматривались в ночь без звезд и погоняли ко­ней. Порсия неотступно думала о Леолино. Неужели он не появится на ее пути? Конечно, он непременно явится, ведь он обещал, а такой человек сдержит

— Откуда тогда вы знаете этого человека?

— Проходила спецкурс по гражданскому суициду в школе «Белых сестер»!

1 Тирана — бразильский народный танец.

— A-а, ну тогда понятно…

2 Канжика — каша из кукурузной муки.

Тем временем участвующие в Играх аэропланы уже заняли места на стартовых катапультах. Ярко-красный «Потрошитель» Лахтинена стартовал под тринадцатым номером. Сама цифра была выведена черной краской на правом стабилизаторе воздушной машины. Казалось сомнительным, что громоздкая неуклюжая конструкция способна самостоятельно взлететь, однако это первое впечатление, конечно, было обманчивым.

3 Мунгунза — лакомство, приготовляемое из зерен ку­курузы. Они варятся в сахарном сиропе, иногда с молоком.

— А какие в этом году правила? — неожиданно спросила Тарья, с интересом следя за происходящим. — Ведь они каждый раз немного меняются?

4 Мануэ — пирог из кукурузной муки с медом и другими сладостями.

— В этом году нет никаких новых правил! — ответил Порра. — И вообще, главное правило Игр всегда только одно: убей как можно больше мутантов и приди к финишу первым!

22

— А где на этот раз финиш?

— На главном аэродроме. Том, что расположен у Защитной Стены. Настоящий бастион высокой цивилизации в диких заброшенных землях! Там целый военный городок с административными зданиями, солдатскими казармами и парочкой гостиниц для участников игр. Между прочим, в этом году у пилотов появились специальные устройства слежения за землей, так называемые «тепловые радары». Обнаруживать особо крупные скопления мутантов отныне будет намного проще, даже если эти твари укроются под землей.

свое слово. На кавалькаду спустилась ночь. И тут-то во главе группы кабр появился Леолино.

— А как же мы увидим всю гонку?

Поначалу Луис Антонио посчитал это простой случайностью. Он обратился к Леолино с обычными приветствиями, но нацеленные карабины и свирепые взгляды кабр заставили его замереть на месте. Леолино подхватил Порсию, усадил ее на круп коня и помчался с нею в ночь, навстречу надвигающейся буре.

— Пилоты стартуют отсюда, а дальше изображение начнут проецировать прямо на купол стадиона, который есть не что иное, как один огромный телеэкран… Поверьте, мы ничего не пропустим.

И вот кони несутся под дождем, их путь осве­щают молнии, прорезая мрак. Беглецы спешат укрыться в далеком уголке сертана. Радостная Пор­сия держится за пояс своего возлюбленного.

Многочисленные прожектора ярко освещали оживленные трибуны. Проекционный купол уже транслировал яркую живую картинку. На исполинском телеэкране пилоты, облаченные в серебристые комбинезоны, прогревали двигатели своих уродливых воздушных машин.

Наконец они останавливаются у затерянного в сертане бедного ранчо. Кабры располагаются во­круг, изготовив оружие к бою, у каждого кинжал. Леолино относит Порсию на жесткое ложе, которое будет ложем их любви. И когда буря яростно обру­шивается на сертан и фазенды, они приникают друг к другу в долгом поцелуе, и столь нежен любовный шепот, доносящийся из этого бедного ранчо, что птицам кажется, будто над землей уже наступил рассвет и буря давно утихла. И птицы начинают петь для одиноких возлюбленных, нарушивших за­кон сертана, мелодичные песни весны.

К местам, где сидели друзья, подошел высокий, дорого одетый господин и, ехидно улыбнувшись Матти, громогласно заявил:

— Ну, парень, если у моего аэроплана выдержит новый мотор, вашей гордости нации крышка!

Так они зажили здесь, вдалеке от всех, охра­няемые верными кабрами Леолино. Они были охва­чены страстью. Леолино лишь изредка оставлял дом ради коротких поездок на фазенду отца и всегда то­ропился назад, не столько из боязни мщения со стороны семейства Кастро, сколько потому, что жаждал снова увидеть Порсию, ощутить тепло ее смуглого тела, заглянуть в ее черные-пречерные гла­за. К тому же Порсия носила теперь во чреве дитя их свободной любви. И жизнь в бедном ранчо была постоянным праздником. Пение птиц, журчание про­текавшей поблизости реки смешивались со словами любви и ласки. У Порсии отросли волосы и падали ей на плечи. Она была прекрасна и юна, и вместе с тем она была   уже  женщиной,  почти   матерью.

— Поживем — увидим! — меланхолично заметил Порра и, повернувшись к Нурминену, пояснил: — Это господин Норту, владелец аэроплана под первым номером.

23

— Надеюсь, вы поставили на моего пилота? — весело осведомился господин Норту, с откровенным интересом рассматривая темно-серую форму Тарьи.

Кабры стерегли это гнездо их любви, напрягая зре­ние и слух, чтобы не подпустить мстителя.

— Лично я ставлю на «Потрошителя», как и в прошлом году! — холодно ответил Матти. — Вряд ли кто-нибудь, находясь в здравом уме, поставит на вашу консервную банку.

Когда кортеж прибыл в дом Кастро без Порсии, семью охватило горе. Силва Кастро молча смотрел, как плачут дочери, как в отчаянии рыдает жена. Ни одна слеза не выпала из его глаз, он не произнес ни слова. Майор достал из сундука свою старую саб­лю, собрал ближайших родственников, заключил союз с Моура и Медрадо — семьями, которые нена­видели Кангусу *. И началась война. Долгое время мстители тщетно старались подобраться к дому, где скрывались Леолино и Порсия.

— Консервную банку? — возмущению высокого господина не было предела. — Ну, знаете ли… Это самая современная и самая дорогая воздушная машина из всех! Скажите, «сестричка», вы тоже так считаете?

Тарья удивленно посмотрела на Норту:

Между тем родился ребенок, хорошенькое розовое дитя, ставшее для родителей дороже жизни.

— Да я, собственно… не знаю…

Леолино и его люди уже не раз огнем из кара­бинов обращали в бегство наемников Кастро. Эзу-перио, один из братьев Кангусу, упражнялся в стрель­бе по врагам брата, пытавшимся приблизиться к ран­чо Леолино.

— Чего вы пристали к девушке? — нахмурился Порра. — Неужели не видно, что человек впервые пришел посмотреть соревнования вживую?

— О, прошу прощения, не знал… Спешу вам сообщить, милая девушка, что мой аэроплан абсолютный фаворит. Это не только самая лучшая и самая совершенная боевая машина. Управляет «Черной смертью» настоящий мастер, имя которого я разглашать, увы, не могу.

Но вот однажды Леолино и Эзуперио, обманутые царившим в последние дни спокойствием и думая, что Кастро и их союзники отказались от мщения, уехали ненадолго из ранчо. Порсия осталась с ре­бенком под присмотром охраны и играла с ним, уча его первым словам, — ей хотелось сделать сюрприз Леолино. Неожиданно раздались выстрелы. Порсия подбежала к двери и увидела, что большая группа всадников во главе с ее отцом напала на ранчо. Преданные кабры отстреливаются, но противников много. А Леолино и Эзуперио все нет. Порсия схва­тывает сына и хочет бежать. Но поздно. Верные кабры уже не отвечают на выстрелы — они отдали жизнь за эту любовь. Люди Кастро, Моура и Медра­до врываются в дом. Порсия видит знакомые лица, лица, которые когда-то были дорогими. Сейчас, после сражения и победы, былые друзья глядят на нее су­рово, как на врага. Они хотят увезти Порсию, она сопротивляется. Отец не произносит ни слова, даже не смотрит на нее. Порсии удается вырваться, она вбегает в спальню и возвращается с ребенком. Она простирает руки к майору Силве Кастро. Глаза

— Знаем мы его мастеров! — усмехнулся Матти. — Общеизвестно, что Норту использует неопытных новичков, которым платит сущие гроши…

24

— Вранье! Наглая клевета!

ее молят о сострадании, ребенок смеется. Моура, Медрадо и их люди отходят в сторону, предостав­ляя отцу и дочери самим решить вопрос о внуке. Но нужно выполнить закон сертана, ведь этот неза­конный ребенок всегда будет оскорблением для че­сти Кастро. Майор Силва Кастро подает своим ка-брам знак, те хватают все еще улыбающегося ребен­ка и на глазах у матери режут его ножами. Закон отмщен: плод недозволенной любви срезан с лица земли.

— Да ну вас! — Порра брезгливо отмахнулся от пышущего праведным гневом толстосума. — Вот увидите, наш «Потрошитель» съест «Черную смерть» с потрохами!

Теперь лишившаяся разума Порсия уже не сопро­тивляется. Ее усаживают на отцовского коня, помут­невшие глаза несчастной обращены к дому, где остался трупик ее ребенка. И внезапно ее рыдания оглашают сертан. Она заклинает Леолино отомстить за сына, ее отчаянный крик вспугивает птиц.

— Это мы еще посмотрим… — зло процедил сквозь зубы Норту и, учтиво кивнув Тарье, стремительно пошел прочь.

— Напыщенный дурак! — коротко, но очень емко охарактеризовал владельца лучшего боевого аэроплана Матти. — Если хотите знать мое мнение…

— Тихо! — шикнул на друга Лаури. — Сейчас будет дан старт!

Караван мщения направляется к дому Кастро.

Трибуны завибрировали. Сведенная воедино мощь пятнадцати авиационных двигателей передалась расположенному рядом с аэродромом стадиону. Крепкие зажимы, удерживающие аэропланы в неподвижном положении, одновременно разжались, и воздушные машины стремительно ринулись в угрюмое серое небо.

Леолино и Эзуперио возвращались домой к кон­цу дня. Леолино мчался галопом, он спешил увидеть жену и сына. Но едва он приблизился к ранчо, как смутное подозрение тревогой отдалось в его сердце. Его встречала полная тишина. Вот он увидел труп кабры, затем еще один, увидел тела своих людей и трупы противников. Братья пришпорили коней и понеслись к дому. Спешились и видят: ранчо раз­граблено, пол в доме залит кровью. Один из людей Леолино, тяжело раненный, подполз и рассказал все, чему был свидетелем и участником.

* * *

Война между семьями разгорается с невиданной даже в этих краях силой. Леолино Кангусу отказал­ся от торговых дел, собрал своих людей и целиком посвятил себя мщению. О подвигах его и брата вско­ре заговорил весь сертан. Прибыв в Бон-Жезус, Леолино стреляет в Мануэла Жустиниано Моуру, тот падает, сраженный пулей. Некоторое время спу­стя Эзуперио убивает из карабина одного из Медра­до и трех его кабр. Эзуперио ни разу не промахнул­ся, он тоже отдался душой и телом мщению за брата.

Через полчаса соревнующиеся уже приземлялись на аэродроме, расположенном у Защитной Стены. Камеры, закрепленные на каждом из аэропланов, транслировали завораживающие пейзажи разрушенных городов.

Кастро и его союзники носились по сертану, во­оруженные до зубов, стремясь захватить Леолино.

Сталагмиты уничтоженных во время Великого Ужаса многоэтажек напоминали гнилой рот дряхлого старика. Между руинами то и дело проносились серые смерчи радиоактивной пыли. Неведомый оператор неожиданно сделал резкое увеличение, демонстрируя затаившей дыхание толпе высохший человеческий скелет, присыпанный белым щебнем. Затем камера плавно ушла вверх и, сместившись немного вправо, взяла в кадр летное поле, на котором уже выстроились в ряд маленькие разноцветные треугольники готовящихся к старту аэропланов.

25

— И вот, наконец, долгожданный момент настал! — прогремел над стадионом голос комментатора. — Господа, это ваш последний шанс сделать ставки. Через минуту начнутся Игры!

Механики уже раскручивали винты аэропланов. Воздушные машины задрожали. На огромном экране стали возникать красные цифры финального отсчета. Толпа принялась хором скандировать:

В один прекрасный день это им удалось. Но подо­спел Эзуперио со своими людьми, и тут он просла­вился своей меткостью на весь сертан. Он спас брата, перебив множество противников. Братьям удалось спастись. Но вскоре Леолино погиб в схват­ке. Его убили ударом в спину наемники семейства Моура. Однако другие Моура, Медрадо и Кастро продолжали находить свою смерть, сраженные вы­стрелами Эзуперио и его людей, мстивших теперь за смерть Леолино. Борьба продолжалась, сертан обли­вался кровью.

— Три!

— Два!

В этот трагический для семьи Кастро год Клелия Бразилия вернулась на фазенду отца, чтобы родить второго сына. И 17 марта 1847 года ребенок увидел свет. Он родился в атмосфере трагедии *, которая отметила бунт Леолино и Порсии прогив окружаю­щих их предрассудков. Он унаследовал по материн­ской линии красоту бабушки, авантюристичность деда, но унаследовал и чувственность и отвагу тетки, ради любви восставшей против жестоких законов сертана. Очевидно, поэт очень любил эти образы своего детства, как любил и своего неугомонного дядю Жоана Жозе Алвеса, который был самым из­вестным народным агитатором Баии. Кастро Алвес родился на земле, где все было великим и сильным: и солнце и чувства. Может быть, поэтому его поэзии и суждено было стать героической.

— Один!

В историях, которые няньки негритянки расска­зывали ему перед сном *, в легендах о мифическом герое Педро Малазарте и о восточных принцессах, вероятно, было меньше поэзии, чем в этой трагедии любви. Несомненно, все это в дальнейшем повлия­ло на его поэзию: когда в его стихах и поэмах зазву­чала тема любви, он нашел для нее самые возвышен­ные, волнующие слова.

— Пошли!!! — радостно прокричал комментатор, и пятнадцать неуклюжих машин принялись неспешно набирать высоту.



Камера в очередной раз сделала увеличение, и несущиеся над мертвыми руинами аэропланы, словно живые, возникли на трансляционном куполе стадиона.

На поле брани меч ты свой оставишь, — Твои потомки там его найдут...

— Как красиво! — восторженно проговорила Тарья.

Дом на улице Розарио был расположен в хоро­шем квартале и казался очень уютным. Но чувство­валась в нем какая-то тайна, в которую Сесеу, как звали маленького Антонио, еще не проник. Словно там произошло что-то ужасное. С тех пор как семья прибыла из сертана, лицо Клелии Бразилии было окутано печалью, в глазах светилась грусть. А му­латка Леополдина, бедняжка, жила в постоянном страхе и молилась по уголкам, монотонно перебирая черные четки под аккомпанемент молитв, следовав­ших одна за другой. Для того чтобы не разлучать­ся с приемным сыном *, дорогим ее сердцу даже более, чем собственные дети, она покинула фазенду майора Силвы . Кастро и отправилась в Баию с семьей доктора Алвеса. С тех пор глаза Леопол-дины стали такими же грустными, как глаза ее хозяйки, больше не слышался ее беззаботный хру­

— Я тоже в первый раз чуть не потерял дар речи! — согласился Лаури. — Но потом вся эта красота быстро приелась.

Все пятнадцать воздушных машин были как на ладони.

27

— Сейчас они войдут в зону обиталища мутантов! — с нетерпением предупредил Порра. — Надеюсь, новые тепловые радары сработают как надо.

стальный смех, она уже не распевала песенки сер­тана.

Неожиданно аэропланы, находящиеся на третьем и втором местах, открыли шквальный пулеметный огонь по немного оторвавшемуся от основной группы лидеру.

По вечерам в городе, как прежде в сертане, Леополдина приходила в детскую, прижимала к гру­ди голову Сесеу и рассказывала ему о приключе­ниях Педро Малазарте. Как и раньше, она пела ребенку колыбельные песни, отгонявшие рт изголовья будущего поэта все зло и все горести судьбы. Но те­перь, когда мулатка начинала рассказывать про заколдованных принцесс и огнедышащих драконов, мальчику больше хотелось узнать, почему она сама ходит по дому, как приговоренная, будто постоянно ожидает несчастья. Леополдина вздрагивала при каждом вопросе своего приемного сына и не нахо­дила слов для ответа: она не решалась вспомнить драму, которая произошла в доме на Розарио. И Кле-лия Бразилия тоже не соглашалась удовлетворить любопытство Сесеу.

— Четвёртый, четвертый, что происходит? — зычно прогромыхало над залом. — Почему стреляешь по мне, прием!? — радиопереговоры пилотов тоже транслировались прямо на стадион.

Что же таинственного произошло в этом доме, который выглядел таким светлым и уютным? Маль­чик много думал: может быть, ему ответит на этот вопрос отец?

— Я не могу сопротивляться, не могу…

Сесеу посоветовался с братьями, но те сочли не­удобным по таким пустякам отрывать доктора Алве­са от работы — от его больших книг и маленьких голландских гравюр.

— Четвёртый, что ты вытворяешь?!

— Он у меня в голове… у меня в голове…

Однако для Антонио Кастро Алвеса это не было пустяком. Для него это была тайна, которую на­длежало раскрыть. Несколько дней беспокойными глазами он следил за движениями Леополдины, читая в ее взгляде страх перед чем-то неразгаданным. Вне­запно Антонио вспомнил о младшем лейтенанте. Вот кто может рассказать ему все: его дядя, млад­ший лейтенант Жоан Жозе Алвес. Правда, придется долго ждать, пожалуй, неделю или две, пока Жоан Жозе появится в доме.

— Четвёртый, ты не оставляешь мне выбора!

Еще в сертане, на фазенде деда, Кастро Алвес слышал об этом безалаберном дяде, драчуне и скан­далисте, полной противоположности своему брату. Насколько доктор Антонио Жозе Алвес был смирен и склонен к научным занятиям, умерен в словах

— Проклятая тварь внутри меня… она управляет моими руками…

28

— Теряю управление!

и жестах, настолько младший лейтенант Жоан Жо­зе Алвес был разговорчив, полон самых разных идей, беспокоен, порой его внезапно охватывали при­ступы ярости. Он никогда ни о чем подолгу не за­думывался и сразу же исполнял свои, по большей части сумасбродные желания.

— Третий…

— Да они что, все с ума, что ли, разом сошли?!

Сесеу вспомнил, как на фазенде отец, получая письма от брата, всегда хмурился, подходил к жене, мягким жестом клал ей руку на плечо и говорил, сдерживая гнев:

— Жоан Жозе опять выкинул один из своих* фо­кусов...

— Ребята, я пас! Эти игры не для меня!

— Повреждена правая плоскость!

Маленький Антонио находился поблизости. Он представлял себе в тысячах - вариантов образ этого полулегендарного дяди, который причинял отцу столько забот и заслужил резкую характери­стику от Силвы Кастро.

— Внимание всем пилотам! Аэропланы под номерами четыре, три и четырнадцать ведут себя неадекватно, пытаясь вступить в воздушный бой. Внимание всем пилотам!

— Он дебошир... — говорил майор.

В царившей суматохе не растерялся, пожалуй, только лидер, попытавшийся хитрым маневром скинуть с хвоста вероломных противников. Когда ему это не удалось, он отстегнул дополнительные баки с топливом и, сразу сделав машину легче, ушел в отрыв. Но преследователи не унывали. Словно сговорившись, они дали повторный залп и на этот раз сумели достать беглеца. Громоздкий аэроплан обильно зачадил, ушел в штопор и рухнул в огромный кратер, оставшийся от разорвавшейся много лет назад бомбы.

По правде говоря, старый майор не мог понять этого военного, не подчиняющегося уставу, не при знающего дисциплины, превращающего городскую площадь в поле сражения и командующего бродя­гами и капоэйрами1 вместо солдат регулярных войск. И когда доктор Алвес пытался заступиться за брата, говоря, что «у него такой темперамент», майор иронически улыбался и делал досадливый жест:

Единый вопль ужаса прокатился по трибунам. Люди не понимали, в чем дело.

— Не выгораживайте его, сеньор. Он должен сле­довать вашему примеру, быть благонамеренным, по­рядочным человеком...

Антонио не мог понять толком, почему дядя не был порядочным человеком. Ведь он храбр, как дюжина храбрецов, отважнее того портного из исто­рий Леополдины, который превращался в принца и одним махом убивал семерых. И по вечерам в сер-тане, когда голос Л-еополдины наполнял маленькую комнатку принцессами, королевами и драконами, Кастро   Алвес   видел дядю-лейтенанта спасающим

— Ничего не понима… — послышался из динамиков сдавленный голос комментатора и тут же прервался на полуслове. Трансляцию внутренних переговоров пилотов также отключили.

1 Капоэйра — в данном контексте исполнитель народно­го танца, имитирующего борьбу.

— Как?! — ужаснулась Тарья. — Они будут стрелять друг в друга?

29

невинную принцессу и убивающим пятиглавого дра­кона, который изрыгал огонь.

— Что за ерунда?! — не на шутку испугался Нурминен и даже привстал со своего места.

Нет, не Педро Малазарте, самый мудрый и от­важный герой в мире, созданный сказками Леопол-дины, совершал полное приключений путешествие на небеса и в ад. Героем воображения мальчика стал младший лейтенант, превратившийся в Педро Ма­лазарте. Когда семья переехала в город, чтобы док­тор Алвес мог полечиться, Антонио обрадовался: те­перь-то он, наконец, познакомится с дядей, воочию увидит этого человека, который имеет способность раздражать майора Силву Кастро.

— Ув-важаемые зрители! Пож-жалуйста, сохраняйте сп-покойствие! — слегка запинаясь, объявил ошарашенной публике невидимый комментатор после чуть затянувшейся паузы. — Мне только что сообщили, что, по решению центрального комитета Игр и с полного одобрения наших славных Радетелей в этом году введено новое правило! Отныне, чтобы усложнить задачу участникам, им разрешено уничтожать не только мутантов, но и друг друга. Побеждает тот спортсмен, который останется в живых.

И младший лейтенант появился сразу же по при­бытии семьи доктора. Он взял на руки племянников, потрепал кудри Сесеу, посадил его верхом на коле­ни, но ничего ему о себе не рассказал, — он торопил­ся и быстро ушел. Антонио увидел, как он скорыми шагами идет по улице, здороваясь со встречными и подкручивая усы.

Теперь мальчик ждал с удвоенным интересом, ко­гда дядя еще раз придет навестить их. От него он узнает, почему грустна мать, почему она хочет переехать в другой дом, почему в глазах Леополди-ны застыл ужас. Жоан Жозе знает все, потому что он — Педро Малазарте, самый мудрый человек на земле.

— Сволочи! — Порра яростно размахивал кулаками. — Там что-то не чисто! Почему вырубили внутреннюю связь? Случилось нечто не предвиденное организаторами, и эти паскуды решили сделать вид, что всё так и было задумано изначально! А у Сами на борту бомб больше, чем патронов, ему не выжить!

Однажды во второй половине дня младший лейтенант, наконец, появился. Нянька негритянка поднесла ему на серебряном подносе кофе. Доктора Алвеса дома не было, свояченица хлопотала по хо­зяйству. Обрадованный Сесеу вскарабкался дяде на колени и вдруг задал вопрос, поразивший гостя: что это за тайна дома, которая так пугает женщин?

— Тише, успокойся! — Лаури ободряюще похлопал друга по плечу. — Наш Лахтинен и не из таких ситуаций выкручивался. Хотя, конечно…

Кастро Алвес, моя подруга, страстно любил сво­боду, как прекрасную женщину со стройным телом и красивым лицом, и ей он посвятил всю свою жизнь, свои лучшие стихи, ради нее он жил. Кроме свободы, только любовь заполняла его часы. Свою поэзию и свою жизнь он делил между любовью и свободой. Никогда женщины не имели более не­

Но Матти и не думал успокаиваться.

30

— Неужели они полагают, что кто-то в здравом уме искренне поверит, что всё так и было задумано?! — бушевал он. — Аэропланы стоят бешеных денег! Даже армия ими не оснащена, а они предлагают сбивать их! Да еще якобы с одобрения подобной расточительности самими Радетелями! В голове не укладывается! В такое не поверит даже пятилетний ребёнок!

жного возлюбленного, никогда свобода не имела более пылкого жениха. И вот, подруга, поскольку ему была уготована такая судьба, уже с детства его захватили истории любви и борьбы за свободу.

— А что с тем, кого подбили? — испуганно спросила Тарья. — Он… погиб?

Младший лейтенант \'Жоан Жозе Алвес был убеж­денным борцом за свободу. И в этот сумеречный час он своим грубым голосом солдата рассказал маль­чику трагическую историю любви. Вслед за ним я тоже поведаю тебе, моя подруга, эту романтиче­скую историю, которую поэт услышал от дяди-бун­товщика.

— С этим парнем все в порядке! — поспешил заверить девушку Нурминен. — Не беспокойтесь, пилот наверняка успел выпрыгнуть с парашютом, просто все произошло так быстро, что мы не смогли этого увидеть.

Ты для меня, моя негритянка, звезда на небе, му­зыка, обретенная в одиночестве моря, дочь, жена и мать, возлюбленная и невеста, радость и тепло, ты для меня все! Такой была для профессора Жоана Эстанислау да Силва Лисбоа та, которую он полю­бил во время танца на одном празднике и которая наградила его нежным взглядом и улыбкой. Ее зва­ли Жулия Фейтал, она была белая и красивая, с вы­сокой грудью, веселая и смешливая. Но была она, подруга, изменчива, как течение реки, ей нравилось, чтобы на нее заглядывались мужчины, чтобы к ее улыбке были прикованы сердца всех, кого она встре­чала. Она, правда, стала невестой Жоана Лисбоа. Поговорила с ним из окна своего дома, написала ему несколько любовных писем, сказала, что будет принадлежать ему одному. Но что поделать, подру­га, если глаза Жулии Фейтал улыбались всем муж­чинам и зовуще глядели на всех прохожих? Ее ог­ненные поцелуи обожгли многие уста, спалили много сердец. Жулия Фейтал в своем девичьем уединении думала о Жоане Лисбоа, о его неистовой любви, о его пылких поцелуях, но она думала также о строй­ном студенте, с которым она танцевала на последнем празднике и который говорил ей такие дерзкие ком­плименты.

— Парня подберут эвакуаторы после окончания игр, — мрачно добавил Порра. — Если, конечно, раньше его не сожрут мутировавшие твари… ну, или банды рейдеров, которые, между прочим, не гнушаются каннибализмом.

Любовь — это все благо мира, подруга. Но лю­бовь может быть и всем несчастием земли. Такой она была для Жоана Лисбоа. На празднике Жулия Фейтал весело и счастливо смеялась, покоряя муж­чин, вызывая зависть женщин, и он решил убить ее.

Тем временем комментатор бодро сообщил, что впереди соревнующихся поджидает большое скопление мутантов. По всей видимости, игроки обнаружили крупное поселение.

31

Жоан понял, что она никогда не будет принадле­жать ему одному. Он убьет Жулию, потому что без­надежно ее любит: он не может вынести, когда она улыбается другому, когда ее глаза прикованы к другим, не его глазам. И все же для Жоана Лис-боа она была не сравнима ни с одной женщиной в мире, была отлична от всех, прекраснее всех. Даже убивая ее, он должен был возвеличить любимую, поставить ее выше остальных. И в горестные для него дни он отлил золотую пулю, так как никакой другой металл не был достоин проникнуть в белое тело Жулии Фейтал, и он выстрелил этой пулей прямо в сердце любимой. Жулия Фейтал упала, из раны потекла струйка крови. Золотая пуля — последний подарок, который он ей преподнес, драгоценность, которую ни один возлюбленный не дарил до него своей невесте.

— Вот и все! — с облегчением рассмеялся Матти. — Теперь нашего «Потрошителя» не остановить.

Мальчик Антонио с волнением слушал рассказ дяди и в тот же вечер поведал Леополдине историю о некоей девушке, красивой, как принцесса, погибшей от золотой пули. Тогда Леополдина открыла ему ве­ликую тайну, которая так пугала Клелию Бразилию: Жулия Фейтал по ночам возвращалась в залу, где была застрелена, и теперь золотая пуля не была уже погребена в ее сердце, а как редкая драгоцен­ность сверкала у нее на груди *. Жулия улыбалась своей предательской улыбкой. Она приходила искать своих возлюбленных...

Что именно имел в виду Порра, стало ясно буквально через несколько секунд.

Жулия Фейтал завладела мечтами мальчика Ка­стро Алвеса, она была первой возлюбленной его детства, он был очарован ее любовной трагедией.

Детство Кастро Алвеса прошло под впечатлением этих историй. Раньше, в сертане, это была трагедия Порсии и Леолино; теперь здесь, в первом доме, в котором он жил в Баие, произошло самое роман­тическое преступление города.

Камера выхватила кривые убогие хижины, между которыми в панике метались маленькие уродливые фигурки. Аэропланы устремились к земле. Мгновение, и всю деревню залило бушующее море клубящегося огня. Пилоты сбрасывали бомбы, облегчая воздушные машины. На куполе ликующего стадиона возникли имена отличившихся летчиков, быстро замелькали цифры, обозначающие количество убитых мутантов. Пока лидировал аэроплан под броским названием «Черная смерть».

Когда семья Кастро Алвеса переехала на улицу Боа Виста, частым гостем в доме стал Жоан Жозе Алвес *, и появление его обычно сопровождалось шумом. Младший лейтенант нередко будил брата посреди ночи, это означало, что ему понадобилось

32

Неожиданно одна из камер поймала в кадр жуткого карлика-альбиноса. Мутант бесстрастно смотрел прямо в объектив, и от этого взгляда многим присутствующим на стадионе стало не по себе. Большие глаза с кроваво-красными зрачками, казалось, заглянули в душу каждого. И снова по трибунам прокатилась звуковая волна. На этот раз — похожая на всхлип.

надежное убежище. Он постоянно оказывался заме­шанным в какой-либо конфликт. В то время Жоан Жозе Алвес был вожаком либеральной оппозиции, выступавшей против стоявших у власти консервато­ров. Не ограничиваясь словесным протестом против действий власть имущих, он устраивал уличные во­оруженные столкновения, митинги, мятежи. Он воз­главлял недовольный народ, массы сделали его од­ним из самых популярных своих вождей. Он был человеком действия, и даже когда за ним никто не шел, он выступал один — Жоан Жозе Алвес стоил многих; он действительно ничего не боялся.

Когда консерваторы выдвинули в сенат кандида­туру своего лидера Вандерлея, младший лейтенант, зная, что наибольшее число избирателей будет го­лосовать на Соборной площади, решил, что исчезно­вение оттуда урны нанесет большой ущерб его поли­тическому противнику. И он один, без чьей бы то ни было помощи похитил урну, как хорошо ни охра­няли ее солдаты и приверженцы Вандерлея. Это со­бытие наделало много шуму в городе; все говорили о младшем лейтенанте Жоане Жозе Алвесе, как о герое.

— Это Менталист! — тихо проговорил Порра. — Тот самый мутант, о котором рассказывал Лахтинен. Смотрите, сейчас что-то будет!

В гостиной у Алвесов Жоан Жозе показал укра­денную урну. Доктора Алвеса это нисколько не воодушевило, и он тут же выразил свое несогласие с братом, а перепуганная Клелия Бразилия выска­зала опасение, как бы полиция не ворвалась в дом. Но ребенок смотрел на младшего лейтенанта широко открытыми, блестящими, сияющими от радости гла­зами. Не слушая приказаний матери идти спать, он восхищенно внимал рассказу дяди о его подвиге: как он пробрался между наемниками Вандерлея и солдатами, как, воспользовавшись всеобщим оце­пенением, захватил урну, как сбил с ног смельчака, преградившего ему дорогу, как ударил другого, ко­торый пытался вырвать у него урну. Он смелее Педро Малазарте, подумал Сесеу.

Матти не ошибся. Вытянув вверх несоразмерно длинную руку, мутант сжал пальцы в кулак. Какая-то большая черная тень появилась перед носом одного из аэропланов, врезалась в кабину, и летательный аппарат, резко изменив траекторию, штопором врезался в землю.

Однажды доктор Алвес повел сыновей в театр Сан-Жоан *, где несколько лет спустя Кастро Алвеса будут приветствовать как защитника свободы. В этот

— Ничего себе! — ошарашенно пробормотала Тарья. — Как он это делает?

3   Жоржи Амаду 33

— Кажется, стая птиц, — предположил Лаури. — Похоже, он управляет ими!

вечер в театре шел спектакль, привлекший избран­ное общество Баии. В ложе находился президент провинции, присутствовали и другие представители власти, лидеры оппозиции, самые именитые семьи; женщины, одетые элегантно и изысканно, мужчины во фраках, украшенные орденами. Студенты и чернь с галерки наблюдали это внушительное зрелище. Театр был наполнен шумом разговоров, и мальчик Антонио без устали любовался этим разноцветным многоголосым праздником, этим миром, который он со временем завоюет.

Но вот внезапно наступила тишина: начался спек­такль. Медленно раздвинулся занавес, все взоры об­ратились к сцене.

Таким же образом карлик сбил еще три воздушных машины, после чего спохватившиеся пилоты перевели пулеметный огонь на то место, где он стоял. Поздно! Загадочного мутанта уже и след простыл. Создавалось впечатление, что Менталист просто взял и растворился в воздухе.

Борьба за независимость еще была свежа у всех в памяти. Бразилия только недавно перестала счи­таться колонией. И все, что напоминало о Португа­лии, как державе-угнетательнице, было для бразиль­цев оскорблением.

Потеряв цель из виду, аэропланы с удвоенным ожесточением набросились друг на друга. Судя по всему, могущественный карлик снова сводил с ума несчастных пилотов, превращая их в тупых марионеток, беспрекословно исполняющих любую его волю. Создавалось впечатление, что, захоти он этого, альбинос мог бы уничтожить дерзких налётчиков меньше чем за минуту. Видимо, ему просто захотелось продемонстрировать свою пугающую мощь так ненавидящим его людям. Мутант точно знал, что за ним, затаив дыхание, наблюдает почти вся Пандея.

Итак, все взоры обратились к сцене. Там был отчетливо виден изображенный на декорации первый генерал-губернатор Бразилии Томэ де Соуза — он сошел с каравеллы на новую землю; его статная и представительная фигура, высокомерная и презри­тельная, казалась живой. Индейцы склонились к его ногам чуть ли не с обожанием. Глаза всех в театре были прикованы к декорации. В ложах даже начали аплодировать декоратору и вышедшим на сцену ак­терам. Но вот с галерки послышался голос:

— Долой! Бразилия на коленях перед Португа­лией!.. Долой!

Пара минут жуткого хаоса, и гонку продолжили только шесть аэропланов, два из которых были сильно повреждены. Менталист руками уцелевших пилотов проворно расстрелял неудачников прямой наводкой. Берег патроны один лишь «Потрошитель», о чем честно сообщала выводимая на экран стадиона телеметрия. Лахтинен значился в кровавом рейтинге четвертым.

Кто-то сверху закричал:

— Это оскорбление!..

— Ну, давай же, старик, не подведи! — тихо бормотал Порра. — Сопротивляйся этому гаду! Ты же можешь, я знаю, ты всю войну невредимым прошёл…

И внезапно из ложи семейства Алвес на сцену выскочил младший лейтенант Жоан Жозе Алвес с кинжалом в руке. Он вонзил его в грудь Томэ де Соуза, разрезав декорацию; удары кинжалом сле­довали один за другим. Публика на галерке с энту­зиазмом зааплодировала. Несколько приверженцев Жоана Жозе Алвеса бросились на сцену и начали рвать на части декорации;   артисты   разбежались.

— Ты что, поставил на «Потрошителя»? — спросил Нурминен, украдкой поглядывая на раскрасневшуюся от волнения Тарью.

34

— Все свои сбережения за год! — зловещим шепотом подтвердил Матти.

Президент провинции покинул ложу, считая себя оскорбленным случившимся. Но публика освистала его; со всех сторон слышались выкрики, что он про­дался португальцам, что он не бразилец, что он против свободы.

— А Самми в курсе?

Президент приказал открыть огонь по публике. Тогда Жоан Жозе отбрасывает в сторону свой кин­жал и кричит солдатам:

— Пока еще нет…

— Неужели вы осмелитесь стрелять в своих братьев?

Позади него, подставив грудь под пули, десятки людей: простой народ, студенты. Солдаты не стре­ляют, они дают зрителям выйти на улицу. Там толпа организует демонстрацию протеста и митинги. Это начало восстания.

Первой шла, как и ожидалось, «Черная смерть», пилот которой израсходовал в борьбе с соперниками почти все свои патроны.

— У летчика Норту осталось всего две пулеметных ленты! — мрачно заметил Порра, следя за постоянно меняющейся телеметрией. — Похоже, мутант взял его под плотный контроль.

Антонио Кастро Алвес возвращался домой, взбу­дораженный происшедшим. Никогда он не видел ни­чего более прекрасного, чем его собственный дядя, с кинжалом в руке вбегающий на сцену, чтобы по­рвать декорации, оскорбительные для народа Бра­зилии. У мальчика навернулись на глаза слезы вос­торга при виде толпы, ревущей от гнева, бросающей вызов президенту провинции, восстающей, чтобы за­щищать свободу.

Неожиданно идущие на втором и третьем месте аэропланы стремительно сблизились, одновременно обдав друг друга мощным залпом смертоносных очередей. Пилоты были профессионалами до мозга костей даже тогда, когда неосознанно подчинялись чужой воле, и ловко уходили из-под расходящихся веером смертоносных шершней. Впрочем, воздушные асы слишком увлеклись боем и тут же были наказаны пилотом «Черной смерти», неожиданно вынырнувшим из густого столба поднимающегося с земли дыма.

С тех пор в его воображении стали возникать новые видения. В эту ночь он рассказал мулатке Леополдине историю о герое, равном по храбрости Педро Малазарте, о герое, который ничего не боял­ся, даже солдат, готовых открыть огонь из своих карабинов. Этим героем был младший лейтенант Жоан Жозе Алвес.

Дядя ничем не походил на своего брата: преис­полненный мужества, он готов был бросить вызов всему миру. Таким он был с детства: больше любил улицу, чем отчий дом, и слыл мальчишечьим глава­рем при налетах на сады соседей. Его отец португа­лец разбогател благодаря торговле, женился на баиянке и нажил с нею двоих сыновей, таких разных по характеру и темпераменту. Антонио Жозе был спокойный и прилежный ребенок, книголюб и домо­сед, он не способен   был   причинить неприятности

— Ну вот, «Потрошитель» уже второй! — плотоядно потирая руки, сообщил Порра.

3*

35

родителям; Жоан Жозе, наоборот, бегал от уроков, не любил книг, дружил с детьми невольников — словом, делал то, что не пристало мальчику из хо­рошей семьи. И родители порешили, что Антонио Жозе будет ученым доктором, станет носить кольцо, свидетельствующее об окончании университета, и сде­лается гордостью родителей. А Жоан Жозе станет военным; на полях сражений он, возможно, сделает карьеру, получит чины.

Антонио изучал медицину и фармакологию. Пу­тешествуя по Европе, он усовершенствовал свои зна­ния у выдающихся медиков, стал многообещающим молодым врачом. Впоследствии он сделался знамени­тым хирургом, профессором факультета и получил много наград. Ему не были чужды и другие инте­ресы: он коллекционировал картины, основал Обще­ство изящных искусств *.

— Не забывай, победитель может быть только один! — напомнил Лаури.

Жоан дослужился до чина младшего лейтенанта, стал политическим деятелем, либералом, но не пото­му, что его привлекала партия либералов, а потому, что в груди его билось сердце, больше всего любившее толпу, которая бушевала на улицах и площадях, за­воевывая свои права и защищая их. Он стал самым грозным народным агитатором тогдашней Баии и со­здал народный батальон, который принимал участие в патриотических манифестациях. Этот батальон был плотью от плоти народа, того народа, который не пожалел своей крови в борьбе за независимость и доказал это в сражениях против португальцев под Кабрито и Пиражой.

В один из праздников Второго июля, когда весь город отмечал освобождение Баии от португальского ига, младший лейтенант вывел на парад свой ба­тальон. В центре всеобщего внимания — президент­ский дворец. Президент провинции вместе с другими представителями власти стоит на балконе, отвечает на приветствия. Батальон подходит все ближе, музы­канты играют все усерднее. Но в момент, когда ба­тальон проходит мимо балкона, оркестр по сигналу младшего лейтенанта внезапно смолкает и с вызы­вающим видом молча дефилирует   перед   дворцом.

Матти заговорщицки усмехнулся:

36

— Я, кстати, и от твоего имени тоже поставил, умник!

— Что?!!

Кто мог осмелиться схватить младшего лейтенанта? Кто в Баие решился бы тронуть его? Плохо было бы тому, кто посмел бы причинить ему зло, кто поку­сился бы на его свободу. Десятки рук потянулись бы к кинжалам, сотни рук взметнулись бы, угрожая местью. Младший лейтенант Жоан Жозе Алвес был кумиром не только для своего племянника. Его бо­готворили многие — студенты, солдаты, городские бедняки. Если доктора Алвеса почитали как извест­ного человека, то и младший лейтенант был по-свое­му знаменит, его тоже почитали, и, более того, он был любим безвестными людьми с улиц и площадей Баии.

— Что слышал!

В 1855 году в Баие вспыхнула эпидемия холеры. Доктор Алвес покинул клинику, пожертвовал твер­дым заработком, обеспеченным комфортом и полно­стью посвятил себя борьбе с холерой. Эпидемия раз­расталась, и вскоре вся область Баии напоминала единое кладбище, где господ хоронили рядом с не­вольниками, в непредвиденном равенстве перед беспощадной болезнью. Оппозиция использовала это тяжелое положение в политических целях, чтобы, если удастся, свергнуть тогдашнего президента про­винции Тиберио. Против него была развернута кам­пания неслыханной силы: резко критиковались ошиб­ки правителя в борьбе с эпидемией и предлагались всякие спасительные выходы из положения. Однако не многие отважились последовать примеру доктора Алвеса и пошли лечить больных. Число заразивших­ся катастрофически возрастало. Смерть косила лю­дей, не успевали хоронить трупы, города преврати­лись в кладбища. Вот тогда Тиберио сделал ловкий политический ход: призвал врачей-оппозиционеров, в том числе доктора Жоана Барбозу, лидера ли­бералов, и отправил их в опустошенную область Баии.

— А как же я расплачусь, если Лахтинен проиграет?

Вместе с ними поехал младший лейтенант Жоан Жозе Алвес. Врачи-оппозиционеры, прибыв на ме­сто, увидели сокрушающую силу холеры, и страх их оказался сильнее желания отличиться перед избира­телями,   сильнее   даже   профессиональной гордости

— А мне почем знать? — вполне искренне удивился Порра, лукаво подмигивая раскрасневшейся от волнения Тарье.

37

и чувства человечности. Они вернулись на том же пароходе, бросив больных на произвол судьбы. Эти врачи предпочли увидеть саркастическую улыбку Тиберио и лишиться своего политического авторите­та, чем жить в аду, ожидая через несколько дней верной смерти.

— «Потрошитель» приближается к «Черной смерти»! — дрожащим голосом проговорила девушка. — Он его настигает… он его уже настиг!

— Невероятно! — Матти вскочил со своего места. — Что вытворяет этот безумец?!

Один человек, однако, остался. Разочаровавшись в руководителях своей партии, он остался с народом, который умирал на улицах. Это был младший лей­тенант Жоан Жозе Алвес. Не все либералы любили народ только в речах накануне выборов; некоторые решились страдать вместе с народом, остаться с ним в часы отчаяния. Младший лейтенант был не из тех, кто отступал. В его груди билось отважное сердце, которое не боялось ни людей, ни смерти. Люди на­уки, кабинетные деятели вернулись в Баию, а чело­век с площади остался. Он не предохранял себя от заражения, не убегал от больных, а оставался вме­сте с ними, сделался фельдшером, врачом, аптека­рем, могильщиком для тех, кто умирал, священником для страждущих, которые еще жили, ободрял вдов, приносил сиротам бог знает где добытую пищу. Он стал провидением для всех людей округи, охва­ченной эпидемией. Он бывал всюду, неутомимый, обросший бородой, грязный, невыспавшийся — для сна не хватало времени, — поднимавший дух народа й воодушевлявший людей на борьбу против мора. Этот человек, всю жизнь пытавшийся свергнуть правительство, проявил себя как организатор, во­одушевляя своим мужеством и хладнокровием целый район, уже примирившийся с мыслью о не­избежной гибели. Младший лейтенант стал душой всех, кто мужественно начал борьбу против эпи­демии.

Жоан Жозе Алвес воодушевлял здоровых, лечил больных, хоронил умерших,. Бунтовщик сделался святым для людей улицы. Человек, который когда-то разорвал оскорблявшие национальное достоинство декорации в театре, теперь с тем же пылом и с той же улыбкой атаковал внушавшую ужас холеру. Даже относившийся к нему с предубеждением брат