— И сколько же вы хотите на расходы?

— Двести пятьдесят тысяч долларов. — Филипп чуть не расхохотался.

— Почему вы считаете, что я обладаю такими средствами?

— Я никогда ничего не считаю, мистер Бродбент. Я знаю. Продайте Клее[12].

Филипп почувствовал, как его сердце на мгновение остановилось. — Что?

— Продайте большую акварель Пауля Клее под названием «Blau Kirche»[13], которой вы владеете. Вот подлинная красота! Думаю, что сумею выручить за нее для вас четыре сотни.

— Продать акварель? — возмутился Филипп. — Никогда! Ее дал мне отец!

Хаузер пожал плечами.

— Но ответьте, как вы узнали об этой картине? — Детектив улыбнулся и раскрыл белые мягкие ладони наподобие двух лилий.

— Вы ведь хотели нанять самого лучшего? Не так ли, мистер Бродбент?

— Да, но только это шантаж.

— Позвольте объяснить вам, как я работаю. Для меня приоритет, а не клиент. Если я получаю дело, то занимаюсь им независимо от того, какие последствия это будет иметь для моего клиента. Я беру задаток на расходы, а если добиваюсь успеха, получаю дополнительный гонорар.

— Этот спор не имеет смысла. Я не продаю Клее.

— Иногда у клиента сдают нервы, и он выходит из игры. Иногда с хорошими людьми случаются неприятные вещи. Я целую младенцев, посещаю похороны и иду до конца, пока не решаю проблему.

— Вы не можете настаивать, мистер Хаузер, чтобы я продал эту акварель. Клее — единственная ценная вещь, которую я получил от отца. Я люблю эту картину.

Филиппу показалось, что Хаузер смотрит на него как-то странно. Глаза пустые, лицо бесстрастное.

— Посмотрите на дело с другой стороны, — предложил он. — Представьте, что Клее — это та жертва, которую необходимо принести, чтобы возвратить наследство.

Филипп колебался.

— Вы полагаете, мы добьемся успеха?

— Полагаю.

Картину всегда можно выкупить обратно, подумал Филипп и решился:

— Хорошо, я продам Клее.

Хаузер еще больше прищурился и, сосредоточенно пыхнув сигарой, объявил:

— В случае успеха мое вознаграждение составит миллион долларов. — И добавил: — У нас мало времени, мистер Бродбент. Я заказал билеты до Сан-Педро-Сула на самое раннее, что подвернулось на следующей неделе.

7

Закончив пение, Вернон Бродбент некоторое время спокойно посидел с закрытыми глазами в темной прохладной комнате, давая мозгу освоиться с окружающим после долгой медитации. По мере того как возвращалось сознание, он начал слышать отдаленный гул Тихого океана и почувствовал в наполненном запахами благовоний пространстве хижины аромат соленого воздуха. От отблеска свечей на веках внутреннее зрение озарялось неверным красноватым отсветом.

Затем он открыл глаза, поднялся и сделал несколько глубоких вдохов, все еще наслаждаясь ощущением мира и покоя, которое принес ему час медитации. Подошел к двери и немного постоял, любуясь зелеными кронами виргинских дубов и манзанита, растущих на склонах Биг-Сур, и ниже — широко раскинувшейся голубой гладью океана. Ветерок с воды тронул его одежды и наполнил их прохладой.

Вернон оставался в ашраме больше года и на тридцать пятом году жизни уверовал, что это именно то место, где он хотел находиться. Он прошел долгий путь исканий: два года в Индии, испытал трансцендентную медитацию, теософию, восточные культы, «Источник жизни» и даже не избегнул налета христианства. Отринул от себя материализм детства и стремился отыскать глубинную истину существования. Что же до других — особенно его братьев, — они напрасно прожигали жизни, погрязая в богатстве и тратя себя на ненужные усилия. Каков иной смысл существования, если не поиски того, зачем дана тебе жизнь?

И вот теперь, с отцовским наследством, у него появился шанс сделать что-то поистине хорошее. На этот раз не только для себя, но и для других. Шанс как-то помочь миру. Но как поступить? Начать поиски коллекции самому? Или пригласить с собой Тома? Филипп — полная задница и отвернет нос. А Том, возможно, захочет объединить с ним усилия. Следовало принимать решение. И быстро.

Вернон подобрал полы свободной полотняной туники и направился вниз по тропинке к хижине Учителя — вольно раскинувшемуся в ласковой долине строению из красного дерева. Хижину окружали дубы, и от нее открывался вид на Тихий океан. Навстречу попался Чао — парнишка-азиат. Он, подпрыгивая, бежал по тропинке. В руках у него была пачка писем, значит, спешил по поручению Учителя. Вот жизнь, к которой стремился Вернон, — мирная и спокойная. Беда лишь в том, что она так дорого стоит.

Вернон обогнул холм, и перед ним открылась хижина. Он на мгновение задержался — все-таки немного робел перед Учителем, — но тут же собрался и решительно продолжил путь. И вскоре уже стучал в дверь. Изнутри послышался низкий, раскатистый голос:

— Добро пожаловать, войдите.

Вернон оставил сандалии на террасе и переступил порог. Учитель предпочитал японский стиль — хижина была простой и аскетичной: с раздвижными экранами из рисовой бумаги, бежевыми циновками на полу и полированными панелями стен. Внутри пахло воском и благовониями. Где-то тихо журчала вода. Сквозь анфиладу проемов Вернон видел насквозь весь дом, а за ним японский садик с замшелыми камнями среди гальки и прудик с цветущими лотосами. А Учителя не замечал.

Он заглянул налево, в другой коридор. В его конце, на кухне, босоногая девочка-подросток с длинной светлой косой, в которую были вплетены увядающие цветы, резала овощи.

— Учитель, вы здесь? — позвал Вернон. Девочка продолжала работу.

— Сюда, — послышался низкий голос.

Вернон пошел на звук и обнаружил Учителя сидящим в позе лотоса, с закрытыми глазами, на циновке в комнате для медитации. Учитель открыл глаза, но остался сидеть. Вернон почтительно ждал. Ладную, поджарую фигуру наставника прикрывала туника из некрашеного полотна. Седая челка была зачесана прямо на лоб, а над ней виднелась небольшая лысинка, отчего Учитель становился похож на Леонардо да Винчи. Из-под резко изогнутых на широком куполе лба надбровных дуг поблескивали проницательные голубые глаза. Картину завершала подстриженная борода с проседью. Голос был гулким, переливчатым, с легким бруклинским акцентом, который оставлял на человеке отпечаток скромного происхождения. Учителю было около шестидесяти, но сколько точно, никто не знал. В прошлом он работал профессором в Беркли, который прозвали Пивоварней искусств, но отказался от должности ради ухода в жизнь духа. И здесь, в ашраме, нашел стремившихся к молитве, медитации и духовному росту единомышленников. Община была неопределенного толка, с уклоном в буддизм, но без омрачающих традицию этого религиозного учения чрезмерной дисциплины, интеллектуализма, безбрачия и фатализма. Ашрам скорее стал красивым убежищем в приятном месте, где каждый под ненавязчивым руководством Учителя предавался поклонению духу на свой собственный манер. Все удовольствие по цене семь сотен долларов за неделю, включая проживание и питание.

— Садись, — пригласил Учитель. Вернон сел.

— Чем могу помочь?

— Речь идет о моем отце. — Учитель приготовился слушать.

Вернон собрался с мыслями и набрал и легкие воздуха. Он рассказал об отцовском раке, о наследстве, о том, какую задачку задал Максвелл своим сыновьям. Последовало долгое молчание. Вернон ожидал, что Учитель посоветует отказаться от наследства. Он много раз негативно отзывался о пагубном влиянии денег. Но тот нежнейшим голосом предложил:

— Давай выпьем чаю. — И при этом положил мягкую ладонь на плечо ученику.

Учитель крикнул, чтобы принесли чай, и в комнате появилась девочка с косой. Оба пригубили напиток.

— Во сколько точно оценивается наследство? — спросил Учитель.

— Полагаю, что после уплаты налогов моя доля составит около ста миллионов.

Учитель сделал большой глоток, потом еще и еще. Если сумма и поразила его, он этого ничем не показал.

— Предадимся медитации.

Вернон тоже закрыл глаза, но никак не мог сосредоточиться на мантре — так сильно его тревожили стоявшие перед ним вопросы, которые, чем больше он о них думал, казались только сложнее. Сто миллионов долларов. Сто миллионов долларов. Даже мантра не имела силы рассеять в воздухе эти слова. Слова путались с мантрой и не давали достигнуть покоя и внутренней тишины. Сто миллионов долларов. Ом мани падме хум. Сто миллионов долларов.

Вернон обрадовался, когда Учитель поднял голову. Взял его руку и зажал между своими ладонями. Его голубые глаза светились необычайным блеском.

— Не многим, Вернон, выпадает такая возможность. Ты не должен ее упускать.

— Но каким образом?

Учитель встал и заговорил звучно, с напором:

— Мы должны найти наследство. И найти немедленно.

8

К тому времени когда Том кончил заниматься с больным конем, солнце успело закатиться за столовую гору Тох-Атин и теперь отбрасывало дли иные золотистые тени на заросли полыни и сухие кустики кроличьей травы. Выше по склону в отблесках увядающего дня розовела тысячефутовая стена из песчаника с вырезанными на ней барельефами. Том еще раз бегло осмотрел животное, похлопал по шее и повернулся к хозяйке, юной девушке из племени навахо.

— Он выкарабкается. Это обыкновенные колики. — Девушка облегченно улыбнулась.

— Теперь он голоден. Поводи его немного по коралю, а затем возьми совочек овса, смешай с этим лекарством. И дай. Подожди с полчаса и можешь кормить сеном. С ним все будет в порядке.

Бабушка девушки, навахская матрона, проскакавшая пять миль без седла, чтобы вызвать врача к коню, при том, что дорога, как обычно, была размыта, благодарно взяла Тома за руку.

— Спасибо, доктор. — Том слегка поклонился:

— К вашим услугам. — Он с удовольствием думал о предстоящем обратном пути и радовался, что дорога размыта. Это давало повод отсутствовать полдня и не спеша прокатиться по гряде Моррисона — живописнейшей на юго-западе местности красных скал, где каменные ложа рек юрского периода были устланы окаменелыми останками динозавров. Множество дальних каньонов убегали к горе Тох-Атин, и Том невольно задался вопросом, обследовали ли их палеонтологи. Скорее всего нет. Как-нибудь надо свернуть в один из них.

Он покачал головой и улыбнулся своим мыслям. Пустыня — хорошее средство прочищать мозги, а ему явно было что чистить. Сумасшедшая история с отцом стала самым большим потрясением в его жизни.

— Сколько мы вам должны? — нарушила его грезы навахская матрона.

Том покосился на обитую толем хижину, утонувшую в перекати-поле сломанную машину, жующих в загоне худющих овец и ответил:

— Пять долларов.

Женщина выудила из вельветовой блузы засаленные банкноты и отсчитала пять долларов.

Том коснулся полей шляпы и уже собирался подозвать свою лошадь, когда заметил на горизонте облачко пыли. Оно не укрылось и от женшин-навахо. С севера, с той стороны, откуда приехал Том, к ним быстро приближался всадник, и черная точка становилась все больше в золотистой чаше пустыни. Том подумал, уж не Шейн ли это, его партнер по ветеринарному делу. И встревожился. Если Шейн собрался за ним, значит, произошло нечто из ряда вон выходящее. Но когда фигура материализовалась, оказалось, что это вовсе не Шейн, а женщина. И скакала она на его коне Ноке.

Женщина въехала в поселок. Она была покрыта дорожной пылью, взмыленная лошадь тяжело дышала. Они остановились, и женщина спрыгнула на землю. Оказывается, она скакала все восемь миль по голой пустыне не только без седла, но даже без уздечки. Совершенное безрассудство! И почему она взяла его лучшую лошадь, а не какую-нибудь клячу Шейна? Тому захотелось убить своего партнера.

Женщина направилась прямо к нему.

— Я Сэлли Колорадо, — объявила она. — Искала вас в лечебнице, но ваш партнер сказал, что вы поехали сюда. Поэтому я здесь. — Она тряхнула медового цвета волосами и протянула руку. Том потерял бдительность, растерялся и невольно ее пожал. Пряди волос рассыпались по плечам женщины и упали на некогда белую, но теперь покрытую пылью блузку, которая была собрана на тонкой талии и заправлена в джинсы. Вокруг нее распространялся легкий запах мяты. Сэлли улыбнулась, и эффект был настолько сильным, что ее зеленые глаза словно изменили цвет и стали голубыми. Она носила бирюзовые серьги, но цвет глаз был даже насыщеннее цвета камня.

Прошло несколько секунд, Том сообразил, что все еще держит ее за руку, и разжал пальцы.

— Я должна была непременно вас найти, — проговорила Сэлли. — И не могла ждать.

— Что-нибудь неотложное?

— Но не по ветеринарной части.

— Тогда в чем дело?

— Расскажу на обратном пути.

— Черт возьми! — взорвался Том. — Ни за что не поверю, что Шейн позволил вам взять мою лучшую лошадь и скакать на ней вот так, без седла и уздечки! Вы могли убиться!

— Шейн мне ее не давал, — улыбнулась женщина.

— В таком случае каким образом вы ее получили?

— Украла.

Том на мгновение пришел в ужас, а затем рассмеялся.

Солнце уже закатилось, когда они вместе выехали обратно в Блафф. Какое-то время оба скакали молча, наконец Том произнес:

— Ну хорошо, давайте послушаем, что такого неотложного произошло, что заставило вас украсть лошадь и рисковать своей шеей?

— М-м-м… — неуверенно протянула она.

— Я весь обратился в слух, мисс… Колорадо. Если это, конечно, ваше настоящее имя.

— Понимаю, имя необычное. Мой прадедушка играл в водевилях. Он был дипломированным врачом, у него была большая практика, и он объезжал больных в индейском наряде, а Колорадо взял себе в качестве сценического псевдонима. Но это все-таки лучше, чем наша прежняя фамилия — Смиты. Вы можете звать меня Сэлли.

— Договорились, Сэлли. А теперь расскажите вашу историю. — Том внезапно понял, что с удовольствием смотрит, как она сидит на лошади. Эта девушка словно родилась наездницей. Должно быть, было потрачено немало денег, пока она усвоила вот такую прямую, непринужденную, красивую посадку.

— Я — антрополог, — начала Сэлли. — Точнее, этнофармаколог. Изучала обычную медицину у профессора Джулиана Клайва в Йельском университете. У того самого, который несколько лет назад разгадал иероглифы майя. Отличная работа. Все газеты об этом кричали.

— Еще бы!

У нее был приятный, четко очерченный профиль, маленький носик и смешная манера выпячивать нижнюю губу. Когда она улыбалась, на щеке появлялась ямочка, но только у одного уголка рта. Темно-золотистые волосы падали на изящные плечи крутой волной и струились на спину. Сэлли была потрясающе привлекательной женщиной.

— У профессора Клайва было самое большое собрание записей на древнем языке майя: те, что были сделаны на камнях, в древних рукописях, на горшках и табличках. Его библиотеку посещали ученые со всего мира.

Том представил трясущегося от старости ученого, который шаркал ногами среди гор пыльных манускриптов.

— Самые большие дошедшие до нас тексты на языке майя содержались в так называемых кодексах — подлинных индейских книгах, которые вырезались на сделанных из коры страничках. Большинство сожгли испанцы, потому что считали их книгами дьявола. Но до сих пор то там, то сям находят экземпляры, хотя ни одного полного. В прошлом году профессор Клайв нашел вот это в картотеке своего умершего коллеги.

Сэлли достала из нагрудного кармана сложенный лист бумаги и подала Тому. Это оказалась старая пожелтевшая фотокопия выполненного иероглифами текста с растительным орнаментом на полях. Страничка показалась Тому чем-то знакомой, и он принялся вспоминать, где мог видеть ее раньше.

— За всю историю человечества письменность была независимо друг от друга придумана всего три раза. И один раз — индейцами майя. Это их иероглифы.

— Я не слишком бегло читаю на майя. Что тут сказано?

— Описываются целебные свойства некоторых произрастающих в джунглях Центральной Америки растений.

— И на что они способны? Исцеляют рак?

— Если бы, — улыбнулась Сэлли. — Здесь говорится о дереве кикте, что в переводе значит «кровавое дерево». На этой странице приводится инструкция, как варить кору, затем в качестве связующей массы добавлять к ней золу и присыпать раны.

— Интересно! — Том вернул ей листок.

— Не только интересно, но с точки зрения медицины вполне оправданно. В коре содержится слабый антибиотик.

Они ехали по гладкому каменистому плато. Где-то в отдаленном каньоне заунывно завыла парочка койотов. Теперь Тому и Сэлли пришлось держаться друг за другом. Том ехал впереди, слушая, что рассказывала ему Сэлли:

— Это страница из медицинского труда, который, судя по всему, был написан около восьмисотого года нашей эры, то есть в период высшего рассвета классической цивилизации майя. Он содержит две тысячи медицинских рецептов и составов. И не только из растений, но из всего, что встречается в джунглях: насекомых, животных и даже минералов. Возможно, какие-то составы помогают от рака, по крайней мере от некоторых его форм. Профессор Клайв просил меня выяснить, у кого находится весь текст целиком, и договориться с владельцем о его переводе и публикации. Это единственная известная полная фармакопея майя. И она может стать достойным венцом его и без того блестящей карьеры.

— Подозреваю, и вашей тоже? — заметил Том.

— Безусловно. Эта книга содержит накопленные столетиями медицинские тайны джунглей. Речь идет о самых богатых в мире тропических лесах, в которых встречаются сотни тысяч видов флоры и фауны, причем многие из них до сих пор не известны науке. Майя знали каждое растение, каждое животное — все, что водится в тропическом лесу. И изложили свои знания в этой книге.

Девушка поравнялась с ним, и от порывистого движения ее волосы разлетелись в стороны.

— Вы понимаете, что это значит?

— Полагаю, что современная медицина ушла далеко вперед по сравнению с тем, что знали древние майя, — буркнул Том.

Сэлли Колорадо презрительно фыркнула:

— Двадцать пять процентов лекарств являются продуктами растительного происхождения. Между тем только полпроцента из встречающихся на Земле двухсот шестидесяти пяти тысяч растений исследованы с точки зрения лечебной пользы. Вдумайтесь, какой потенциал! Самое эффективное и успешное в истории лекарство — аспирин — было выделено из коры дерева, которое аборигены использовали, чтобы снимать боль. Кортизон получили из ямса, а сердечное средство дигиталис — из наперстянки. Пенициллин первое время производили из плесени. Том, эта фармакопея, возможно, самая великая находка медицины за все времена.

— Понимаю.

— Когда мы с профессором Клайвом переведем и опубликуем этот труд, в медицине произойдет революция. Но если вас и это не убедило, вот еще аргумент: тропические леса Центральной Америки исчезают под пилой лесозаготовителей. Эта книга их спасет. Станет очевидным, что тропические леса выгоднее сохранить, чем вырубать на древесину. Фармацевтические компании заплатят странам огромные суммы за разработку недр.

— И сами получат изрядные прибыли. Но какое отношение эта книга имеет ко мне?

Над Хобгоблин-Рокс поднялась луна, окрасив скалы в серебристый цвет. Вечер выдайся на редкость красивым.

— Дело в том, что кодекс принадлежит вашему отцу. — Том остановил лошадь и посмотрел на девушку.

— Максвелл Бродбент украл ее из гробницы майя почти сорок лет назад. Он написал письмо в Йельский университет с просьбой сделать перевод, но в то время тайна иероглифов майя была еще не открыта. Тот, кто получил письмо, решил, что это фальшивка, и, не удосужившись ответить, убрал в картотечный ящик. А через сорок лет его нашел профессор Клайв. И моментально понял: книга настоящая. Сорок лет назад не было никакого смысла подделывать иероглифы майя, поскольку их никто не мог прочитать. А в наше время профессор Клайв может. Он единственный на свете человек, который бегло читает на языке майя. Но сколько я ни пыталась обнаружить вашего отца, он словно в воду канул. И в отчаянии я выследила вас.

Том посмотрел на нее в сгущающихся сумерках и расхохотался.

— Что я такого смешного сказала? — вскинулась девушка.

— Сэлли, у меня для вас плохие новости.

Когда Том закончил рассказ, воцарилось долгое молчание. Наконец Сэлли проговорила:

— Вы, должно быть, шутите?

— Нисколько.

— Он не имел права!

— Имел или не имел, но сделал.

— И что вы собираетесь предпринять?

— Ничего, — вздохнул Том.

— Что значит «ничего»? Вы же не собираетесь отказаться от наследства?

Том ответил не сразу. Они достигли верхней точки плато и остановились, любуясь видом. Вниз к реке Сан-Хуан сбегали мириады каньонов и в лунном свете казались черными паутинками травления на серебристой гравюре. Еще ниже мерцала кучка желтых огоньков Блаффа, а на окраине городка — несколько огоньков в домах, которые были базой его скромной ветеринарной практики. Слева фантастическим скелетом возвышался хребет Комб-Ридж. Это в который раз напомнило Тому, почему он здесь. После первого потрясения от того, что сделал с наследством отец, он взял свою любимую книгу — «Государство» Платона — и снова перечитал отрывок из мифа об Эросе, где Одиссею задают вопрос, какого существования он хотел бы пожелать в своей следующей жизни. Что же ответил великий Одиссей — воин, любовник, мореплаватель, открыватель новых земель и царь? Он хотел бы жить безвестным человеком в каком-нибудь затерянном углу, и чтобы его не замечали другие. Он желал только мирной, простой жизни.

Платон его одобрил — и Том тоже.

Вот потому-то он и приехал в Блафф. Жизнь с Максвеллом Бродбентом в роли отца сделалась невыносимой: нескончаемая драма увещеваний, проповедей, соперничества, критики и назиданий. Том уединился в Блаффе, чтобы избавиться от всего, что терзало его в отцовском доме, оставить все это в прошлом. И еще, разумеется, Сару. Сара… Отец дошел до того, что начал выбирать сыновьям подружек, но каждый раз выбор оказывался катастрофической ошибкой.

Он поднял глаза на Сэлли — свежий ночной ветерок шевелил ее волосы. Лунный свет заливал лицо. Радуясь изумительному виду, она приоткрыла губы. Одну руку положила на бедро, стройная, уверенно держится в седле. Господи, да она, оказывается, красива.

Том сердито отогнал эту мысль. Он вел такую жизнь, какую хотел. Не удалось стать палеонтологом — воспротивился отец, — жаль. Но работать ветеринаром в Юте — тоже неплохо. Он не собирался ничего портить. Слава Богу, довольно испытал в прошлом.

— Да, — ответил он после долгой паузы, — я собираюсь отказаться от наследства.

— Почему?

— Не знаю. Не могу объяснить.

— Попытайтесь.

— Для этого надо понимать моего отца. Всю жизнь он старался контролировать все, что делали я и мои два брата. Руководил нами. Строил за нас планы. Но что бы мы ни делали, оставался недоволен. Мы были для него недостаточно хороши. А теперь еще вот это! Я больше не собираюсь играть в его игры. С меня хватит.

Том замолчал и удивился себе: почему он так много сказал этой девушке?

— Продолжайте, — попросила она.

— Отец требовал, чтобы я стал врачом. А я хотел учиться на палеонтолога и охотиться за окаменелостями динозавров. Он считал это смешным, называл инфантилизмом. Мы сошлись на ветеринарном институте. Он, естественно, ожидал, что я окажусь в Кентукки и стану лечить скаковых лошадей стоимостью в миллион долларов. Или займусь исследовательской работой в области ветеринарии, сделаю великое открытие и настолько прославлю фамилию Бродбентов, что она войдет в учебники. А я вместо этого поехал в резервацию на-вахо. Здесь я делаю то, что хотел и люблю делать. В этом месте и лошади, и люди нуждаются во мне. А пейзажи в южной Юте — самые красивые в мире. И здесь самые большие россыпи окаменелостей юрского и мелового периодов. Однако отец считал, что работа в резервации — свидетельство моего провала и разочарования. Она не прибыльна, не престижна и не привлекательна. Выходит, что я его обманул: взял деньги на обучение в ветеринарном институте, а затем улизнул в какую-то дыру…

Том осекся. Он в самом деле что-то слишком разговорился.

— И поэтому вы собираетесь упустить из рук наследство? Пусть уплывает неизвестно куда? Фармакопея и все остальное?

— Именно так.

— Именно так?

— Многие люди обходятся без наследства. Моя ветеринарная практика — неплохой источник существования. Я люблю этот край, люблю свою работу. Чего еще остается желать?

Сэлли не ответила и пристально на него посмотрела. Ее волосы слабо светились в свете луны.

— Позвольте вас спросить, и сколько же вы теряете?

При мысли о размере суммы Том почувствовал укол боли. И не впервые.

— Сто миллионов долларов, как с куста.

Девушка присвистнула и надолго замолчала. В каньоне завыл койот, ему ответил другой. Наконец она проговорила:

— А вы человек с характером… — Том пожал плечами.

— А что собираются предпринять ваши братья?

— Филипп сговорился со старинным компаньоном отца — будут сообща заниматься поисками могилы. Вернон, как я слышал, решил искать самостоятельно. Так что можете присоединиться к одному из них.

— Уже пыталась, — ответила Сэлли. — Вернон уехал из страны неделю назад. Филипп тоже испарился. Они направились в Гондурас. Так что вы были моим последним шансом.

— Гондурас? Ничего себе прыть, — покачал головой Том. — Вот вернутся с добычей, возьмете у них кодекс. Я вас благословляю.

Снова последовало долгое молчание.

— Я не могу рисковать. Ваши братья не представляют, что поставлено на карту. Всякое может случиться.

— Извините, Сэлли. Ничем не могу помочь.

— Мы с профессором Клайвом нуждаемся в вашей помощи. Мир нуждается в вашей помощи.

Том вгляделся в рощицы хлопковых деревьев в пойме реки Сан-Хуан. Где-то далеко, в зарослях можжевельника, закричала сова.

— Я принял решение, — проговорил он.

Сэлли не сводила с него глаз. Волосы растрепались по плечам и спине, она по привычке выпятила нижнюю губу. Лес мерцал, залитый лунным светом, ветер шевелил кроны, по ее фигуре скользили размытые лунные зайчики.

— Не передумаете?

— Не передумаю, — вздохнул Том.

— Тогда хотя бы помогите мне здесь. О большем не прошу. Съездите со мной в Санта-Фе. Вы познакомите меня с адвокатами и друзьями отца. Расскажете о его привычках и путешествиях. Уделите мне два дня. Помогите хотя бы в этом. Всего два дня.

— Нет.

— Бывали случаи, что лошадь погибала у вас на руках?

— Много раз.

— Любимая лошадь?

Том сразу вспомнил своего Педернела, который умер от не поддающегося лечению антибиотиками мыта. У него больше никогда не будет такого красивого коня.

— А теперь представьте, что, если бы существовали более совершенные лекарства, животное осталось бы в живых.

Том повернул голову в сторону далеких огней Блаффа. Что ж, в чем-то она права, и два дня — не такой большой срок. — Хорошо. Ваша взяла. Но только два дня.

9

Льюис Скиба, управляющий фармакологической фирмой «Лэмп — Дэнисон», неподвижно сидел в своем кабинете и смотрел на вереницу серых небоскребов вдоль авеню Америка на Манхэттене. Дождь к вечеру разошелся, и город совершенно потемнел. Единственным звуком в комнате было потрескивание огня в камине из сиенского мрамора — печальном напоминании о лучших временах. День выдался не холодным, но Скиба специально, чтобы разжечь камин, запустил кондиционер. Огонь его успокаивал. Напоминал о детстве, старом, сложенном из камней камине в дощатом домике на берегу озера. Снегоступы над огнем, кричащие с воды гагары. Вот если бы снова оказаться в том месте…

Рука невольно потянулась к маленькому ящику в тумбе стола, пальцы сомкнулись на пластмассовой бутылочке. Скиба большим пальцем откинул крышечку, вытряхнул маленький сухой шарик, положил в рот и разжевал. Горько, но снимает чувство тревоги. Это и еще виски. Он повернулся влево, сдвинул стенную панель, достал бутылку шестидесятилетнего «Макаллана» и стакан для виски и налил изрядную порцию. Напиток был насыщенного цвета красного дерева. Примесь прохладной воды «Эвиан» разбавила аромат. Скиба поднес стакан к губам и стал пить большими глотками, наслаждаясь вкусом хмеля, торфяников, высокогорных пустошей, студеного моря и изысканного испанского амонтильядо.

Ощутив покой, он стал мечтать о большом плавании — чтобы унестись далеко-далеко в море света. Для этого всего-то и надо дожевать лежащие в бутылочке две дюжины таблеток и запить остатками виски, и он навеки погрузится в синюю глубину. И никаких прошений в конгресс о применении Пятой поправки[14], никаких оправданий перед советом директоров, что он всего лишь не справившийся со своими обязанностями, заблудший управляющий, — никакой грязи, как с Кеннетом Леем. Он станет сам себе судьей, присяжными и палачом. Его отец, армейский сержант, учил его ценить свою честь.

Единственное, что могло спасти фирму, но в итоге окончательно утопило, — прорыв с новым препаратом, который, как они считали, у них в кармане. Флоксатен. С таким козырем, решили их умные головы, можно безопасно снизить вложения в исследовательскую работу, чтобы поднять текущие прибыли. Они считали, что аналитики этого не заметят. Поначалу все так и было. Сказочное время — их акции подскочили выше крыши. Затем они стали сокращать амортизационные вложения, но аналитики по-прежнему молчали, и рынок рос. Затем стали списывать убытки на крохотных незарегистрированных партнеров на Каймановых и Антильских островах, а займы заносить в разряд прибыли, спускали всю наличность на собственные акции, чтобы еще сильнее вздуть цены. Разумеется, при этом повышалась оценочная стоимость всего капитала, и это еще сильнее поднимало цену на акции. Это была большая игра. Они нарушили все законы, правила и установления. А если бы появилось какое-нибудь новое правило — их знаменитый гений придумал бы, как обойти и его. Они стали такими же перспективными, как «Брэр биэр». «Заколачиваем зеленые каждую минуту».

Но лафа кончилась. Не осталось ни одного правила, которое можно было бы нарушить. Рынок наконец проснулся. У них в рукаве не было ни одного фокуса. Над зданием фирмы по авеню Америка, 725, кружили черные вороны, и в их карканье слышалось его имя.

Дрожащей рукой Скиба вставил ключ в замочную скважину и выдвинул ящик. Прожевал еще одну горькую пилюлю и запил новой порцией виски.

Звонок объявил о приходе Граффа. Гения их фирмы, который довел ее до такого состояния.

Скиба отхлебнул воды, прополоскал во рту, проглотил. Потом еще и еще. Пригладил волосы, откинулся на стуле и сделал лицо. Он уже ощущал, как возникает легкость в груди и, распространяясь к кончикам пальцев, взбадривает и наполняет тело золотистым сиянием.

Он повернулся на стуле, взгляд на мгновение упал на улыбающихся из серебряных рамок троих веселых детей. Затем нехотя скользнул по столу, и Скиба посмотрел на вошедшего в кабинет Майка Граффа. Этот человек казался на удивление хрупким и был затянут в безупречного покроя шерсть, шелк и хлопок. Он считался восходящей звездой и был протеже самого Лэмпа. О нем писал «Форбс», его обхаживали аналитики и инвесторы. Его винный подвал прославлял «Бон аппетит», а дом — «Архитекчерал дайджест». Но теперь протеже Лэмпа больше не восходил к высотам. Наоборот, вместе со Скибой, взявшись за руки, летел с обрыва Большого каньона.

— Что там такого срочного, что не могло подождать до нашего послеобеденного совещания? — поинтересовался Скиба.

— К вам пришел некий тип. У него интересное предложение.

Скиба закрыл глаза. Он внезапно ощутил себя до смерти уставшим. Все хорошие чувства разом испарились.

— Послушайте, Майк, — буркнул он, — а вам не кажется, что с нас уже довольно ваших предложений?

— Это совсем иного рода. Поверьте.

«Поверьте!» Скиба безнадежно махнул рукой и в тот же момент услышал скрип открываемой и закрываемой двери. Перед ним стоял какой-то дешевый хлыщ: пиджак с огромными лацканами и непомерно много золота. На голове три волосинки, но зачесаны поперек широких просторов плешивого черепа, а хозяин, вероятно, считал, что этим решил проблему лысины.

— Господи, Майк… — забормотал Скиба.

— Это мистер Марк Хаузер, — перебил его Графф, выступая вперед. — Частный детектив. В прошлом работал в Бюро по контролю за продажей алкогольных напитков, табачных изделий и оружия. Он хочет нам кое-что показать. — Графф принял из рук Хаузера листок бумаги и передал его Скибе.

Скиба посмотрел на текст. Страница была покрыта странными значками, на полях рисунки каких-то листьев и виноградной лозы. Бред какой-то. Этот Графф совершенно свихнулся.

— Это страница из манускрипта майя девятого века, — продолжал между тем Майк. — Что-то вроде их фармакопеи. Там две тысячи страниц, и все они посвящены лекарствам тропического леса — как и из чего их готовить.

Когда важность произнесенных слов дошла до Скибы, его бросило в жар. Не может быть!

— Не сомневайтесь. Здесь тысячи древних медицинских прописей на основе активных веществ, которые содержатся в растениях, животных, насекомых, плесени, грибах — всего не перечислишь. Врачебная мудрость древних майя в одном томе.

Скиба поднял глаза, посмотрел на Граффа, перевел взгляд на Хаузера.

— Откуда это у вас?

Гость сложил на груди пухлые ручки; от него несло то ли одеколоном, то ли средством после бритья. Дешевка!

— Этот том принадлежит моему другу. — Хаузер говорил писклявым голосом с раздражающим бруклинским акцентом. «Тоже мне, не половозрелый Аль Пачино».

— Мистер Хаузер, потребуется десять лет и полмиллиарда на научные разработки, чтобы запустить какое-нибудь из этих лекарств в производство, — заметил Графф.

— Справедливо, — согласился гость. — Однако представьте, как в таком случае поднимутся ваши акции. У меня сложилось впечатление, что в вашу речушку вылили порядком дерьма! — Пухлая ручка широким жестом обвела кабинет.

Скиба в упор посмотрел на него. Наглый проходимец. Сейчас он вышвырнет его за дверь!

Сегодня утром акции «Лэмпа» стояли на отметке четырнадцать и три четверти доллара. В прошлом декабре они продавались за пятьдесят. В ваших активах два миллиона акций по цене от тридцати до тридцати пяти, которые вы намеревались выкинуть на рынок в следующие два года, но это абсолютно бессмысленно, если не поднять на них цену. К тому же ваш противораковый препарат флоксатен оказался фуфлом, и на днях Администрация по контролю за продуктами питания и лекарствами издаст на него запрет.

Скиба вспыхнул и вскочил со стула.

— Как вы смеете бросать мне в лицо ложь в моем кабинете? Откуда у вас такая клеветническая информация?

— Мистер Скиба, — мягко перебил его Хаузер, — давайте перестанем валять дурака. Манускрипт, о котором мы ведем разговор, поступит в мое распоряжение через четыре недели. Я хочу продать его вам и не сомневаюсь, что вы в нем нуждаетесь. Хотя с тем же успехом могу отнести в «Джендайн» или «Кембридж фармасьютикалс».

Скиба проглотил застрявший в горле ком. Удивительно, как быстро возвращалась к нему ясность мышления.

— А откуда мне знать, что это не афера? — спросил он.

— Я все проверил, — вступил в разговор Графф. — Дело надежнее золота.

Скиба посмотрел на торгаша в безвкусном наряде.

— Изложите ваше предложение, мистер Хаузер.

— Кодекс находится в Гондурасе.

— Значит, вы продаете кота в мешке?

— Чтобы добыть манускрипт, мне необходимы деньги, оружие и оборудование. Я сам изрядно рискую. И кое-что уже предпринял. Поверьте, это предприятие не из дешевых.

— Не пытайтесь меня обжулить!

— Это еще вопрос, кто из нас жулик. Вы по самую шею завязли в нарушениях. Если в совете директоров узнают, каким образом в последние несколько кварталов вы с мистером Граффом взвинчивали цены на акции за счет ассигнований на научные разработки, вы покинете это здание в наручниках.

Скиба посмотрел на Майка. Тот побелел как полотно. В тишине кабинета было слышно, как потрескивали поленья в камине. Управляющий почувствовал, как у него задергался мускул под коленом. Гость между тем продолжал:

— Получив манускрипт и установив его подлинность, что вы, разумеется, пожелаете сделать, вы переведете на указанный мной счет в офшоре пятьдесят миллионов долларов. Вот вам мое предложение. И никаких обсуждений! Ответьте — вы согласны или нет?

— Пятьдесят миллионов! Это же безумие! Речи быть не может!

Хаузер поднялся и направился к двери.

— Подождите! — вскочил вслед за ним Графф. — Это же еще не на камне вырублено! — Он гнался за человеком в безвкусном костюме, и из-под его ухоженной шевелюры градом катился пот.

Хаузер не останавливался.

— Постойте! Мы всегда открыты…

Перед носом Майка захлопнулась дверь. Хаузер исчез. Графф повернулся к Скибе. У него тряслись руки.

— Надо его остановить!

Несколько мгновений управляющий не отвечал. Хаузер сказал чистую правду. Если станет известно, что в их распоряжении оказалась древняя фармакопея, одно это поднимет цены на их акции. Но пятьдесят миллионов — это шантаж. Сотрудничать с подобным типом просто отвратительно. Однако порой обстоятельства бывают сильнее человека.

— Вы же знаете, Майк, есть всего один способ, как отдать долг, зато миллион, как его не отдавать.

Графф едва сумел изобразить улыбку на поблескивавшем бусинками пота лице.

Скиба наклонился к аппарату внутренней связи.

— Человек, который только что вышел из моего кабинета… Не выпускайте его из здания. Скажите, что мы согласны на его условия. И проводите ко мне. — Он положил трубку и повернулся к Майку: — Надеюсь, ради нашего с вами блага, что этот тип не обманщик.

— Не обманщик, — подтвердил Графф. — Я все тщательно изучил. Фармакопея действительно существует. И эта страничка подлинник.

Прошло еще несколько секунд, и Хаузер переступил порог.

— Вы получите свои пятьдесят миллионов, — отрывисто бросил ему Скиба. — А теперь садитесь, обсудим наши планы.

10

Чарли Фернандес чувствовал себя выжатым как лимон. Панихида затянулась, погребение продлилось еще дольше. Он до сих пор ощущал на правой ладони песчинки от комьев брошенной на гробы земли. Всегда мучительно хоронить своих, а сегодня их оказалось двое. Ему оставалось дежурить полсмены и присутствовать в суде. Чарли посмотрел на своего напарника Уилсона. Тот углубился в бумаги. Славный парень; жалко только, что у него почерк как у дошкольника.

Раздался звонок, и Дорин объявила:

— Пришли два человека, хотят видеть… м-м-м… Барнаби и Фентона.

Господи, только этого не хватало!

— По какому делу?

— Они не сказали. Фернандес тяжело вздохнул:

— Пусть войдут.

Уилсон бросил писать и поднял глаза:

— Мне уйти?

— Оставайся.

Пришедшие показались на пороге — странная парочка: женщина и высокий блондин в ковбойских сапогах. Фернандес что-то проворчал, выпрямился на стуле и пригладил волосы.

— Присаживайтесь.

— Мы хотели повидаться с лейтенантом Барнаби, а не…

— Я в курсе, с кем вы хотели повидаться. Садитесь. — Гости нехотя сели.

— Я офицер Фернандес, — обратился полицейский к блондину. — Позвольте вас спросить, по какому вопросу вам нужен лейтенант Барнаби? — Он говорил привычно официальным тоном — медленно, веско, безапелляционно.

— Мы бы предпочли иметь с ним дело лично, — ответил посетитель.

— Ничего не выйдет.

— Почему? — вспыхнул блондин.

— Потому что он мертв.

— Как так? — Гости удивленно вытаращились на полицейского.

Боже мой! Фернандес почувствовал, что невероятно устал. Барнаби был хорошим парнем. Тяжелая потеря.

— Автомобильная авария, — вздохнул он. — Может быть, вы мне расскажете, кто вы такие и чем я могу вам помочь?

Гости переглянулись. Заговорил блондин:

— Я — Том Бродбент. Примерно десять дней назад лейтенант Барнаби расследовал дело о возможном проникновении в дом на старом шоссе Санта-Фе. Он приезжал туда по вызову. Я хочу знать, подал ли он рапорт об этом случае?

Фернандес поднял глаза на Уилсона.

— Рапорта не было, — ответил тот.

— Он что-нибудь рассказывал?

— Сказал, что произошло недоразумение. Мистер Бродбент перевез некоторые из принадлежащих ему произведений искусства, а сыновья по ошибке решили, что они украдены. Я на прошлой неделе объяснил вашему брату, что поскольку преступления не было, то и дела заводить не имело смысла.

— Моему брату? Которому?

— Имя вылетело из головы. С длинными волосами и бородой. Похож на хиппи.

— Вернон?

— Именно.

— А можно поговорить с напарником лейтенанта Фентоном?

— Он тоже погиб в катастрофе.

— Позвольте узнать, что произошло?

— Машина перевернулась на повороте Монахинь на Ски-Бейсин-роуд.

— Мне очень жаль.

— Нам тоже.