– Ты подожгла дом, – проскрежетал он, нависая над Хару. – Сознайся!

Лицо девушки побагровело, глаза в ужасе закатились. Потом до Рэйко долетел ее еле различимый хрип:

– Нет...

Рэйко не хотела нанести вред священнику, но иного способа спасти Хару не видела.

– Стража! – вскричала она. Прибежали пятеро ее спутников. – Взять его!

Усилиями телохранителей бонза мгновенно оказался прижатым к земле. Хару съежилась у валуна, держась за шею и кашляя.

– Он не причинил тебе вреда? – спросила Рэйко, тронув девушку за плечо.

Губы Хару дрогнули в благодарной улыбке, она покачала головой. Тогда Рэйко нагнулась над священником и приставила кинжал к его горлу.

– Кто вы такой? – сурово спросила она.

Повернув голову набок, служитель смерил Рэйко презрительным взглядом, как будто не он оказался в ее власти, а наоборот.

– Спрячьте нож, – произнес он. – И велите меня отпустить. – По его тону явствовало, что он не скажет ни слова, пока она не подчинится.

Рэйко убрала кинжал в ножны, укрепленные на руке, и кивнула стражникам. Те рывком подняли священника на ноги и окружили его плотным кольцом на случай, если он решит напасть снова.

– Кто вы? – повторила вопрос Рэйко.

– Меня зовут Кумасиро. – Он устремил на нее злобный немигающий взгляд. Его голос звучал подобно рокоту землетрясения.

– Из храма Черного Лотоса?

Священник коротко кивнул, но скривился в презрительной усмешке.

– А вам-то какое до этого дело?

– Я Рэйко, жена сёсакан-самы, главного следователя при сёгуне, – ответила она, замечая оттенок тревоги в глазах Кумасиро. – Я уполномочена расследовать недавний пожар. В какой должности вы состоите?

– Я заместитель первосвященника Анраку и его старший помощник в делах внутренней безопасности.

Рэйко показалось странным, что буддийский храм действует по военному образцу, а также имеет штат охранников. Не связано ли это как-нибудь с подземным строительством, узниками и тайными замыслами?

– Вы были самураем? – спросила Рэйко, попробовав связать воедино его шрамы, фигуру и высокомерие.

– Да.

– Кому вы служили?

– Мой род предан властителю Мацудайре, даймё провинции Этиго.

– Что вы здесь делали с Хару? – Рэйко повела рукой в сторону сироты, которая съежилась у каменной глыбы, кусая ногти.

Кумасиро окинул Хару презрительным взглядом.

– Допрашивал ее о пожаре.

– Сёгун поручил моему мужу вести следствие по этому делу, – произнесла Рэйко, подавляя гнев. Кроме того, что Кумасиро, несомненно, принадлежал к типу мужчин, не считающих женщин за людей, Рэйко ощущала в нем безграничную ненависть к ее полу. – У вас нет права вмешиваться.

– Я слежу за порядком в Черном Лотосе, – ответил Кумасиро, – стало быть, все, кто покушается на его членов или собственность, имеют дело со мной. – Он жутковато осклабился, показав неровные зубы. – Вы избавите мужа от многих хлопот, если уйдете и оставите Хару мне. У меня она живо сознается, а сёсакан-сама получит того, кого искал.

\"Вот и еще один, готовый свалить все на Хару\".

– Откуда вы знаете, что Хару виновна? – спросила его Рэйко. – Где были вы в момент совершения убийств?

В глазах Кумасиро промелькнуло удивление – священник явно угадал ее намерение представить его главным подозреваемым.

– После заката я, как обычно, осматривал храмовую территорию, а остальную часть ночи провел у себя в помещении. Мои помощники подтвердят это – они постоянно со мной.

\"Очередное сомнительное алиби, которое нельзя опровергнуть\", – уныло подумала Рэйко.

– Хару призналась, что выходила из приюта на встречу с начальником Оямой, – продолжал Кумасиро с вызовом. – А еще призналась, что они были любовниками, а тот дом выбрали местом своих порочных игрищ.

Для Рэйко его слова были как удар в живот. Даже если Кумасиро вынудил Хару сделать такое признание, рассказ сына Оямы о ее связи с убитым подтверждал эту версию.

– Это правда? – обратилась к ней Рэйко, предчувствуя недоброе, – Ты встречалась с Оямой в доме, где он погиб?

Девушка уронила голову. Ее неподвижная, безмолвная фигура с лицом, скрытым за длинными прядями волос, казалась живым воплощением вины. У Рэйко похолодело в груди.

– Она захотела стать женой могущественного чиновника, потому и соблазнила Ояму, – сказал Кумасиро. – А когда выяснила, что у него и в мыслях не было жениться на ней, со злости прикончила.

Перед глазами Рэйко предстала Хару, гневно плюющая Ояме под ноги. Картина была столь же реальной, как если бы она присутствовала при описанной Дзинсаем сцене. Ей тотчас вспомнилось, как настоятельница обвиняла Хару в совращении послушников. Так Ояма использовал Хару или же, наоборот, она потворствовала ему в собственных интересах, а потом, когда ее план провалился, пошла на убийство?

Рэйко пришел на ум бутон лотоса, раскрывающий лепесток за лепестком – то белый, то черный, и так до самого центра, где пряталась Хару. Каждая крупица сведений дополнялась или опровергалась следующими, в свете которых Хару выглядела то преступницей, то жертвой.

– Вы слишком уверены в своих словах, – заметила Рэйко священнику. – А если эти убийства – результат беззаконий, творимых в храме Черного Лотоса?

– Каких, интересно? – Кумасиро ухмыльнулся, якобы насмехаясь над ней; однако Рэйко заметила, как напряглись жилы на его шее.

– Таких, как истязание и заточение послушников. Или получение потомства от монахинь и священников. Или устройство подземных помещений с преступными целями.

Рэйко знала, что подобными обвинениями заставит сектантов держать ухо востро, но не теряла надежды: вдруг Кумасиро проговорится? На Сано в деле раскрытия заговора рассчитывать не приходилось. Несмотря на свои обещания и заявленную приверженность истине, он уже счел Хару виновной а секту Черного Лотоса – безобидной и будет скорее всего игнорировать доказательства, говорящие об обратом Осознание того, что на мужа отныне нельзя полагаться удручило Рэйко еще больше.

– Не была ли женщина, погибшая в доме, послушницей, пытавшейся убежать, а ребенок – сиротой, не перенесшим побоев, практикуемых у вас в качестве религиозного воспитания? – предположила она.

Кумасиро расхохотался в ответ – словно гальку рассыпал по стальному листу.

– От кого вы наслушались этих бредней?

– В каждом слухе есть доля правды. – Чтобы не выдавать Истинное Благочестие, Рэйко добавила: – У мэцуке повсюду есть уши.

Священник расслабился: либо понял, что ей нечем доказать обвинения, либо шпионы Токугавы его не страшили.

– Не верьте всему, что болтают, – произнес он насмешливо, а затем направился к Хару. – Подымайся. Ты пойдешь со мной.

Хару, всхлипывая, попятилась от него на четвереньках. Рэйко преградила Кумасиро путь.

– С вами она никуда не пойдет.

– Она принадлежит храму. – От злости его смуглая физиономия сделалась бурой. – Я могу делать с ней что захочу.

– Отныне она под моей защитой, – отрезала Рэйко, – и я не позволю вам ее мучить!

На висках и руках священника вздулись жилы, словно переполняемые яростью. Он угрожающе процедил:

– Тот, кто встает на пути Черного Лотоса, неизменно об этом жалеет.

– Вы осмелились угрожать мне? – Здесь Рэйко, несмотря на положение жены высокопоставленного чиновника и компанию стражников, обуял страх. Она умела распознать по-настоящему опасного человека.

– Я не угрожаю, – отозвался Кумасиро, не меняя тона. – Просто предупреждаю. По-хорошему.

Заметив, как жестко сверкнули его глаза, Рэйко подумала, что от этого типа вполне можно было бы ожидать тройного убийства и обвинения невинной девушки. Ее передернуло.

– Выведите его за ограду, – повелела она своей охране.

Стражники схватили Кумасиро и вытолкали из сада. Налетевший ветерок всколыхнул опавшие листья и ветки, на землю упали первые капли дождя. Рэйко опустилась возле девушки и обняла ее.

– Все хорошо. Ты теперь в безопасности.

– Я так испугалась, – прошептала Хару, – что обмочила свое кимоно. – Она залилась краской стыда. – А другого у меня нет.

– Не волнуйся об этом, – сказала Рэйко. – Пойдем лучше внутрь.

По дороге к монастырю Рэйко подобрала оброненный сверток. В комнате Хару сняла с себя замаранную одежду и вымылась. Рэйко развернула бумагу и вынула кипенно-белый халат и кимоно нефритового цвета с рисунком из темно-розовых астр.

– Вот, – произнесла Рэйко, – надень.

Хару зачарованно ахнула.

– Это мне? Вы слишком щедры. Я не могу такого принять.

– Пустяки, я его больше не ношу.

По правде говоря, одежда была совсем новой. Но Рэйко была рада сделать бедняжке приятное, она также надеялась, что подарок обяжет Хару быть честной. Она помогла девушке одеться.

– Ну вот, вид просто прелестный! Теперь тебе лучше?

Хару кивнула. Ее глаза сияли от счастья. Разглаживая ткань, она сказала:

– В первый раз надеваю такую красоту. Тысяча благодарностей.

Рэйко совсем не хотелось омрачать ее радость, но пришло время для более важных дел.

– Хару-сан, – начала она, – нам надо поговорить.

Девушка опустилась рядом с Рэйко, задумчиво морща лоб.

– Это правда, что вы с Оямой были любовниками? – спросила Рэйко как можно мягче.

Хару покрутила в пальцах концы пояска.

– Нет. Я призналась только потому, что так захотел Кумасиро.

Услышанное отчасти развеяло сомнения Рэйко, зароненные священником.

– Значит, в ночь перед пожаром тебя с ним не было? Ведь ты не ходила туда, чтобы встретиться с ним?

– Не было, не ходила.

В голове Рэйко еще звучали слова Кумасиро \"не верьте всему, что болтают\" и мужнино \"не спеши принимать сторону подозреваемого\". Вслух же она спросила:

– Почему ты так уверена, если даже не помнишь того, что случилось?

Хару чуть не заплакала от обиды и растерянности, ее губы дрожали.

– Я никого не убивала! – ответила она срывающимся голосом. – Это не я подожгла дом! Я бы никогда не совершила подобного!

Рэйко понимала, как подло с ее стороны так терзать сироту, и все же спросила:

– Почему же Кумасиро заставляет тебя признаться в этом?

– Боится, что люди подумают, будто он сам убил господина Ояму, – произнесла Хару. – Они ненавидели друг друга. Почему – не знаю, но я часто видела, как они бранились. И меня он ненавидит. Хочет, чтобы у меня были неприятности, тогда мне придется уйти из общины Черного Лотоса.

Если Кумасиро с Оямой действительно враждовали, то у священника имелся мотив по меньшей мере для одного убийства. Однако в истории Хару по-прежнему кое-что не вязалось.

– Вчера ты сказала, что любишь всех в храме и они отвечают тебе тем же. Как же быть с Кумасиро?

Хару заерзала, теребя пояс. Потом пролепетала, потупившись:

– Наверное, я о нем забыла.

Это неуклюжее оправдание усилило подозрения Рэйко.

– Я говорила с настоятельницей Дзюнкецу-ин и доктором Мивой, – сказала она и передала Хару их далеко не лестную характеристику. – Они считают, что ты не годишься в монахини, и в пожаре обвиняют тебя. Скажешь, ты и о них позабыла?

Рэйко спохватилась, что в запале перешла на повышенный тон, тогда как Хару казалась подавленной.

– Они тоже все выдумали, чтобы у тебя были неприятности? – допытывалась Рэйко. – Или сказанное ими – правда?

В комнате сделалось гулко от напряжения. Дождь барабанил по крыше и капал с карнизов. Было слышно, как шумно и часто дышит Хару. Потом девушка опустила голову и пробормотала:

– Прошло столько времени... Я думала, мне удалось уравновесить свою плохую карму[12].

В душу Рэйко закралось дурное предчувствие.

– Какую карму? – спросила она, насторожившись.

– Я очень плохо себя вела, когда только оказалась в приюте Черного Лотоса, – ответила Хару глухим от стыда голосом. – Их обряды меня не интересовали, а в храм я пришла только потому, что больше идти было некуда. Смерть родителей меня совсем расстроила, и я вовсю кляла свою злосчастную судьбу, ненавидела здешнюю еду и порядки. Я грубила и не слушалась старших. Мне было так одиноко, что я... в общем, я встречалась по ночам с мальчиками и позволяла себя трогать.

У Рэйко онемело лицо, словно град потрясений уничтожил в нем всякую чувствительность и оно не могло выразить даже доли ее терзаний.

– Об этом надо было рассказать вчера, когда я спрашивала тебя о жизни в храме и о тех, кто мог желать тебе зла, – сказала она. – Ты меня обманула.

– Да нет же! – воскликнула Хару. Должно быть, она перехватила недоверчивый взгляд Рэйко, так как поспешила объяснить: – То есть теперь я другая. Все мои выходки – в прошлом. Первосвященник Анраку разъяснил мне, в чем я заблуждалась. – Ее глаза лучились той же радостью, что и вчера, когда она упомянула о своем верховном наставнике. – Он учил, что я должна освободиться от мирских желаний и следовать пути Черного Лотоса – через страдание уподобиться Будде. С тех пор я исправилась. Пришлось изрядно потрудиться, чтобы искупить свои прегрешения и доказать, что я могу быть хорошей монахиней.

Рэйко отчасти была готова извинить поведение Хару ее сиротством и тяжестью приспособления к монастырскому укладу жизни, была готова забыть о трудном этапе в жизни девочки. Тем не менее ее огорчило, что Хару сокрыла от нее важные сведения. Она досадовала и на себя – за то, что слишком рано отмела возможность обмана. Не то настоятельница с доктором сочли излишним упоминать о перемене к лучшему в характере Хару, не то Хару особенно и не менялась. – Простите, – произнесла девушка с дрожью в голосе. В глазах ее стояли слезы. – Я должна была все рассказать.

Уверенность Рэйко в своих силах, и до того шаткая, рушилась на глазах. Возможно, перерыв в сыскной работе сказался на беспристрастности ее суждений, и будет лучше прекратить дознание, как ни претила ей эта идея. Она резко встала и подошла к окну. Созерцая неясные очертания зданий, полускрытых дождем, Рэйко собиралась с мыслями. Прежде чем признаваться Сано в ошибке, ее следует исправить, иначе он с полным правом может запретить ей участвовать в расследовании.

Она обернулась к Хару, которая съежилась на полу и следила за ней с тревогой.

– Расскажи о начальнике Ояме, – приказала Рэйко.

Хару затрясла головой:

– Я не... – И тут же осеклась под строгим взглядом собеседницы.

– Если хочешь, чтобы я тебе помогла, придется сказать правду. Начнем заново: ты знала Ояму?

Глубоко и судорожно охнув, Хару потупилась и кивнула.

– Я познакомилась с ним этим летом, – ответила она. – Как-то он увидел меня за работой и подошел. Говорит, а сам все разглядывает. Мне стало неудобно, но как от него отделаться? Он пожертвовал храму кучу денег, так что волей-неволей приходилось соблюдать вежливость. Поэтому, когда он однажды попросил меня прийти ночью в хижину, я так и сделала.

Рэйко забеспокоилась. Не случилось ли это накануне пожара, а не месяц назад?

– Когда я пришла, – продолжила Хару, – он ждал меня в комнате с зажженными светильниками и разложенным футоном. Велел мне сесть, предложил выпить саке из кувшина на столике. Я сказала: \"Спасибо, не надо\", – и он выпил все сам. Затем стал раздеваться. Я отвернулась и говорю: \"Наверное, мне пора назад\", а он: \"Не сейчас\". И полез меня трогать. Я умоляла его отпустить меня, но он порвал на мне одежду и навалился всей тушей. Я сопротивлялась, как могла, но где мне было его одолеть... Так он и... и... – Хару стиснула колени и скрестила на груди руки, словно обороняясь.

Рэйко вздрогнула, живо проникшись болью и ужасом девушки.

– Почему ты вчера не сказала об этом? – спросила она.

– Не могла. – Плечи Хару вздрагивали от рыданий. – А вдруг вы решили бы, будто это я убила Ояму?

Рэйко принялась взвешивать свидетельства против Хару. Итак, девушке случалось бывать в доме и Ояма по меньшей мере один раз ее изнасиловал. У нее был мотив ненавидеть его Что, если он надругался над ней в ночь пожара? Этим могли объясняться ее ссадины. Возможно, пытаясь овладеть Хару, Ояма упал и ударился затылком. Хару в панике подожгла дом и потеряла сознание, а с ним – память. А может, она замыслила отомстить ему, для чего заманила в дом и хладнокровно прикончила.

Хару проговорила, утирая рукавом слезы:

– Я невиновна, а все думают наоборот. Что толку надеяться на спасение? Я теперь знаю, что делать. – Она подняла голову и храбро произнесла: – Я лучше сознаюсь!

– Что?! – опешила Рэйко.

– Секта Черного Лотоса приютила меня, и я перед ней в неоплатном долгу. Если они хотят, чтобы я взяла на себя вину за гибель этих людей и поджог, мне остается повиноваться, – пояснила Хару. Потом она поклонилась и произнесла: – Спасибо, что постарались помочь. Мне жаль, что я причинила вам столько неприятностей, но я хотела бы попросить об услуге. Не отведете ли вы меня в полицию? Одна я идти боюсь.

Рэйко не знала, как поступить. С одной стороны, она получила достаточное представление о характере Хару, но никаких доказательств чьего-либо еще участия в деле. Если Хару виновна – что вполне вероятно, – не стоит препятствовать ее желанию принять заслуженную кару. С другой стороны, Рэйко по-прежнему считала, что Кумасиро, Дзюнкецу-ин и доктор Мива представляют интерес для полиции, как и две неопознанные жертвы. Прежде чем решать участь Хару, нужно узнать реакцию первосвященника Анраку на убийства и нашел ли Сано еще подозреваемых или подтверждения словам беглого монаха. Нельзя обвинять кого-либо на основании сомнительных улик или неприятельских наветов.

– По-моему, тебе не следует признаваться, – произнесла Рэйко с запинкой.

– Значит, вы верите, что я невиновна? – Заплаканные глаза Хару блеснули надеждой.

– Расследование еще не кончено, – ответила Рэйко, действуя в угоду истине и такту.

Лицо девушки омрачилось: от нее не укрылись колебания Рэйко. Она поспешила к шкафчику и вынула потертое хлопковое покрывало, гребень, палочки для еды и деревянную плошку. Разостлав покрывало на полу, она выложила на него свой скарб.

Рэйко озадаченно наморщила лоб.

– Что ты делаешь?

– Мне нельзя здесь оставаться. Кумасиро вернется. Если я не сознаюсь, он меня убьет! – лихорадочно выпалила Хару, пытаясь дрожащими пальцами сделать узел из покрывала со своими пожитками. – Надо бежать!

– Но куда? – воскликнула Рэйко, растерявшись от круговерти событий, ей неподвластных.

– Не знаю.

\"Похоже, так она кончит бродяжничеством\". Эта мысль привела Рэйко в смятение, как и та, что она вот-вот упустит единственную подозреваемую Сано. Возможно, Хару решила сыграть на ее чувствах, выказав желание сознаться и угрожая побегом. В любом случае иного выхода Рэйко не видела.

– Идем со мной, – сказала она и забрала узел из рук Хару. Потом обняла девушку за плечи, хотя ее приязнь к ней заметно ослабла. – Я отведу тебя в безопасное место.

Она должна разобраться в делах секты до конца – даже если ценой будет нарушенное обещание.

10

Есть только одна истина —

Не миллион, не три и не две.

Другой истины не дано.

Сутра Черного Лотоса

– Итак, сёсакан Сано, что вы выяснили в ходе, э-э, расследования? – спросил сёгун.

Он восседал на помосте в большом зале для аудиенций с двухуровневым полом замка Эдо. На возвышении непосредственно позади помоста, справа от сёгуна, сидели в ряд пятеро великих старейшин, главных советников Цунаёси Токугавы, – высший правительственный орган Японии. Сано отвели место в конце ряда. Напротив расположились настоятель храма Дзодзё и четыре его первосвященника. Ступенью ниже сидела делегация старейших горожан Эдо, выступавших посредниками между простыми жителями города и высшей властью, а также руководивших квартальными старостами. Стража стояла у дверей, столики вдоль стен были отведены секретарям. Личные помощники сёгуна ждали высочайших распоряжений, а слуги разливали собравшимся чай и подносили металлические корзины с пылающими углями для трубок.

– Я выяснил, что все три жертвы были убиты еще до начала пожара, – ответил Сано и описал нанесенные травмы. – Женщину и мальчика пока не опознали, проводится общегородской розыск. Девушка из приюта была и остается единственной подозреваемой. Согласно показаниям свидетелей, она неоднократно нарушала монастырский порядок, к тому же имела зуб на Ояму. – Сано сослался на слова настоятельницы Дзюнкецу-ин, доктора Мивы и сына Оямы. – Однако подозреваемая утверждает, будто ничего не помнит с момента отхода ко сну вплоть до своего обнаружения. Один из моих сыщиков сейчас старается помочь ей восстановить память.

Мысли о Рэйко пробудили в Сано прежнее беспокойство. Вчерашнее соглашение не вернуло им былой близости. Рэйко отвергла его ласки, сославшись на усталость, тогда как ее утренняя тренировка в духе кэндзюцу означала обратное.

Каждым взмахом меча она словно заявляла о намерении доказать свою правоту в деле Хару. Сано мрачно гадал, как пройдет ее сегодняшняя встреча с сиротой.

– Мы продолжим поиски других свидетелей и подозреваемых, – подытожил Сано. – Скоро я извещу вас о результатах.

Наблюдая за реакцией собравшихся, Сано понял, что его опасения подтвердились: доклад прозвучал совершенно беспомощно. Священники и члены совета старейшин отнеслись к нему с едва скрытым неодобрением. Сёгун нахмурился, следуя их примеру. Городские старейшины, подобно немым соучастникам, наблюдали за вышестоящими.

– Я ожидал от вас большего, сёсакан-сама, – заметил главный старейшина Макино Нарисада, человек с бледным, высохшим лицом. Теперь, когда Сано и канцлер Янагисава поладили, он стал основным хулителем Сано в бакуфу. – Вам давно следовало разрешить эту загадку, однако же вы мало в чем преуспели.

Другие члены совета одобрительно зашептались. Сано почувствовал, как уходит почва из-под ног. Впрочем, ему это было не внове: члены бакуфу всегда стремились воспользоваться чужим поражением.

– Мало того, с вашей легкой руки в храме началась полная неразбериха, – добавил Макино. – Вы согласны, достопочтенный настоятель?

– Да, наши каждодневные обряды нарушаются вмешательством сыщиков, разыскивающих улики и опрашивающих всех и каждого.

Настоятель храма Дзодзё говорил неохотно, монотонным от многолетнего чтения сутр голосом. Внешне он напоминал благостное изваяние. Сано встречался с ним еще в бытность учеником в школе при храме Дзодзё. Теперь учитель одарил Сано извиняющимся взглядом: он не желал ему зла, но боялся перечить влиятельному человеку вроде Макино и, как всякий начальник, был заинтересован в результатах расследования на подвластной ему территории.

– Но, разумеется, сёсакан-сама получит наше полное содействие. Мы уповаем на то, что дело будет улажено как можно быстрее.

– Благодарю, достопочтенный настоятель, – ответил Сано, чувствуя, что его обязали ускорить расследование.

Высохшую физиономию Макино тронула улыбка, и следующей репликой он обратился к сёгуну:

– Не можем ли мы позволить городским старейшинам изложить свои взгляды на происходящее?

– Даю разрешение, – ответил Токугава и обвел собравшихся встревоженным взглядом, пытаясь угадать их истинные намерения.

Делегация перед помостом заволновалась. Наконец из толпы коленопреклоненных выдвинулся старец с редкими седыми волосами и, трепеща, поклонился сёгуну.

– Тысяча благодарностей за оказанную честь, ваше превосходительство. За последние месяцы произошло несколько пожаров в районах Суруга-дай, Нихомбаси и Канды, унесших тридцать четыре жизни. – Старик оглянулся на Макино. – Мы опасаемся, что эти пожары и тот, который случился в храме Черного Лотоса, связаны между собой.

Мысль о том, что пожар в храме мог стать делом рук поджигателя-рецидивиста, чрезвычайно встревожила Сано. Однако старейшины могли высказать ее по наущению Макино, дабы усугубить плачевное положение Сано, ведущего следствие.

Подумав так, он ответил невозмутимым тоном:

– Я благодарен старейшинам города за сведения. Не имея доказательств того, что пожар в Черном Лотосе имеет отношение к кому-либо или чему-либо за пределами храмовой ограды, я, впрочем, непременно проверю такую возможность.

– А что, неплохой план, – осторожно вставил сёгун, как если бы боялся попасть впросак, высказываясь по не понятому им вопросу.

Глаза Макино раздосадованно сверкнули – похоже, его план не срабатывал.

– Вы удивительно безразличны к тревогам наших сограждан, сёсакан-сама. Быть может, их безопасность вас не волнует? Не потому ли вы так затягиваете следствие?

Сёгун едва наморщил лоб в замешательстве, но Сано уже почувствовал, как маятник господской милости склоняется в сторону Макино.

– Для тщательного расследования требуется время. Может, достопочтенный главный старейшина предпочитает поспешность?

– У благородных людей принято отвечать за свои проступки. – Макино не изменился в лице, но ощутимо излучал ярость. – А у хороших сыщиков – не усложнять дело без надобности. Девушка из приюта, которая наверняка виновна, до сих пор не задержана, то есть вольна устраивать поджоги и убийства, где и когда вздумается.

Прочие члены совета закивали. Настоятель сочувственно взглянул на Сано. Сёгун хмурил брови в раздумьях.

– Улики против нее основаны лишь на слухах и совпадениях, – заметил Сано, вынужденный защищать Хару в противовес собственным принципам. – Ее вина не доказана.

– Кому нужны доказательства, когда достаточно личного признания? Не хотите ли вы сказать, что вам не под силу выудить правду из пятнадцатилетней простолюдинки? – Макино издал смешок. – Может, вас мало учили науке ведения допросов?

Сано удержался от резкостей, которые выставили бы его невежей и были бы оскорбительны в высочайшем присутствии.

– Если Хару не совершала преступлений, пытка нам не поможет, а ей причинит незаслуженный вред. Наказанием невиновного справедливости не добиться и народ не защитить.

– Да-да, вы должны, э-э, защитить народ. – Токугава повторил слова Сано с облегчением человека, который только-только угнался за собеседниками.

Макино пыхтел трубкой, чтобы скрыть свое неудовольствие.

– Ввиду чего вам следовало давным-давно арестовать Хару, – продолжал сёгун, укоризненно глядя на Сано. – Ваша, э-э, нерасторопность ставит под сомнение могущество бакуфу. Нельзя допустить в людях мысли, будто убийство может, э-э, сойти им с рук. Что до Хару, то она должна быть наказана – в назидание тем, кто намеревается нарушить закон. Я вами крайне недоволен, сёсакан Сано.

Видя чуть ли не откровенное злорадство Макино, Сано не на шутку встревожился.

– Виноват, ваше превосходительство, – ответил он, взвешивая слова. – Поверьте, интересы бакуфу для меня прежде всего. Позвольте все же подчеркнуть, что мы можем потерять лицо, если после казни подозреваемой пожары и убийства продолжатся, так как истинный виновник ускользнет от правосудия.

– Э-э...

Лицо Токугавы озарилось пониманием. А сухопарый Макино, напротив, помрачнел. Прочие старейшины устремили взгляд долу.

Наконец сёгун промолвил:

– Знайте, сёсакан Сано, я требую действий. Либо докажите, что девушка невиновна, либо узнайте, кто виновен. В противном случае я передам следствие, э-э, в другие руки.

Правитель обвел глазами зал и задержал взгляд на Макино. В церемонном поклоне старейшины чувствовалось довольство.

– Если вы в скором времени не представите результатов, – продолжал сёгун, – я буду вынужден также пересмотреть ваши, э-э, полномочия в бакуфу.

Макино метнул на противника торжествующий взгляд. Сано смятенно осознал, что с этим делом его карьера может бесславно закончиться. Еще он понял, что спасти положение наверняка можно, лишь доказав вину Хару, и тянуть с этим нельзя.

– Все свободны, – произнес сёгун, взмахнув веером в сторону собравшихся.

* * *

Вернувшись домой, Сано вызвал к себе в кабинет четырех сыщиков и сказал:

– У меня для вас новое поручение: тайная слежка за сектой Черного Лотоса.

Этих людей он избрал потому, что они не были задействованы в расследовании пожара и еще не примелькались в храме. Сначала Сано обратился к Канрю и Хатии, бывшим полицейским, немного старше его по возрасту.

– Вам предстоит замаскироваться под паломников и побродить вокруг храма.

– Что мы ищем? – спросил Канрю.

Его сонная наружность скрывала талантливого шпиона. Когда Сано пересказал ему историю беглого монаха, сыщик переглянулся со своим мускулистым соседом Хатией, чей дружелюбный нрав подкупал многих, особенно всякое отребье с преступным прошлым. Парочка покорно склонилась перед Сано, верная самурайской традиции безоговорочного подчинения хозяину, но тот все же почувствовал их скептицизм.

– Знаю, звучит невероятно, – сказал он. – Но если в этом храме творится неладное, имеющее отношение к поджогу и убийствам, мы должны это знать.

Двум другим сыщикам он сказал:

– Вы же готовьтесь к внедрению в секту.

Эти юноши, Такео и Тадао, были близнецами из семьи старинных вассалов Токугавы и служили у Сано. Оба славились особой статью и удалью. Теперь они ловили каждое наставление Сано.

– Придя туда, попытайтесь изобразить набожность и скажите, что хотели бы вступить в монастырь при храме Черного Лотоса. Когда окажетесь в числе послушников, разузнайте, что доподлинно происходит в секте.

– Так точно, хозяин, – хором отозвались, кланяясь, Такео и Тадао.

– Ты, Канрю-сан, отвечаешь за наблюдение, – сказал Сано. – Будешь докладывать обо всех переменах.

– А вы сегодня поедете в храм? – спросил Канрю, когда сыщики собрались уходить.

Помешкав секунду, Сано ответил:

– Возможно, позднее. Надо уладить еще одно дело.

* * *

Район Кодзимати тянулся поперек Эдо, чуть западнее замка, вдоль дороги, ведущей на Ёцуя – вотчину остальных членов дома Токугава. Здесь, в узком коридоре, образованном особняками даймё и их вассалов, обретались торговцы самых разных мастей. Повара готовили и разносили еду, харчевни и чайные обслуживали проезжих, а в святилище Хиракава Тэндзин приютился один из немногих вечерних базаров в Эдо. За счет оживленной торговли местный жилой район ширился и процветал.

На пути мимо лавки, источающей запах бродящей соевой пасты, Сано застал легкий дождь. Окружавшие его толпы запестрели зонтами. На душе у Сано было тягостно и уныло – ведь он обещал Рэйко лично побывать в секте, а не посылать вместо себя сыщиков. Вдобавок он не сказал ей, что собирается проверить прошлое Хару. Ему это казалось необходимым для раскрытия истинного облика девушки. А Рэйко могла заподозрить его в недоверии к ее словам или в нападках на Хару, чего Сано совсем не хотелось. Однако для своего же спокойствия он должен был узнать, виновна ли Хару. Если да, он заключит ее под стражу – на радость сёгуну и прочим; если же нет, станет искать другие зацепки. Может быть, то, что он обнаружит на малой родине Хару, убедит Рэйко принять его сторону.

Сано различил впереди главную достопримечательность Кодзимати: охотничий рынок, где торговали олениной, вепрятиной, медвежатиной и прочей дичью из горных лесов, окружающих Эдо. В воздухе стоял гомон торгующихся, жужжание мух над тушами, висящих на крючьях или лежащих на поддонах, запах крови и разложения. Чуть дальше у дороги стояла известная харчевня под названием \"Ямасакана\" – \"Горная рыба\", где подавались лечебные кушанья[13].

В ряду приземистых, льнущих стена к стене домиков за \"Ямасаканой\" Сано увидел закусочную с вывеской \"Горячая лапша\". По-видимому, она-то и принадлежала некогда семье Хару. Куцые синие занавеси, свисающие с карниза, притеняли деревянный настил для посетителей. До обеда было еще далеко, поэтому лавка пустовала, но ее дверь была отодвинута. Спешившись и привязав коня к столбику, Сано услышал звон сковородок в глубине кухни; оттуда валил дым. Судя по всему, заимодатели, отнявшие закусочную в погашение долгов отца Хару, продали ее кому-то еще.

Едва Сано переступил порог, как к нему вышел сам хозяин, человек средних лет в синем хлопковом кимоно и с белой повязкой поперек лба. Сано представился и сказал:

– Я собираю сведения о семье, которая владела этой лавкой до вас. Вы их не знали?

На круглом открытом лице лавочника возникло недоумение.

– Как не знать, господин! Они были моими родителями. Одиннадцать лет назад они умерли. С тех пор мы с женой держим здесь торговлю. – Он махнул рукой в сторону кухни где женщина у плиты помешивала что-то в дымящихся чанах, стоя в окружении разделочных досок с горками нарезанных овощей.

– Должно быть, я ошибся местом, – произнес Сано. – Те, кого я разыскиваю, умерли два года назад. У них была дочь по имени Хару.

Он было собрался спросить, не знал ли лавочник эту семью, как вдруг тот сделался бледный как смерть, упал на колени и страдальчески простонал:

– Хару-тян...

Невысокая щуплая женщина с узлом седеющих волос на макушке выбежала из кухни и принялась распекать мужа:

– Ты же обещал больше не упоминать о ней!

Миг спустя, впрочем, ее ярость развеялась, осталось одно беспокойство.

– В чем дело? – Женщина перевела встревоженный взгляд на Сано. – А вы кто такой?

– Господин главный следователь сёгуна, – сдавленно отозвался лавочник. – Он о ней спрашивал.

– Значит, Хару вам знакома? – спросил порядком озадаченный Сано.

– Нет. – Женщина предупреждающе взглянула на мужа.

Тот поднял на Сано потухшие глаза.

– Она была нашей дочерью.

– Вашей дочерью? Но ведь, если не ошибаюсь, Хару осиротела, когда ее родители умерли от лихорадки!

Плечи хозяина горестно поникли.

– Значит, вам передали неправду. Мы-то живы... это Хару мертва.

Сано затряс головой, пытаясь прояснить ситуацию.

– Хару живет в монастыре при храме Дзодзё. – Он рассказал о пожаре с тройным убийством и о положении, в которое Хару попала. Чета выслушала его, не издав ни звука, – очевидно, до них еще не дошли последние вести. – Думаю, произошло недоразумение, – сказал наконец Сано. – Не может быть, что мы говорим об одной...

Внезапно мужчина всхрапнул, и Сано осознал, что он плачет, хотя глаза его оставались сухими. Женщина прижала ладони к пепельно-серым щекам.

– Не может быть, – пролепетала она.

Котел на кухне забурлил, вода выплескивалась в очаг и шипела на раскаленных углях; поднялись клубы пара. Хозяйка метнулась к плите и сняла котел. Хозяин, пошатываясь, встал.

– Нет никакого недоразумения, – сказал он печально. – Известная вам Хару действительно наша дочь. Для нас она умерла, пусть мы и знали о ее существовании все это время.

Итак, Хару солгала, что она сирота. Открытие озадачило Сано, но не удивило. Он спрашивал себя, была ли хоть крупица правды во всей ее истории.

– Она что, убежала? – Потом его посетила другая мысль. – Вы отреклись от нее?

– А чего бы вы ждали? – вскинулась женщина, вытирая руки о тряпицу. Ее лицо исказилось от негодования. Теперь Сано заметил ее сходство с Хару – в хрупком сложении, разлете бровей и тонкости черт. – После всего, что она натворила!

– А в чем же она провинилась? – спросил он.

– Мне придется начать издалека, чтобы вы поняли, – произнес хозяин. – Два года назад у нас был постоянный клиент – состоятельный рисоторговец из Синдзюку по фамилии Ёити. Пару раз в неделю он приезжал в Кодзимати затовариваться на охотничьем рынке и часто заходил в нашу лавку.

– Хару обещала в скором времени стать настоящей красавицей, – вставила ее мать, – а Ёити был вдовцом, и она ему полюбилась. Он попросил ее руки.

– Славная была бы партия, – продолжил хозяин. – Замужем за богачом, в хорошем доме, с прислугой – чего еще желать? Она могла бы помогать нам в старости. Ее дети ни в чем не знали бы нужды и унаследовали бы целое состояние[14]. Поэтому мы приняли предложение Ёити-сана.

– Только Хару не захотела выходить за него – слишком стар, видите ли, и уродлив. Что за упрямая, неблагодарная девчонка! – Хозяйка досадливо поджала губы. – Она была обязана принять того, кого мы ей назначили!

– Через месяц после свадьбы однажды ночью дом Ёити-сана сгорел дотла. Пожарная бригада нашла господина мертвым, как и его челядь. Хару же следующим утром объявилась у наших дверей, вся покрытая сажей, с ожогами на руках и в обгоревшей одежде. – Тут хозяин развел руки. – Разумеется, мы ее приняли.

Сано как будто обдало холодом. Пожары – нередкое бедствие, но тот, в котором побывала Хару, до дрожи напоминал произошедший в храме Черного Лотоса. Что это – простое совпадение или очередной довод против Хару?

– Мы сразу заподозрили неладное, – сказала хозяйка. – Дома Хару была так счастлива и почти не сожалела о пожаре. Когда мы спросили, как ей удалось выбраться, она сказала, что проснулась, когда ее спальня была вся в дыму. Говорила, что прорвалась сквозь пламя и стала звать мужа, но тот не откликался, а найти его она не смогла. Потом она выпрыгнула с балкона и очнулась только на улице, когда люди привели ее в чувство, а пожарные уже заливали дом. Тем не менее она не сумела объяснить, почему она проснулась, а другие – нет. Мы спросили, как она не пострадала от падения с балкона, а Хару ответила, что привязала одеяло к перилам и по нему спустилась вниз. Но если так, почему она сначала говорила о прыжке?

Как вышло, что ее нашли без сознания? Хару заволновалась и с виноватым видом сказала, что, наверное, упала в обморок.

– Позднее мы узнали, что пожар начался с комнаты Ёити-сана, – добавил хозяин. – А сосед видел женщину, выбегавшую из главных ворот до приезда пожарных. Мы снова и снова расспрашивали Хару о случившемся и каждый раз получали новую историю. В конце концов она сказала, что ничего не помнит.

Взгляд лавочника исполнился отчаяния. Они с женой стояли врозь, понурив головы, разделяя общий позор.

– Мы начали верить, что Хару сама устроила поджог.

– Да и другие так тоже подумали, – вторила хозяйка. – Родня Ёити-сана потребовала, чтобы Хару вернула его лавку и деньги, грозя пойти к судье и обвинить ее в поджоге. Она не хотела расставаться с наследством, но нам удалось ее уговорить.

– Если бы судья посчитал Хару виновной, ее приговорили бы к смерти через сожжение, – пояснил отец.

– И нас заодно[15], – добавила мать.

– Стало быть, вы скрыли свои подозрения, – подытожил Сано. Родители Хару кивнули. – Что же было потом?

– Сначала мы сделали вид, будто ничего не было. – Словно почувствовав осуждение, исходящее от Сано, хозяин поспешил добавить: – Хару наше единственное дитя. Мы любили ее. – Он тяжело сглотнул. – Потом нам стало невмоготу смотреть на нее и думать, что она кого-то убила. Хару, наверное, догадалась о наших чувствах и очень переменилась. Раньше она вела себя хорошо, а потом...

– Вообще-то она никогда не любила работать, – уточнила мать, – по хозяйству помогала из-под палки, порой грубила клиентам. Я воспитывала ее, как могла, но... дурной нрав не исправишь.

\"Воистину семейная идиллия\", – хмыкнул про себя Сано, вспоминая рассказ Хару.

– После того случая Хару начала без спросу уходить из лавки и пропадать день и ночь неизвестно где, – продолжила хозяйка. – Много раз возвращалась домой пьяной, воровала из лотка с выручкой. Соседи говорили, что видели ее в чайных с мужчинами. Мы ругали ее и пороли, но она только огрызалась в ответ и снова бралась за свое. Тогда нам пришло в голову, что и Ёити-сан мог вот так наказать ее, а она, разъярившись, с ним поквиталась. Мы испугались, как бы с нами того же не вышло.

На Ояму, если верить его сыну, она тоже злилась, вспомнил Сано.

– В конце концов мы дали ей денег и велели уходить. – Лавочник невидяще смотрел через порог. Снаружи шел дождь, и в свете пасмурного дня его лицо выглядело бледным и осунувшимся. – Многие месяцы спустя я не находил себе места, гадая, что сталось с моей дочерью, винил себя в ее злодеяниях и без конца думал, где и как я ошибся. Я оплакивал ее, молился за ее душу. Наконец мы с женой попытались забыть все и жить своей жизнью. Теперь-то я вижу, что нам не следовало замалчивать правду о Хару и отсылать ее в мир, – произнес мужчина с сожалением. – Мы должны были догадаться, что она может снова наделать бед. – Он затравленно посмотрел на следователя. – Ведь это она устроила пожар в храме Черного Лотоса?

– Боюсь, что такое возможно, – ответил Сано.

Стало быть, помимо поджога, она освоила и другие методы человекоубийства.

Находка новых улик против главной подозреваемой вовсе не обрадовала Сано. Родители Хару вызвали в нем острую жалость. Как, должно быть, ужасно иметь такое испорченное дитя! Отчуждение казалось ему хуже смерти, а родительская жизнь – каторгой. Кем вырастет его Масахиро – почитаемым самураем или неуправляемым бродягой вроде Хару? Сано почти жалел, что пришел в Кодзимати и услышал историю бедных родителей, – тяжело будет ему пересказывать Рэйко то, что он узнал о ее подопечной.

11

Тому, кто презреет веру Черного Лотоса,

Грозят бесчисленные напасти.

Он будет разорен, ограблен и поруган —

Избравший юдоль зла.

Сутра Черного Лотоса