Больше из любопытства, чем по необходимости, Сано пробовал упражняться с дзиттэ в тренировочном зале в казармах.
— Давайте попробуем, — сказал он, сбросил плащ, шляпу и закатал рукава.
Коэмон делал нарочито медленные выпады деревянным мечем, а Сано показывал, как нужно отбивать клинок и контратаковать при помощи дзиттэ.
— Парировать удар нужно так. — Он отбил рубящий удар по плечу, — Пока противник не опомнился, вперед. И быстро, ведь его клинок длиннее вашего.
Крутанул дзиттэ и слегка ударил коротким стержнем по руке Коэмона.
— А выбрав нужный момент... — Резкий поворот дзиттэ, и меч вылетел из руки Коэмона. — Если приложить достаточное усилие, то сможете переломить меч противника пополам.
Они поменялись оружием. Сано показал, как не угодить мечом в рога дзиттэ, и продемонстрировал движения ногами:
— Тогда вас не бросят наземь.
Скоро Сано стало жарко, тело покрылось потом. Он почувствовал прилив энергии. Приятно снова оказаться в знакомом тренировочном зале. Сано почти поверил, что его место — здесь.
Они закончили. Коэмон повернулся к залу и, возвысив голос, крикнул:
— На сегодня все!
Ученики замерли. В зале воцарилась тишина. Поклонившись партнерам, Сано и сэнсэю, класс направился в раздевалку.
— А где отец? — спросил Сано, когда они с Коэмоном остались одни. — Ушел по делам?
Коэмон заколебался:
— Он не приходил сегодня.
Сано встревожился вновь. Отец никогда не пропускал рабочий день.
— Что случилось?
— Не знаю. — Коэмон отвел взгляд. Он явно был в курсе, но либо не хотел говорить, либо его об этом попросили.
Сано поспешно распрощался с другом. Перемены в школе приобрели для него зловещий смысл. Почему отец согласился на них? Он взял лошадь под уздцы и направился и узкий переулок за углом школы. Высокие ограды закрывали жилые помещения владельцев магазинов. Сквозь щели в заборах Сано видел мерцание желтых огоньков светильников, зажженных в садах, и слышал привычные вечерние звуки: разговоры слуг, стук деревянных ведер, всхрапывание лошадей. Пикантный аромат супа мисо и чеснока плыл над кухнями. Но Сано было не еды, когда он открыл родительские ворота.
Он поставил лошадь в саду. Увидев пустое место у коновязи, он забеспокоился сильнее. Отец несколько лет назад предсказал свою смерть. Тогда Сано ему не поверил. Но старик не стал покупать коня на замену павшему. Значит, его жизнь действительно подходит к концу.
Сано разулся и, оставив мечи в прихожей, помедлил. Справа от него в просторной кухне с земляным полом Хана, стоя на коленях перед плитой, помешивала суп. Рядом парился рис. На деревянном столике возле каменной мойки были выложены овощи. Сано кивнул служанке в ответ на ее улыбчивый поклон. Он знал Хану со дня своего рождения. Он обязательно поболтал бы с ней, но из главной комнаты доносился резкий, лающий кашель, и Сано прошел к отцу.
Отец сидел у пылающей жаровни, закутавшись в толстое одеяло. Мать держала у его рта тряпку. Отец прерывисто, с хрипом вздохнул и снова закашлялся. Мать успокаивающе поцокала языком. Свободной рукой она натянула конец одеяла на край жаровни, чтобы тепло добралось до мужа. Свет масляного светильника на полу подчеркивал страдальческие морщины на изможденном лице старика.
— Ото-сан!
Родители одновременно повернулись к Сано. Кашель смолк.
— Ото-сан, почему вы не сообщили, что больны? — Сано устроился на коленях подле отца.
Старик с закрытыми глазами покачал головой и тонкой рукой отмахнулся от вопроса.
Ответила мать:
— Он не хотел тревожить тебя, Исиро-тян. Да и сегодня ему намного лучше. Скоро он поправится.
Голос и улыбка были безмятежными, но в суровых глазах проступала правда. Увидев на тряпке кровь, мать поспешно спрятала ее под складками кимоно.
— Он показывался доктору? — Жалость к матери почти затмила собственную скорбь Сано.
— Никаких докторов, — проскрежетал отец и закашлялся — к счастью, на этот раз ненадолго. — Уже поздно. Давайте поедим. Ома-э, наш сын не должен уходить голодным.
Мать послушно поднялась и удалилась.
С болью в сердце Сано отметил еще одну зловещую перемену в отце. Раньше старик часто советовался с врачами и пробовал их снадобья, ходил к предсказателям будущего, выясняя, сколько ему осталось жить, обращался и к синтоистским и буддистским монахам, чтобы те в молитвах убедили богов продлить ему годы. Теперь отец принимал болезнь и ее неизбежный результат со стоической отстраненностью. Глаза Сано наполнились горячими слезами. Не желая огорчать родителей, он спрятал лицо во влажную умывальную салфетку, которую подала подоспевшая мать. Не поднял он голову и тогда, когда мать слегка погладила его по руке.
Хана принесла подносы с ужином. Сано и отец ели молча, соблюдая традиционное правило. Сано поразило, как мало стал есть отец и как медленно. Парочка ложек супа, кусочек консервированной редьки, несколько волокон рыбы, крошечный глоток чая. Мать, которая обычно закармливала Сано, на сей раз сосредоточилась на муже в тщетных попытках заставить его съесть побольше. Сано решил поднять тему врачей снова.
Но когда подносы убрали и принесли курительные принадлежнооти, отец заговорил совсем о другом.
— Я нашел для тебя невесту, Исиро, — сказал он. — Это Икэда Акико, ей девятнадцать лет, за ней приданое в четыре сотни рё.
На лице у Сано не дрогнул ни один мускул. Отец делал от его имени предложения только дочерям богатых самураев и, естественно, получал отказ. Именно поэтому Сано в свои тридцать лет остался несчастным холостяком. Он не хотел перечить отцу, но мысль о том, что грядет очередное унижение, просто убивала.
— Положение Икэда намного выше нашего, ото-сан. Вряд ли они захотят меня в качестве зятя.
— Чепуха! — Восклицание вызвало у отца приступ кашля. — Наш посредник пошлет им подарки и организует миаи. Я уверен, они согласятся. Особенно теперь, когда ты стал ёрики.
«Ёрики или нет, — подумал Сано, — все равно ничего не получится. Скорее всего Икэда вернут подарки с посыльным».
— Да, ото-сан, — согласился Сано, опасаясь, что отец не выдержит спора.
Удовлетворенный, старик взял трубку.
— У тебя хорошо идут дела, сын мой? — Он прикурил от углей из металлической корзинки, затянулся, раскашлялся, сплюнул в носовой платок, который услужливо поднесла мать, и отложил трубку в сторону.
Сано решил не рассказывать ни о выговоре, полученном от судьи Огю, ни о тайном расследовании, ни о враждебности коллег. Вместе этого он описал служебный кабинет и номер в офицерской гостинице, перечислил свои обязанности. Он говорил сдержанно, чтобы не показалось, будто он приукрашивает.
Наградой ему была гордость, вспыхнувшая в отцовских глазах. Старик немного выпрямился, и Сано увидел воина, который некогда един выступал против целой толпы самураев в учебных боях на мечах.
— Если будешь служить честно и верно, — наставительно произнес отец, — и то ты никогда не станешь ронином.
«В отличие от меня» — имелось в виду.
Сорок лет назад третий сегун из клана Токугава, Иэмицу, конфисковал земли Кии, вынудив семью Сано и остальных вассалов правителя перебиваться в одиночку. Отец так никогда и не оправился от удара. Утратив господина, он лишился источников существования и наследственного статуса. Правда, он не превратился в бандита или мятежника. Вместо этого он основал школу и стал тихо жить, излечивая позор и горе утраты.
Еще мальчишкой Сано услышал о заговоре четырехсот ронинов, пытавшихся свергнуть бакуфу и обрести прежнее благополучие, но не слишком верил в это. Все ронины, полагал он, строгие, законопослушные люди; как отец, они заботятся лишь о том, чтобы сыновья были счастливее их. Повзрослев, он узнал, что в стране существует подспудное недовольство, что Токугава расплодили шпионов, стремясь загодя пресекать мятежи бесхозных самураев.
Сано почувствовал укол совести, вообразив реакцию отца на известие, что его сын ослушался приказа господина, пошел на риск бесчестья и увольнения.
Одновременно в Сано зародился гнев. Разве не отец, хотя и не преднамеренно, воспитал у него пытливость исследователя, которая ставит под угрозу его будущее? Разве не отец отправил его в монастырскую школу учиться каллиграфии, постигать математику, право, историю, политическую науку и китайскую классическую литературу в дополнение к военным искусствам, которые он освоил дома и ненужные в мирное время, воцарившееся в стране? Монахи научили Сано думать, как теперь ему слепо подчиняться приказам на хваленой правительственной службе?!
— Ты стоишь на пути к славе. Я могу покинуть этот мир со спокойной душой, — тихо, словно самому себе, сказал отец.
Гнев испарился. Осталось чувство вины. Отец, понял Сано, перебарывал болезнь ровно столько, сколько нужно: он увидел, что сын хорошо устроен. Больше за жизнь держаться незачем. Да и не может Сано поставить под угрозу положение, за которое из последних сил боролся отец. Не имеет права идти по пути, ведущему к разногласиям с теми, от кого зависит исполнение отцовской мечты. Бог с ним, с расследованием. Истина и справедливость не воскресят Нориёси и Юкико. Да и Сано не будет счастлив, если нарушит сыновний долг.
«Исиро» означает «первенец».
Мало того, единственный ребенок в семье. Как ни верти, груз последнего долга перед отцом лежит на Сано.
Глава 7
— Восемнадцатый день двенадцатого месяца, Генроку, первый год, — диктовал Сано дневной отчет о деятельности полиции. — Арестовано сорок семь человек: семнадцать за хулиганское поведение, восемь за плохое обращение и убийство собак, шесть за оскорбление действием, три за прелюбодеяние, один за проституцию вне установленной зоны. Самураи — один за хулиганское поведение, один за оскорбление действием — помещены под домашний арест, простолюдины направлены в тюрьму. Прелюбодейки обриты наголо, мужьям дано право на развод...
Наконец Цунэхико вручил Сано готовый отчет. Тот приложил печать и велел:
— Отнеси это судье Огю. Потом можешь идти домой. На сегодня все.
Сано подавил зевок и потер глаза, запорошенные недосыпом как песком. Прошлой ночью он так и не попал в офицерскую гостиницу. Провел ночь в родительском доме, либо сидя у постели отца и протирая ему лицо влажной тканью, либо готовя обезболивающий настой из трав, либо лежа без сна и слушая кашель, от которого вздрагивал весь дом.
Цунэхико замялся у двери.
— Ёрики Сано-сан, мы сегодня ничего не расследовали. А как насчет завтра?
— Мы не будем этим заниматься, Цунэхико. — Зевок удержать не удалось, и Сано прикрыл рот ладонью. — Ни завтра, ни послезавтра. Никогда.
Гримаса секретаря отразила сожаление, скопившееся на душе у Сано.
— Почему? Это было так здорово!
Убедив себя за ночь бросить расследование, Сано не хотел ни думать, ни говорить о нем.
— Так надо, — сказал как отрезал.
Истинный самурай Цунэхико принял объяснение без звука.
Когда секретарь исчез, Сано прибрал на столе и поплелся в офицерскую гостиницу. Небо с пышными облаками горело золотом от заходящего солнца. В Ёсиваре уже начались увеселения. Юдзё — изысканные, дорогие проститутки — машут посетителям из окон заведений. Одна из них, Глициния из Дворца божественного сада, знает, кто убил Нориёси и Юкико...
Сано решительно прогнал видение. Никакого расследования. Спать. Однако, войдя в номер, он помедлил перед шкафом, где лежали постельные принадлежности. Сомнительно, что мысли о Глицинии дадут ему уснуть. Он достал матрас с одеялами и напомнил себе причины, по которым ему не следовало ехать в Ёсивару. Отец. Будущее. Долг. Честь.
В результате желание докопаться до истины стало таким сильным, что он уронил одеяла и матрас.
Он бросился к платяному шкафу, переоделся в длинный серый плащ и широкополую, скрывающую лицо соломенную шляпу, взял все свои наличные и побежал к конюшне.
Вскочив на лошадь, Сано понял, что мечтал об этом целый день.
— Поговорю с Глицинией и успокоюсь, — пробормотал он, весьма удивив конюха.
Ощущение надвигающейся катастрофы отошло на задний план, но все-таки осталось.
* * *
Ночная Нака-но-тё сверкала жизнью и возбуждением. На скатах крыш сияли фонари. Из ресторанов, распахнутых настежь, доносились соблазнительные запахи. Из чайных домиков летел хриплый хохот, в окнах маячили мужчины с чашками саке. Прекрасные птички в ярких кимоно заполняли клетки увеселительных заведений. За спинами юдзё в ярко освещенных комнатах играла музыка: некоторые женщины уже подцепили дружков, и веселье началось.
Сано без труда отыскал Дворец божественного сада — самое большое строение на улице. Резными балками и колоннами, выкрашенными в красный цвет, желтой и зеленой росписью оно напоминало китайский храм. Над входом между двумя переплетенными драконами рдело полотнище, золотые иероглифы сообщали название борделя. Сано протолкался через толпу, которая в три ряда стояла под окнами.
— Уважаемая госпожа, где найти Глицинию? — спросил он у ближайшей очень молодой девушки, одетой в алое кимоно с белыми иероглифами, обозначающими счастье. Согласно традиции к юдзё следовало обращаться с почтением, как к благородной даме.
Алое Кимоно игриво надула губки.
— Госпожа Глициния, господин? Зачем вам она? — Напыщенная речь была в ходу у проституток Ёсивары. — Ведь воин, столь мужественный и несравненный, как вы, без сомнения, предпочтет хрупкую девушку, едва достигшую цветения, не правда ли?
Алое Кимоно застенчиво прикрыла веером лицо. Жест был такой же заученный, как и слова. Товарки захихикали в ожидании.
Сано собрал в кулак всю свою выдержку. Если он отбреет шлюху, то хозяин рассердится и не пустит в заведение.
— Не хочу обидеть вас, госпожа, но мне нужно поговорить с Глицинией.
— Поговорить? Он пришел сюда разговаривать?! — прыснули девки.
Сано решил, что пора представиться.
— Я ёрики Сано Исиро из полицейского управления. Я должен переговорить с Глицинией по официальному делу. Не могли бы вы передать ей, что я здесь?
На Алое Кимоно его заявление не произвело ни малейшего впечатления, напротив, разозлило: выходит, она зря трудилась.
— Это в управлении все должны выполнять ваши приказания, ёрики. А я вам не слуга. Впрочем, если...
Пренебрежительный взгляд смерил с ног до головы. Надменная улыбка тронула уголки губ. Сано понял намек и потянулся за кошельком.
— Прошу вас. Это очень важно. Я должен поговорить о Нориёси.
При упоминании имени художника надменная улыбка растаяла. Девушка коротко кивнула и взмахнула рукой. Появилась служанка. Девушка шепнула ей на ухо. Служанка открыла дверь и поклонилась Сано.
— Идите за ней, — сказала Алое Кимоно.
В прихожей Дворца божественного сада Сано разулся и снял мечи: бывали случаи, когда бедная юдзё, спасаясь от насилия, хватала оружие самурая и кончала жизнь самоубийством.
В просторном зале женщины и мужчины, болтая и смеясь, возлежали на разбросанных по полу шелковых подушках. Одна дама наигрывала на самисэне известную любовную мелодию. Служанки сновали с подносами, уставленными закусками и чашками с саке. Подносы звенели от щедрых чаевых, Судя по одеждам, гуляли богатые купцы. Миновав зал, Сано вслед за проводницей вышел на веранду.
Перед ним открылся вишневый сад. Лужайки, каменные светильники, фигурный пруд, маленький храм на острове. Летом, наверное, здесь резвилось много компаний. Нынче сад был пустынен. Однако фонарики на зданиях вокруг сада — по одному над каждой дверью — мерцали. Из окон лился свет. Звучал тихий смех. Юдзё развлекали клиентов в интимной обстановке.
Служанка указала на дверь за левым углом:
— Здесь, господин.
Сано постучал. Подождал. Прислушался.
— Войдите, — откликнулся голос с преувеличенной радостью.
Сано отодвинул дверь и поклонился. У лакового туалетного столика на коленях стояла женщина.
— Добрый вечер, госпожа Глициния. От приветливости не осталось и следа.
— Я ожидала кое-кого другого. Кто вы? — В отличие от Алого Кимоно она говорила на чистом, без примеси диалекта языке.
Сано снова поклонился и назвал себя.
Глициния совершенно не соответствовала его представлению о подружке Нориёси. Он полагал, что та в возрасте, этакая мамочка для клиентов. Оказалось, Глицинии не больше двадцати лет. Юдзё высшего разряда. Роскошное кимоно в черно-белую клетку. Броское украшение в виде цветов лиловой глицинии и бледно-зеленых листьев, спускающееся по диагонали от левого плеча к подолу, наверняка очень дорогое. Удивительно широкие глаза, придающие прелестному лицу вызывающее выражение.
Просторная комната отражала высокий статус и оттеняла красоту юдзё. Великолепные вещи: шелковые одеяла и матрас, резные лаковые сундуки и шкафы, раскрашенные светильники. В алькове стояла селадоновая ваза с засушенной веткой зимней вишни, несомненно, работы настоящего мастера, на стене висел свиток с классическим китайским стихотворением, иероглифы выполнены неподражаемым каллиграфом из Киото.
— Я здесь по поводу вашего друга Нориёси, — сказал Сано, оторвавшись от изучения комнаты и переведя взгляд на женщину.
Ее глаза, влажные и яркие, потемнели. Резко отвернувшись к круглому зеркалу, стоявшему на туалетном столике, Глициния взяла гребенку и принялась укладывать волосы, поднимая длинную блестящую массу на висках и сооружая сложный пучок на затылке. Движения были медлительны и томны. Сано, несмотря на то что все его помыслы были сосредоточены на расследовании, нашел их в высшей степени эротичными.
— Я не хочу говорить о Нориёси. Я жду гостя. — Голос женщины задрожал. — Прошу вас, уходите. Сейчас же.
Печаль и отсутствие враждебности в голосе подсказали Сано, что скорбь, а не гнев является причиной грубых слов. Он помолчал, не желая раздражать ее спором, но и не собираясь пока уходить.
Глициния бросила гребень на пол и повернулась к Сано.
— Ну? Чего вы ждете? — В глазах блеснули слезы. — Если вы пришли сказать, что Нориёси покончил жизнь самоубийством из-за любви к какой-то глупой гусыне из высшего света и что его тело будет выставлено на обозрение зевак у реки... так это я уже знаю. Об этом болтают по всему кварталу. Оставьте меня в покое.
Сано решил быть как можно более откровенным:
— Нориёси не покончил с собой. Его убили.
Юдзё изумленно воззрилась на него. Тишину нарушали лишь звуки из соседней комнаты: мелодия самисэна и тихие поющие голоса мужчины и женщины. На лице Глицинии отразилось недоверие, потом удивление.
— Убили? — Голос упал до шепота. — Неужели правда? Откуда вы знаете?
— Этого я сказать не могу. — Сано не знал, насколько может ей доверять, и не хотел, чтобы известие об аутопсии распространилось по Ёсиваре. — Но это правда. — Он встал на колени перед ней. — Я хочу узнать, почему его убили и кто. Вы поможете мне?
— Каким образом?
— Расскажите все, что вы знаете о Нориёси: о его семье, об окружении. Что это был за человек? Кто были его враги, почему один из них захотел его убить?
Взгляд Глицинии устремился вдаль. Она начала пальцами расчесывать волосы. «Волнуется», — решил Сано. Но почему? Все вокруг говорило о любви — роскошная обстановка, разобранная постель с едва уловимым цветочным запахом, ярко-розовые губы. А изящные нежные руки! Сано поневоле представил, как они ласкают его, и беспокойно заерзал. Ему показалось, что в комнате стало жарко.
— Все считают, будто Нориёси был прожженным дельцом, — сказала Глициния. — Достаточно назвать его имя, и все показывают так.
Бросив взгляд через плечо, словно для того, чтобы удостовериться, нет ли поблизости посторонних, она хитро улыбнулась и изобразила сделку, беря у кого-то деньги и пересчитывая их. Вульгарная пантомима поразительно не соответствовала образу утонченной женщины. Тем не менее Сано понял, что собой представлял Нориёси.
— Однако со мной он был другим. — Помолчав, она перешла на шепот. — Я приехала в Эдо из провинции Дэва, мне исполнилось всего десять лет. Отец продал меня в бордель, потому что в тот год случился неурожай и он не мог прокормить семью: жену, меня и четырех моих братьев. Сначала я прислуживала в Божественном саду. Вы знаете, что это такое?
Сано кивнул. Молоденькие девушки без особых талантов фактически являлись рабынями в увеселительных заведениях. Они помногу работали: убирали комнаты, помогали на кухнях, были на посылках. И все за скудную еду и кров. Многие умирали, не достигнув зрелости. Выжившие становились служанками у юдзё или второразрядными проститутками. Немногие выбивались в юдзё, и единицы обретали свободу.
— Я познакомилась с Нориёси годом позже, когда он пришел к нам с картинками — мы должны были показывать их своим клиентам. Он задержался на кухне, чтобы попросить чаю, а я как раз чистила овощи. — Воспоминание вызвало у Глицинии легкую улыбку. — Он спросил, как меня зовут и откуда я родом. Наверное, он понял, что я голодна. Я была такой худой — кости выпирали. — Она коснулась ключицы. — И волосы начали выпадать.
После этого он всякий раз, когда никто не видел, давал мне еды. Я боялась, что он перестанет приходить, но нет. Я поправилась. Волосы отросли. А Нориёси стал ходить со мной, когда меня посылали по каким-нибудь поручениям, с ним было весело, он часто шутил. Между прочим, он учил меня двигаться, улыбаться, разговаривать с мужчинами. Похоже, я преуспела. Однажды хозяин сказал, что мне больше не нужно работать на кухне. Он велел служанкам одеть меня в красивую одежду. И с тех пор... — Она обвела рукой комнату.
— Понимаю.
Нориёси взглядом художника уловил возможности Глицинии и спас от жестокой судьбы. Но не даром: наверняка он пользовался ее услугами. Сано посмотрел на вырез кимоно, на развилку упругих бугорков. В паху заныло. На миг Сано позавидовал покойнику.
Глициния нахмурилась:
— Я знаю, о чем вы подумали. Но вы ошибаетесь. Нориёси никогда не был моим любовником. Знаете, он предпочитал мужчин.
«Все-таки», — подумал Сано, вспомнив эскиз на столе художника.
— Когда я узнала, как он погиб, я страшно разозлилась, — грустно сказала Глициния. — Не потому, что он влюбился в ту девушку, и не потому, что ей удалось заставить его так захотеть близости с ней. А потому, что он ничего не рассказал мне. Не доверился, как обычно. Вы говорите, его убили... — Она сглотнула. — Мне так стыдно, что я тогда рассердилась. — Она смахнула слезу.
Сано тактично отвернулся. Когда он собрался спросить про врагов Нориёси, в дверь постучали.
Глициния вскочила на ноги.
— Быстро, быстро! — Открыв шкаф, она жестом приказала Сано залезть в него. — Это мой клиент. Он не должен вас видеть.
Из-за дверцы Сано услышал, как в комнату кто-то вошел. Тихий голос мужчины. Извиняющийся шепот Глицинии: «Неважно себя чувствую... очень жаль... может, завтра вечером... премного благодарна». Шелест шелка. Интересно, каково держать ее в объятиях? Дверца отодвинулась, прервав фантазии.
— Выходите. — Глициния бесцеремонно бросила подарок клиента, шелковый веер, на туалетный столик.
* * *
— Враги Нориёси? — переспросила она, когда они снова сели. — О ком вы хотите узнать? Обо всех или только о главных?
— Начните с главных.
Глициния нахмурила брови. Похоже, список был длинный.
— Кикунодзё.
— Актер из театра кабуки? — не поверил Сано. — Зачем ему было убивать Нориёси?
Глициния пожала плечами:
— Нориёси иногда брал деньги в обмен на сохранение секретов.
Шантаж. Глициния вспыхнула, и Сано в душе посочувствовал человеку, которому приходится выставлять напоказ пороки друга. Попутно румянец напомнил ему, как выглядит женщина в любовном экстазе, тем паче дыхание Глицинии участилось. Желание с удвоенной силой охватило Сано. К его вящему смущению, парочка в соседней комнате прекратила петь. Тонкие стены начали ритмично подрагивать. Сано отвел глаза, когда Глициния слегка улыбнулась. Скорее всего она извинялась за неосторожных соседей, но Сано показалось, что улыбка говорит: «Не хотите ли последовать их примеру?»
Скрывая смущение, Сано поспешно спросил:
— Значит, Нориёси платили за молчание? Кто, кроме Кикунодзё?
— Мне известно еще об одном. Борец сумо, но я не знаю его имени.
«Выяснить у приятелей художника», — сделал Сано зарубку на памяти.
— Не получал ли Нориёси незадолго до смерти крупной суммы?
Глаза Глицинии затуманились.
— Не знаю. Он мечтал выкупить меня из Дворца божественного сада и открыть собственную галерею. Мы собирались управлять ею вместе. Он даже подобрал здание. С задними комнатами для нас. Вряд ли он сумел бы когда-нибудь накопить столько денег.
Сано решил умолчать о золоте, которое забрал себе Любитель Клубнички. Зачем ее напрасно огорчать? Кроме того, сумма была хотя и значительная, но явно недостаточная для задуманного предприятия. Наверное, художник надеялся получить намного больше. Быть может, Кикунодзё убил его, чтобы не платить.
— Кикунодзё вполне мог убить Нориёси, — с горечью подтвердила Глициния мысли Сано. — Он и грозился, А другие... — Она перечислила множество людей — и самураев и простолюдинов, — которым Нориёси задолжал или которых обидел, обманул, — Сомневаюсь, чтобы они пошли на убийство.
Вот наконец информация для судьи Огю.
Сано поклонился.
— Благодарю вас, госпожа Глициния. Я очень постараюсь отправить убийцу Нориёси в тюрьму.
Он поднялся... и понял, что не в состоянии покинуть Глицинию. Чудесные глаза притягивали, тело манило, хотя юдзё не шелохнулась. Сано беспомощно застыл на месте.
— Подождите. — Глициния коснулась его рукава. — Останьтесь сегодня со мной.
Сано отпрянул. Его плоть, и без того напряженная, окаменела. Она просто выпрыгивала из кимоно при мысли о возможной ночи. Сано понял, что все это время юдзё исподволь, но неуклонно соблазняла его.
— Мне очень жаль, госпожа. Прошу вас.
«Прошу тебя, не заставляй меня унижаться, признаваясь, что я слишком беден для такого счастья».
Глициния шагнула вперед и погладила его по лицу.
— Нет, вы не поняли. Мне ничего от вас не нужно. — Она принялась ласкать ему грудь. — Ничего, кроме... вас.
— Но почему? — Сано с трудом верилось, что юдзё, водящая компанию с самыми богатыми и могущественными людьми Эдо, хочет его.
«Какая разница?» — ответило его тело, которое начало покалывать от ласковых прикосновений.
— С вами не нужно скрывать печаль.
Женщина отступила и изящным движением распустила узел у себя на поясе. Кимоно соскользнуло с плеч. Груди оказались небольшие, но полные. Ноги и руки точеные, безупречная кожа цвета золотистой слоновой кости. Под бритым лобком — знак всех юдзё — сокровенная женская расселинка. Сквозь аромат духов Сано услышал ее естественный запах, пикантный и дурманящий.
Глициния взяла его ладони и поднесла к своей груди. Само застонал, коснувшись ее сосков. Она прильнула к его губам. Он вздрогнул. Ему доводилось заниматься любовью со служанками соседей или с веселыми девицами из Нихонбаси. Но он впервые столкнулся с подобной практикой, занесенной в Японию иноземными варварами.
— Это не повредит вам, — промурлыкала Глициния, обдав теплым дыханием.
Скользкие влажные губы юдзё показались Сано неприятными. Однако желание вспыхнуло с новой силой, и он разжал рот, впуская настойчивый язык Глицинии. «Кто бы мог подумать, что предосудительный обмен дыханием и слюной способен так заводить?» Он подался назад, чтобы раздеться, с сожалением оторвавшись от ее губ.
Минуту спустя они рухнули на матрас, и она прижалась к нему со страстью, которая привела Сано в изумление. Он слышал немало рассказов о юдзё: их опытности, изощренных костюмированных забавах, игрушках, возбуждающих беседах, снадобьях, повышающих потенцию, притворных, но лестных для мужского самолюбия криках. Но ее вздохи и прорывы показались ему естественными. Он не почувствовал холодного автоматизма в том, как она ласкает ему грудь, и бедра, и мужскую плоть. В этом была простая и древняя потребность женщины в мужчине. Ее нельзя было сымитировать. Страсть выдавали набрякшие соски и увлажнившаяся расселинка. На мгновение он задумался, отчего Глициния не похожа на обычных юдзё. Особый талант, способность возбудиться по заказу? Попытка забыться, утопить печаль по Нориёси в случайном соитии? Какая разница, в чем причина!
Ее откровенное желание подвело Сано к самому краю. Почти теряя сознание от экстаза, он взял ее.
* * *
Сано не заметил, как уснул. Разбудили его слабые всхлипывания. Он отбросил одеяло и сел.
Перед низким столиком, одетая в белое кимоно, на коленях в профиль к Сано стояла Глициния. Голова опущена, губы беззвучно двигаются, по щекам стекают слезы. Сано подошел к ней. На столике среди фруктов, цветов и оплывших свечей лежали хлопчатобумажная головная повязка, курительная трубка и несколько игральных карт. Карты, на рубашке которых были изображены сексуальные сцены, показались Сано неуместными на буддистском алтаре. Внезапно он догадался: автор рисунков на картах Нориёси, головная повязка и трубка — тоже его. Глициния в траурной одежде молилась духу убитого художника.
Растроганный и смущенный, Сано поискал подобающие слова. Тщетно. Он не привык к столь откровенному проявлению скорби. Большинство людей держат свои чувства при себе даже на похоронах. Может, дать ей погоревать в одиночестве? Но он не мог просто уйти, не поблагодарив женщину за то, что было между ними. Сано осторожно положил руку ей на плечо.
— Ступай с миром в новый дом, Нориёси, — прошептала Глициния. — Когда-нибудь мы увидимся.
Она повернулась к Сано. Глаза походили на колодцы, полные горя, нос и губы распухли. Ее боль отозвалась у него в груди.
— Мне очень жаль, — брякнул он и попытался ее обнять.
Женщина отпрянула.
— Мой единственный настоящий друг умер! — В глазах сквозь слезы сверкнул гнев. — А как я почтила его? Переспала с ёрики! С тем, кому безразличны беды. — Рыдания оборвали речь.
Справившись с волнением, Глициния продолжила:
— Нет правосудия для простых людей, которые не в состоянии заплатить или иначе повлиять на наших правителей, чтобы добиться справедливости. Вы вернетесь в управление и состряпаете миленький отчет о том, что произошло с Нориёси. Порнография. Все ясно и просто. Никаких разбирательств. Зачем осложнять жизнь себе и начальникам, доставлять хлопоты богатой семье? Ведь та девушка была богата, да? Вы скрепите позор Нориёси своей печатью и своим молчанием. А его убийца останется на свободе!
Сано знал, что эту вспышку спровоцировали скорбь и самобичевание, однако слова Глицинии задели его за живое. Он и в самом деле намеревался сделать так, как она сказала.
— Вы ошибаетесь, — возразил он пристыженно. — Я не хочу позволить убийце Нориёси уйти от расплаты.
Он подумал о судье Огю, Кацурагаве Сюндае, отце и внутренне содрогнулся.
Глициния закрыла ладонями лицо и прошептала:
— Оставьте меня.
Сано молча оделся и вышел.
Во Дворце божественного сада не прекращалась пирушка, по-прежнему кипело веселье на Нака-но-тё. Однако главные ворота были уже закрыты. Сано, направлявшийся к общественным конюшням, где оставил лошадь, с беспокойством посмотрел на них. Он пробыл у Глицинии много дольше, чем рассчитывал, и вот застрял в Ёсиваре на всю ночь.
Он поплелся в беднейший район квартала, там располагались самые скромные трактиры, памятные со студенческих времен. За непомерную цену он сможет урвать несколько часов отдыха в ожидании рассвета и открытия ворот.
Ему дали место в комнате на девятерых. Лежа на соломенном тюфяке и слушая заливистый храп соседей, Сано испытывал странное чувство. Он считал, что это вина перед одинокой и несчастной женщиной. У него не хватило выдержки отказать ей. Он получил удовольствие, а взамен усугубил ее горе. Теперь он обязан искупить свою вину; во что бы то ни стало добиться справедливого возмездия убийце Нориёси — единственный путь.
Глава 8
На сей раз беседа с Огю протекала в его личном кабинете. Утреннее солнце било в прозрачные окна. Ни тебе зловещего сумрака суда, ни доносов, ни обвиняемых, ни свидетелей, только престарелый слуга подает чай. Они с Огю сидят на шелковых подушках у стола. Их не разделяет пятачок Истины, однако Сано все равно как преступник в ожидании приговора.
Он долго размышлял, пойти ли к Огю сегодня или подождать, когда фактов по делу соберется больше. Чувство вины перед Глицинией заставило его решиться: откровенность — это самое меньшее, чем он может выказать почтение вышестоящему начальнику.
— Досточтимый судья, я почтительно прошу вашего разрешения продолжить расследование смерти Ниу Юкико и Нориёси.
Огю морщинистыми руками взял чашку с чаем и вдохнул поднимающийся пар. Строгая официальная одежда — черное хаори с широкими накладными плечами поверх черного кимоно, на котором по кругу наштампованы золотые фамильные гербы, — придавала коже особенно бледный и сухой вид. На фоне красочной фрески судья напоминал портрет собственного предка, выполненный тушью.
— Я рад, что вы навестили меня, — наконец выговорил Огю. — Оказывается, нам надо многое обсудить.
Сано попытался уловить лучик надежды в нейтральном заявлении.
— Слушаю вас, досточтимый судья.
— Это касается нашего отчета. — Огю взглянул на свиток перед собой.
Сано обуяло предчувствие. В отчете он назвал синдзю подозрительным.
— Боюсь, ваш документ не отражает того понимания, которого мы достигли на прошлой встрече.
У Сано упало сердце. Раздражение сделает Огю невосприимчивым к каким-либо доводам.
— Кроме того, вы распорядились кремировать тело Нориёси вопреки закону.
— Пожалуйста, позвольте мне объяснить, — сказал Сано, почти физически ощущая, как пол уходит из-под колен. — Когда я узнал об этом синдзю, то подумал, что дело нуждается в дополнительном расследовании. Вот почему я написал такой отчет.
Огю помрачнел. Сано заторопился. Нет смысла объясниться по поводу кремации, главное — в другом.
— Простите мою самонадеянность, мне не следовало нарушать ваши приказы. Однако, проведя определенные следственные действия, я убедился, что Юкико и Нориёси были убиты. Умоляю вас разрешить мне закончить расследование, чтобы найти убийц и представить на ваш суд. — Он не счел нужным напоминать Огю, что, если слух об убийстве дочери даймё дойдет до официальных кругов, поднимется большой шум.
Хмурые морщины на лбу судьи стали резче — то ли от удивления, то ли от раздражения.
— И откуда же вам это стало известно?
Желая успокоиться, Сано сделал несколько глотков чаю.
— Я выяснил, что Нориёси не интересовался женщинами, значит, он не мог себя убить из-за Юкико. Кроме того, у него имелись враги. По крайней мере один ненавидел его настолько, что был готов пойти на преступление.
— И кто же? — Огю отхлебнул из чашки и подал знак слуге, чтобы тот подлил ему и Сано свежего напитка.
— Кикунодзё, актер театра кабуки.
— Как вы узнали... о наличии этого врага? — Пауза свидетельствовала о скептическом настрое Огю.
— Я говорил с близким другом Нориёси, Глицинией.
Сообщив имя, чтобы придать достоверности рассказу.
Сано надеялся, что не придется докладывать, чем женщина зарабатывает на жизнь.
Но Огю, видимо, и так знал. Ходили слухи, что судья, несмотря на возраст, частенько бывает в увеселительных заведениях Ёсивары. Он вздохнул и процитировал старую поговорку:
— Есть две редкие вещи: квадратное яйцо и искренность юдзё.
— Думаю, она говорила правду. — Сано внезапно вспомнил прошлый вечер: скорбь Глицинии, ее мольбы арестовать Кикунодзё за убийство, ее страсть... Кровь в жилах у Сано загорелась. Усилием воли он заставил себя вернуться к реальности.
Огю покачал головой:
— Ёрики Сано.
«Разве можно быть таким доверчивым? — расшифровал Сано его тон. — Как вы смеете тратить мое время на такую чепуху?»
— Судья, я был в морге и видел большой синяк у Нориёси на голове, его кто-то ударил, — в отчаянии проговорил Сано. — И еще... Он не был похож на утопленника.
Сано вступил на зыбкую почву. Вдруг Огю захочет побольше узнать о его посещении морга? К счастью, рафинированная утонченность удержала Огю от щекотливой темы. Судья состроил гримасу отвращения:
— Мы здесь не говорим о подобных вещах.
Выложив основные аргументы, Сано умолк. Если Огю отверг два доказательства и отказался обсуждать третье, то на что еще можно надеяться?
Огю прочистил горло и приказал принести очередную порцию чая. Сано приготовился выслушать неизбежные упреки с упоминанием Кацурагавы Сюндая. Однако мысль судьи устремилась в другом направлении.
— В царстве зверей можно многому научиться, — сказал Огю. — Когда тигр шествует к озеру, олень ждет, пока тот напьется и уйдет, и только потом утоляет жажду. Когда в небе появляется ястреб, мелкие твари прячутся.
Сано кивнул в надежде, что собеседник наконец перейдет к существу дела.
— Когда стрекоза распускает великолепные крылья, насекомые боятся к ней приближаться и уж тем более вызывать у нее гнев.
Последний сценарий не соответствовал истинному положению вещей в природе, но Сано понял смысл послания. Перед глазами возник герб — красная стрекоза в кольце на белом знамени.
— Значит, вы слышали о моем визите в имение Ниу.
Огю состроил изумленную мину.
— Ёрики Сано, неужели вам нужно напоминать об опасности, с которой сопряжены действия, оскорбительные для семьи крупного даймё? Госпожа Ниу лично заезжала ко мне, чтобы пожаловаться на ваше вторжение. — Голос возмущенного судьи поднялся до заоблачных высот и превратился в визг. — Какая глупость, какое безрассудство толкнули вас на столь дерзкий поступок, да еще в такое неподходящее время? — На его запавших щеках проступили яркие пятна, глаза сузились.
Сано стоически вынес оскорбления, хотя каждое разрывало его самурайскую душу. Лицо горело от стыда: он разгневал начальника настолько, что тот вынужден открыто выражать злость. Сердце сжималось под холодными щупальцами страха: что выберет Огю в качестве наказания? Попутно пытливая часть мозга спокойно анализировала: а почему, собственно, Огю жаждет остановить расследование и умиротворить Ниу?
— Ниу встретили меня очень милостиво, — мужественно возразил Сано. — Госпожа Ниу вообще не показала, что обижена. И с чего ей обижаться? Я лишь задал несколько вопросов, на которые она и молодой господин Ниу, по-моему, с радостью ответили. Если барышню Юкико убили, почему семья должна быть против расследования? Разве Ниу не заинтересованы в том, чтобы убийца был найден? Разве они не хотят отомстить за поруганную честь?
— Если Юкико убили, ёрики Сано.
Возражения Огю напомнили Сано гневную речь Глицинии. «Уж нет ли у Ниу причин не желать раскрытия убийства и поимки преступника? — подумал Сано. — Не помогает ли им Огю в сокрытии истины?» Сано отогнал крамольные мысли: «Вздор! Начальник исходит только из высших моральных принципов. Ниу и Огю просто стремятся избежать скандала, который наверняка возникнет, если все узнают о том, что Юкико замешана в синдзю». Все-таки подозрение оставило в душе неприятный осадок.
— Юкико и Нориёси расстались с жизнью добровольно. — Голос Огю обрел обычный тембр, на лицо вернулась характерная бледность. — Выбранный способ смерти и предсмертная записка подтверждают это. Трения прекращаются. Жду от вас обещания, что впредь вы не станете более тревожить семью Ниу и тратить понапрасну время, гоняясь за беспочвенными фантазиями.
Сано осмелился на последнюю попытку. Набрав полную грудь воздуха, он выпалил:
— Судья Огю, я уверен в том, что Юкико и Нориёси были убиты. У меня даже есть свидетель. Позвольте продолжать расследование и объяснить семье Ниу, почему оно необходимо. Убийца гуляет на свободе, это опасно для общества. Как ёрики и судья мы обязаны обезвредить преступника, прежде чем он нанесет новый удар.
Он с тревогой ждал ответа. Огю тоже самурай, и, конечно, он не устоит перед обращением к долгу.
Проигнорировав страстный призыв Сано, судья поменял тему.
— С глубоким прискорбием я узнал, что ваш отец болен.
Расчетливая фраза как удар поразила Сано. Кровь застучала в ушах, в глазах потемнело. Огю, которого он бесконечно уважал, напомнил ему об обязанностях таким недопустимым способом! Сано, чтобы не потерять самообладания, стиснул зубы.
Сквозь волны ярости до него доносились сухие, безжалостные слова Огю:
— Человек его возраста заслуживает всяческой заботы от самых близких людей. Будет жаль, если бесчестье семьи ухудшит его состояние.
Сано похолодел, словно на него вылили ушат ледяной воды. Огю угрожает увольнением! Ради отца нельзя допустить, чтобы это случилось. Но Сано не мог сразу сдаться.
— Судья Огю...
Огю принял из рук слуги очередную чашку. Сано чаю не предложил: беседа завершена. Сано нехотя встал и поклонился.
— Ёрики.
Сано обернулся у двери.
— Могу я просмотреть ваш окончательный отчет о синдзю? — мягко поинтересовался Огю. — Я хотел бы сообщить госпоже Ниу сегодня днем на похоронах Юкико, что дело закрыто.
Сано снова поклонился и вышел. Пусть Огю интерпретирует его молчание как угодно.
Глава 9
Сано торопливо шагал в офицерскую гостиницу. Мимо мелькали знакомые, он старался не встречаться с ними глазами. Мысль о том, чтобы заговорить с кем-нибудь или пойти на службу, была невыносима. Во всяком случае, сейчас, когда его трясло от бессильной ярости. Нужно совладать с эмоциями.
На поручнях веранды висели напольные циновки и постельное белье. Все двери были распахнуты. В номере служанка мыла пол. Сано и позабыл, что гостиницу тщательно убирали раз в неделю именно в это время. Раздосадованный, он побежал в сад.
Но и там Сано не мог успокоиться. В поисках, на чем бы сорвать злость, огляделся. Возле ног лежал камень размером с кулак. Сано схватил его и швырнул в пруд.
Камень — БУЛТЫХ! — вызвал целый фонтан брызг. Сано сразу же почувствовал облегчение. Что за глупое поведение! Словно у маленького школяра. Сано присел на корточки возле воды и, глядя на снующие сосновые иголки, задумался.
Теперь, когда гнев канул камнем на дно, он стал лучше понимать позицию Огю. Смерть Юкико и Нориёси действительно похожа на самоубийство. Синяк на голове, гомосексуализм и сомнительные сделки художника не доказывают обратное, Сано представил ничтожные улики. Нельзя винить судью за то, что тот прибег к крайним средствам для предотвращения грозящей, по его мнению, катастрофы. Нужно добыть доказательства, которые ни Огю, ни Ниу не смогут отмести, тогда все будут благодарны Сано.
Он со вздохом поднялся. Придется снова пренебречь приказом. А вдруг в процессе розыска обнаружится, что Ниу замешаны в преступлении и Огю их покрывает? Перспектива смутила Сано, но он вспомнил Глицинию и Ито. Показания юдзё, операция, проведенная доктором, кое-чего стоили каждому из них. Сано не мог легко сбросить это со счетов. Потрясенный, он понял, что готов рискнуть ради выполнения долга перед ними. Сано ощутил прилив неведомой энергии и устрашился. Отход от Пути воина, кодекса неколебимой верности и послушания, может иметь последствия, которые трудно вообразить.
Он направился к конюшне, уверяя себя, что все обойдется. От расспроса Кикунодзё беды не будет. Если повезет, судья Огю и госпожа Ниу узнают о возобновлении расследования только тогда, когда появятся весомые улики.
Впрочем, не исключено, что им наплевать на любые доказательства. Ну да ладно!
* * *
Сару-вака-тё, театральный квартал возле южного городского района Гинза, получил свое название от расположенного здесь двора Токугавы. Тихая погода. Спокойная поступь лошадей напомнила Сано праздники в детстве. Бывало, они всей семьей, с друзьями и родственниками, целый день проводили в театре — от рассвета, когда представление начиналось, и до заката, когда заканчивалось. Отец, как и многие старые самураи, предпочитал классические постановки. Но и ворчал по поводу напыщенных пьес кабуки, хотя они ему и нравились. Позже Сано, подобно другим юношам, посещал театр, чтобы пофлиртовать, благо молодые дамы приезжали за тем же. К сожалению, в последние пять лет работа оставляла ему мало времени для развлечений.
Сару-вака-тё блистал знакомыми красками и весельем. Стены четырех главных театров пестрели от афиш. Из открытых окон верхних этажей доносились куплеты и взрывы смеха — представления были в самом разгаре. Барабанщики в квадратных башнях на крышах отбивали ровный басовитый ритм, созывая далеких театралов. Люди разных возрастов и положений заполняли широкую улицу. Они стояли в очереди у билетных касс, покупали закуски в чайных домиках и ресторанах, разбросанных там и сям, обменивались приветствиями и впечатлениями. Сано знал: некоторые ночевали на театральных ступеньках, чтобы получить хорошие места или увидеть любимых актеров.