Не будет, решил он. Он этого не допустит.
И все исчезает
Колледж, основанный в 1879 году, бывшая семинария, располагался на берегу Гудзона на шести сотнях акров поросшего травой побережья. Почти все корпуса его были построены из светло-серых речных камней, но те, которые возвели уже в шестидесятые, отличал стиль «брутализм»[36]: длинные бетонные сооружения с прямоугольными окнами, и всё вместе выглядело как нескладный анахронизм. Оттуда, где стоял Джордж, виднелась деревянная беседка на утесе – почти как на картине Томаса Коула[37] «Река в Катскиллских горах». За последние лет сто пейзаж толком не изменился. Но выше по реке, в районе Троя и завода «Дженерал Электрик» в Скенектади, берега окаймляли промышленные постройки, порождавшие бесконечные потоки отходов и печатных плат. Ему казалось, что практически невозможно смотреть на пейзаж Коула с невинным удовольствием, как в девятнадцатом веке, теперь, когда все было так безнадежно испорчено – и природа, и взгляд наблюдателя.
Жена критиковала его за излишне аналитический подход. Вот к чему приводит образование – крайняя степень склонности к противоречиям. Его заточение подошло к концу, но, как это бывает с заключенными (в любом смысле), опыт его изменил. Он решил, что приобрел несколько неприятных привычек. Он, конечно, мог восхищаться открывающимся видом, но, в отличие от Томаса Коула, не испытывал душевного подъема. Такую реакцию у него, похоже, не вызывало уже ничто.
На воде были лодки команды Сагино, они легко скользили, весла двигались в такт. Он невольно подумал о гребцах с картин Икинса[38], их широких мускулистых спинах, ряби на поверхности воды. Начало сентября, серый жаркий день, в воздухе пахло дождем. Он посмотрел на часы и зашагал к Паттерсон-холлу, корпусу, в котором располагался факультет истории искусств и кабинет завкафедрой, Флойда ДеБирса. Студенты приехали накануне и теперь бродили повсюду с вентиляторами и лампами, движения их были почти механическими, и они в притворной озадаченности взирали на листы с инструкциями.
Поднимаясь по лестнице в новых ботинках, он прошел мимо двух женщин – одна спускалась, другая тоже шла наверх, обе в длинных платьях и сабо, с папками под мышкой. Какое-то официозное место, подумал он. Он двинулся по коридору в направлении деканата, восьмиугольного помещения с высокими окнами, и там застал незанятый рабочий стол, заваленный приметами осени, как во времена его учебы – желтые листья, маленькие тыквы, керамическая ваза с охапкой подсолнухов. И табличка с надписью: «Эдит Ходж, секретарь факультета». Но секретаря не было на месте.
– Это вы, Джордж? – крикнул из своего кабинета ДеБирс, скрипнув рабочим креслом.
Джордж заглянул.
– Здрасте, Флойд.
– Заходите. Дверь за собой прикройте.
ДеБирс встал и протянул ему руку. Он был крепкий и нескладный, выше Джорджа, в мятом, плохо сидящем коричневом костюме, присыпанном пеплом от сигарет. Седеющий «хвостик», небрежно перехваченный резинкой, делал его похожим на сенатора в загуле.
– Отличный вид, – сказал Джордж, глядя на реку.
– Одно из преимуществ должности декана. Только ради этого кабинета и терплю проклятую работу. – Он улыбнулся и знаком велел Джорджу сесть. – Ваша глава о Сведенборге[39] – собственно, из-за нее я и нанял вас. – Он едва не покраснел, потом признался: – У нас тут негусто с кадрами.
Джордж улыбнулся. Конечно, он был признателен, но считал абсурдом, что его краткая глава об Эммануэле Сведенборге оказалась решающим фактором. Вообще-то это была часть диссертации, которая радовала его самого меньше прочих. Он писал о художнике Джордже Иннессе, пейзажи которого эволюционировали от декоративного детализированного живописания природы в духе школы реки Гудзон к трансценденталистскому изображению американского рая. Поздний Иннесс находился под влиянием Сведенборга, шведского философа восемнадцатого века, который утверждал, что, помимо прочих талантов, наделен даром ясновидения. «Джордж Иннесс и культ природы» – довольно остроумный заголовок, хотя научный руководитель не оценил иронию. Джордж отдавал должное некоторым идеям Сведенборга, но его притязания на роль ясновидящего, способного общаться с ангелами и духами, производили впечатление бреда недиагностированного сумасшедшего. Он умер за сто лет до того, как Иннесс открыл его для себя, наряду с Уильямом Блейком[40] и Уильямом Джеймсом[41], но для Иннесса все было, по мнению Джорджа, глубже – его занимали темные бездны. Когда Иннесс наконец был крещен в сведенборгианской церкви Нового Иерусалима, ему было уже хорошо за сорок. Джордж считал это классическим случаем навязчивого поведения, вызванного кризисом среднего возраста. Он не собирался сообщать об этом ДеБирсу, который, похоже, сам находился примерно в таком же состоянии.
– Мы даже иногда проводим сеансы, – сказал ДеБирс, наполовину серьезно. – Надо бы и вас пригласить.
– Было бы забавно, – соврал он. – Но должен вас предупредить – я завзятый скептик.
ДеБирс уверенно хохотнул, будто принимая вызов.
– Я сам прежде был скептиком. Меня ни на что нельзя было уговорить. Знаете, во что я верил? В заговоры. Почему-то у меня было такое впечатление, будто все мои неурядицы можно объяснить чужими ловкими попытками меня погубить. Представьте, я так всю жизнь прожил. Ждал. Ждал. Неизменно ждал. С ужасом! А потом и вправду кое-что произошло: я потерял жену.
– Мне очень жаль, – сказал Джордж.
– Она была… ну, у нас были особенные отношения. Не думаю, что я когда-нибудь еще смогу так любить. – Он с извиняющимся видом посмотрел на Джорджа. – Теперь я состою в третьем браке, вы, наверно, знаете.
– Нет, не знал.
– Конни была вторая – любовь всей моей жизни. Такое раз в сто лет случается. Я был благодарен за это.
– Звучит довольно здорово.
– Так оно и было. – ДеБирс кивнул и вдруг сосредоточенно занялся чем-то на рабочем столе. – В любом случае эта потеря – ее смерть – заставила меня задуматься о больших вещах: жизнь и смерть, жизнь после жизни и все такое.
– Не знаю, есть ли там что-то.
– Вы же реалист, да? Из тех, кто не поверит, пока не увидит. Я прав?
Джордж кивнул.
– Возможно, это правда.
ДеБирс откинулся в скрипучем кресле, сложив ладони под подбородком.
– Тогда скажите мне вот что. Как случилось, что циничный агностик вроде вас занялся сведенборгианством Иннесса?
– Это был великий художник. Великий американский художник. Я не знал об этом ничего, пока не занялся исследованием. Я даже и не слышал раньше о Сведенборге. Так что нет, Иннесса я выбрал не поэтому.
– Это лишь одна точка зрения.
– Полагаю, вы не человек веры. Вы не… (он задумался) открыты для нее?
Он посмотрел на ДеБирса.
– Я жил в Бостоне, – продолжал ДеБирс. – Это было давно. Я был как вы сейчас – ученый. Если что-то нельзя доказать, оно не существует. А потом моя жена заболела, и вот, – он щелкнул пальцами, – она умерла. Друг меня привел в эту церковь, сведенборгианскую, и я начал читать книги, всякое разное про небеса. Я нашел это… как бы сказать, утешительным. Это ведь очень красивая философия. О любви в первую очередь – о сильной любви к Богу.
Он посмотрел на Джорджа, словно прикидывая, каков будет ответ. Если Джордж чему-то научился, работая с Уорреном Шелби, так это держать свое мнение при себе. Он отлично натренировался сохранять непроницаемое выражение лица.
– Это дало ответы на многие мои вопросы, – продолжал ДеБирс. – В моей жизни появилась цель, направление. Потом, несколько месяцев спустя, она явилась ко мне – ее дух.
– Вашей жены?
ДеБирс достал платок, утер лицо и высморкался, потом сложил платок и снова сунул в карман, пристально глядя на Джорджа.
– Она была такая настоящая. Я протянул руку, будто мог коснуться ее. Она была ясно видна, такая светлая, полная жизни… – Он умолк и принялся искать сигарету. – Знаю, что вы об этом думаете. И, поверьте, я вас хорошо понимаю. Потому что, прежде чем это случилось, я был другим человеком. Я был… – Он снова умолк, качая головой. – Ожесточен.
Джордж заерзал в кресле, ему было изрядно неловко. Разговор свернул не туда, но он не мог вот так просто встать и уйти. Этот человек – его начальник. Он сложил руки на груди.
– Вы ожесточены, Джордж?
– А? Думаю, нет. – Он немного обиделся. У него красивая жена, дочь, перспективы научной карьеры. С чего бы ему ожесточиться?
– Я был как вы сейчас, – сказал ДеБирс. – Горький, циничный. Тот, кто не верил.
Вот это звучало как приговор.
– Она пришла ко мне, Джордж. Я видел ее так же ясно, как вижу вас. – Он покачал головой, словно удивляясь. – С тех пор я совсем другой.
Вот что на это можно сказать? Для Джоржда оккультное – истории про небеса, призраков, пришельцев, вот это вот все – принадлежало к той же категории, что и религия: бесконечная бредовая литания по поводу труднообъяснимых вещей. Судя по цвету лица ДеБирса, видение покойной жены могло быть и галлюцинацией алкоголика.
Джордж прокашлялся.
– Думаю, решительно всему можно найти объяснение.
– Да, да, я знаю. – Он потянулся назад и схватил потрепанную книжку с потрескавшейся от беспрестанного использования обложкой. – Вот, может, пригодится. – Это было «О небесах, о мире духов и об аде»[42] Сведенборга. На обшарпанной обложке с поблекшим небом и пушистыми облаками виднелись следы от кофейной чашки и сигарет. – Можете взять себе.
– Спасибо, – сказал Джордж, но читать не собирался.
– Потом как-нибудь обсудим.
– Конечно. – Вот этого только не хватало.
– Со смертью проблема в том, – продолжал ДеБирс, – что она пугает. Люди не могут смириться, что смерть – расплата за наши грехи.
– Я, вообще-то, не уверен, – сказал Джордж. – Ну, в смысле, что это расплата.
– Почему же – это именно так.
Джордж помотал головой, отказываясь верить.
– Умер – значит, умер, и сгниешь в земле. Всякие россказни про тот свет – для дешевых журнальчиков и ток-шоу. Смерть конечна, и для людей вроде него в этом состоит ее основная привлекательность. Думаю, мы не узнаем, пока сами там не окажемся.
ДеБирс нетерпеливо улыбнулся, словно Джордж проявил недостаток глубокомыслия.
– С этим Иннессом все понятно, – сказал он. – Что-то в его работах выходит за пределы простой наблюдательности. Какая-то духовная связь.
– «Красота зависит от незримого, – процитировал Джордж слова художника, – видимое – от невидимого».
– Душа видит недоступное глазу, – твердо сказал ДеБирс.
– Вот в чем дело, – сказал Джордж, – все еще не понимая до конца. – Тем не менее, – он продолжил рассуждать – Иннесс работал по памяти, то есть рисовал не то, что видел, а то, что помнил. Это не одно и то же. Он считал память зеркалом души. Важны не детали – скажем, прожилки на листе, – а подразумеваемые детали, к примеру изменчивое освещение, ветер, одинокий крестьянин вдалеке, ощущение, что происходит что-то еще, что-то более значительное…
– Разумеется, Бог.
– Да, – допустил Джордж. – Бог. Он писал не опыт, – пояснил Джордж, – но сущность опыта. Нюансы. Откровение, каким оно бывает в конкретный миг, в конкретный вечер. Обычные природные катаклизмы – надвигающаяся буря, бьющий в окно ветер, рассвет – принимают поэтические масштабы. Ты смотришь на его картины – а они тебя затягивают. С неизбежностью возникает эмоциональная реакция. Вот почему Иннесс гениален.
– В самом деле, – сказал ДеБирс, явно довольный страстной речью Джорджа. – Сущность опыта – именно так. – Он задумчиво достал пачку табака, отщипнул немного, набил трубку и зажег, надувая щеки, словно тромбонист, выдыхая густое облако дыма. – Он жил в Монклере, – сказал ДеБирс. – Я вырос в соседнем городке, в Ист-Оранже. Конечно, в мое время за домом была парковка, а у него были поля и каменная изгородь. Я жил на улице с блокированной застройкой[43]. Блокированная застройка Ист-Оранжа, – сказал он, словно озвучивая важную новую тему. – Они были цвета мороженого: фисташковые, кофейные, шоколадные. – Он снова покачал головой. – Мама грела баночный суп – и я не забуду вкус этого супа, волокнистую текстуру, и когда я думаю об этом, то всегда вижу, как она стоит, в переднике, сложенная как бревно, сигареты, пирог фирмы «Энтенманнс», который, как она уверяла, приготовлен буквально из ничего, диван в полиэтилене. – Он задумался. – Этот суп, в нем сама суть моего детства. Неудивительно, что я обожаю Уорхола.
Джордж улыбнулся, но не смог вспомнить ничего из собственного детства. Честно говоря, сама суть детства ускользнула от него. В голову пришло слово «утрата», хотя вроде ничего страшного не произошло. Он помнил лишь страх и неуверенность. Родители были необщительны и редко что-нибудь ему рассказывали. В результате, не имея братьев и сестер, он чувствовал себя одиноким. Даже нежеланным. Он помнил закрытую дверь и голоса за ней. А часто, когда он входил, прерывая их разговор, они смотрели на него, как на чужака, смотрели так, будто грозно вопрошали, что он тут делает.
– А вы, Джордж?
– Простите, что?
– В чем ваша суть?
Джордж улыбнулся.
– Если бы я только знал.
– Ну, теперь вы на территории Иннесса и, несомненно, выясните. – Старший коллега посмотрел на него со значением, потом встал. Инаугурация свершилась.
Цокая каблуками по блестящему полу, Эдит Ходж проводила его в кабинет, в самом конце коридора с большими окнами, держась чуть впереди него, и ее бедра в чулках шуршали, почти как мел по доске. Она держала на запястье связку ключей, словно тюремщик. Из кабинета открывался вид на двор, на столе стояла IBM Selectric[44] и небольшая медная лампа с зеленым абажуром – вполне неплохо. По ее просьбе он извлек из портфеля программу курса и протянул ей. Она фыркнула, как ему показалось, с важным видом, глядя на него безо всякого интереса, на всякий случай проверяя его скромный статус в факультетской иерархии.
– Этого достаточно, – сказала она и удалилась.
Он посидел немного, глядя на деревья во дворе, привыкая к тому, что он уже десять лет вложил в карьеру, которая, по сути, еще только начиналась. И ему показалось в высшей степени ироничным, что сведенборгианец заинтересовался его диссертацией. Он не без неловкости вспоминал их дискуссию, и в конце концов оказалось, что встреча оставила двойственное ощущение: длинные паузы, то, как ДеБирс изображал великодушие, будто что-то знал про Джорджа, какую-то страшную правду, но из милости не озвучивал ее.
В городе держать машину в гараже в Гарлеме стоило как их нынешняя арендная плата, но ему нравился служащий с Ямайки, Руперт, который продавал ему травку. Он часто ходил к Руперту покурить. Кэтрин не знала. Жена Руперта, родом из Луизианы, говорила по-креольски, и понять ее было трудно.
В день предполагаемой защиты, обозначенный в календаре жены большим красным крестом, он отправился к Руперту домой. Кэтрин не знала, потому что он ей не сказал, что обсуждение отложили. Научный руководитель, Уоррен Шелби, объявил, что последняя версия его диссертации недостаточна. Джордж явно проигнорировал все замечания, особенно просьбу подробнее пояснить, как Сведенборг повлиял на художника своим убеждением, что мы живем в царстве духов, что есть связь между духовным и телесным уровнями существования и что Иннесс на самом деле открыл своей живописью – особыми цветами, соответствовавшими небесным характеристикам, таким как мудрость. Истина, любовь – любовь Божественную и глубочайшее значение жизни.
Джорджу было трудно принять, что Иннесс полагался на эти богословские представления, что Бог был его музой. И он отказался переписывать главу по указке Шелби, просто сунул рукопись в ящик и постарался забыть о ней.
ДеБирс, очевидно, был под впечатлением, что его диссертацию допустили к защите; Джордж не удосужился просветить его, да и кого бы то ни было еще. Разумеется, он намеревался получить докторскую степень до начала семестра. Он искренне на это надеялся, хотя пока что все только предстояло.
В тот вечер он не пошел домой. Он сидел с Рупертом, его женой и их красивой соседкой, с которой занимался любовью на диване, под ярким светом, льющимся в окно, а холодный дождь лупил по пожарной лестнице, проигрыватель едва слышно играл песню Лу Ролза[45]: «Ты не найдешь никогда… покуда живешь… того, кто полюбит тебя нежнее, чем я». Дождь разбудил его до зари. Женщина уже ушла. Прежде чем покинуть квартиру, он посмотрел на Руперта с женой, спящих в обнимку, и был поражен, что они по-настоящему любят друг друга.
Идя домой по пустым тротуарам, он насквозь промок. В темных витринах он видел идущего рядом с ним человека. Лишь остановившись, чтобы завязать шнурок, он понял, что это его собственное отражение.
Дома жена плакала у него на груди.
– Почему ты не позвонил? Я тут торчу, жду тебя ночь напролет. Я так не могу.
Он сказал, что отмечал с коллегами с факультета. Она поверила и пошла готовить ему завтрак.
Он соврал. Он врал ей все время, сам не зная зачем. Может, считал, что она этого заслуживает.
Их история была настолько ужасна и предсказуема, что он старался не думать об этом. Он пытался притвориться, что в самом деле любит Кэтрин, и представлял, что она тоже пытается его любить. Они были приличные люди. И вот теперь они приличные и несчастные люди, совсем как его родители.
– Мы семья тех, кто не жалуется, а действует, – сказала ему ее мать, когда они только познакомились. Его усадили на диван в гостиной, пока его беременная невеста обносила всех печеньем. После двух рюмок абрикосовой ее мать взяла его за руку и провела по дому, труся впереди, словно маленький пони. Было что-то милое и одновременно унизительное в том, что женщина средних лет, затянутая в пояс, хвалится комнатами, тюльпанами на грядках и коврами, будто он – участник телеигры, которому нужно выбирать. Ее муж, Кит, просто сидел на оттоманке. Краснолицый работяга, он с недоумением смотрел на Джорджа, будто нуждаясь в переводчике. Джорджу показалось, что он напоминает банку с содовой, которую хорошенько встряхнули, – вот будто снимешь крышку, и он взорвется. Они, уверяла миссис Слоун, из хорошей шотландской семьи. Бодрая домохозяйка. Преданная, рачительная, она явно относилась к ведению дома крайне серьезно. Наградой за труды был ужин в ресторане раз в месяц и новая машина раз в десять лет. Он помнил, что задумался тогда, не станет ли Кэтрин ее более молодой версией, и решил, что это вполне возможно. Тогда это наполнило его ужасом. Ее сестра Агнес, замужем за унылым госслужащим, агрессивно соперничавшая с Кэтрин, была явно протеже своей матери. Они даже купили дом рядом с родителями в недостроенном квартале. Когда Джордж впервые увидел его, стоя в неряшливом дворе по щиколотку в воде, он подумал: «Блин, пристрелите меня, что ли». Но вслух сказал:
– Прекрасное место, Агнес. Поздравляю. Уверен, вы будете здесь очень счастливы.
Для Джорджа счастье было чем-то непонятным. Истинная радость, как ее изображают в великих книгах, – еще более странная штука. Он помнил, как в детстве бродил по отцовским шоурумам, присаживаясь на разные диваны и стулья, кладя ноги на кофейные столики. У всех гостиных были помпезные названия: Французская провинция, Городской оазис, Классический кантри-стиль, Сельский приют. Однажды он спросил мать, почему у них дома нет такой мебели. Она сказала, что у них не продается такая мебель. Но почему? Да просто наши магазины обслуживают обычных людей, а не таких, как мы.
Если он лжец, то Кэтрин ему под стать. Она предпочла не замечать его истинную природу, как и его собственная мать, придумывала логичные объяснения нелогичным действиям, разумные основания неразумного поведения, иногда даже обвиняла себя в его провалах. Бедный Джордж! Он переутомился, перетрудился, ему просто нужен отдых, нужно оставить его в покое! И Джордж неизменно пользовался этим недопониманием.
Его жена вышла за какую-то воображаемую версию его, более воспитанную, приветливую, более верного мужа и отца. И брак их удовлетворял их молчаливому договору с родителями. Для Кэтрин беременность и свадьба вознесли ее с самых низов среднего класса, переполненного яростью и энергией, в статус благополучия, так часто принимаемого за счастье. А он взял себе жену, как и подобает мужчине, не только достаточно красивую, чтобы вызывать вежливый интерес, но и достаточно умную для разговоров за обедом и способную вести дом.
Они сделали то, что от них ожидали. Оба.
Он ехал домой по пустым черным дорогам. Он не мог устоять перед скоростью, ветром в волосах, чувством свободы – в этих местах копы попадаются редко. Мешали разве что тяжелые грузовики и расхлябанные пикапы, люди, неторопливо едущие с работы, кидающие из окон пустые банки из-под пива. Но сейчас здесь не было ни души. Дело шло к ночи – такое неопределенное время, когда на дороге может случиться что угодно. Беззаботно ведя машину с сильным превышением скорости, он, словно бросая вызов судьбе, смотрел на горизонт, где в полной гармонии слились свет и тьма, земля и небо – Иннесс назвал бы это идеальной композицией, смутной границей, на которой все вещи перестают быть видимыми.
Впервые он увидел ее на овцеводческой ферме – она спрыгнула с чьего-то грузовичка. Был сентябрь. Он вышел пробежаться. Жена попросила его на обратном пути остановиться на ферме, чтобы купить йогурта и сыра, который хозяева продавали соседям и туристам из холодильника в деревянной пристройке способом, рассчитанным на всеобщую честность: деньги нужно было класть в коробку из-под сигар. Девушка, очевидно, там работала. Джордж смотрел, как они сгружают овец и перегоняют на пастбище. Она вообще-то была почти девочка. Темные волосы, как у его матери, бледная кожа и злая улыбка, изгибающаяся, будто зачарованная змея, и он знал, прежде чем она успела что-либо сказать, что познакомится с ней и что это знакомство обернется катастрофой.
– Эй, – сказала она. – Я Уиллис.
Она жила с другими рабочими за гостиницей в общежитии, длинном, похожем на амбар здании со сколоченным из досок крыльцом вдоль всего фасада и с рядом окон под крышей. Когда солнечный свет заливал желтые ставни, это напоминало ранние картины Хоппера[46] – почти ностальгическая атмосфера сельской простоты. Позже на той же неделе, отправившись на пробежку в сумерках, он снова увидел ее – она шла через поле с фермы домой, с тонкими, как у жеребенка, ногами, сутулыми плечами, сосредоточенно глядя в землю и сунув руки в карманы, в теплых лучах заходящего солнца. Он слышал, как в чьем-то окне играет радио. Смотрел, как она вошла внутрь, а потом скользнули занавески на втором этаже и зажегся свет. Холодало. Он пошел по дороге, по обе стороны простирались поля. Темные сосны качались на ветру, как дамы в кринолинах. Проезжавший мимо грузовик светил фарами.
В доме было светло. Жена пекла пирог. В миске – нарезанные яблоки, на столе – взятые на время кулинарные книги. Кэтрин в переднике, с собранными в узел волосами. Она была больше не городская девушка, какая-то домашняя. Раскатывала тесто тонкими голыми руками, в белой блузке без рукавов. Глядя на нее, он почувствовал тепло и даже желание и подумал, почему же не любит ее сильнее.
Он поцеловал ее, она отстранилась.
– Ты холодный.
– Пахнет осенью, – сказал он. – Я разожгу огонь.
Он оставил ее и пошел в сарай за топором. Кто-то свалил дерево, и ствол, разделанный на кряжи, валялся на земле. Грязь была усыпана стружками, и он знал, что это место раньше использовали с той же целью. Он поставил один из чурбаков вертикально и опустил топор, расколов его напополам. Работа с топором пробудила в нем какое-то древнее устремление, и ему нравилось делать усилие, чувствовать тяжесть инструмента в руках. Наколов достаточно дров, он сложил их у крыльца. Мышцы рук побаливали. Он чувствовал свое тело, свою силу. В воздухе пахло землей. Когда он закончил, почти стемнело.
Сараю было двести лет, здесь было полно созданий и реликвий из прошлого – горшки, раковины, сломанный трактор, шаткие металлические стулья в помете летучих мышей. Положив топор, он заметил движение под стропилами – это улетала сипуха.
Дома он разжег огонь. За окнами почернело. Он стоял в темноте, глядя на огонь, думая о девушке. Он уже хотел ее, чувствовал связь с ней.
Он услышал, как подходит Кэтрин. Она взяла его за руку, и они ненадолго поддались смутному подобию гармонии, пока пламя пожирало столетнюю древесину.
На следующий вечер он наткнулся на девушку в библиотеке. Они с Фрэнни пришли сдать стопку детских книжек. Она важно исполняла эту задачу, заинтригованная таинственной щелью в стене, глотавшей книги, словно голодный зверь.
Девушка подошла и дернула Фрэнни за «хвостик».
Его дочка засмеялась и спросила:
– Как тебя зовут? Я Фрэнни.
– Уиллис, – сказала она, удерживая книги под мышкой и протягивая руку. – Если вы вдруг забыли.
– Нет, не забыл.
У нее была маленькая теплая рука. Она была в футболке с Элвисом Костелло [47], шортах и кожаных ботинках. Длинные черные волосы колечками сбегали по спине.
– Я подруга Эдди. – Когда он не отреагировал, она сказала: – Эдди Хейла. Он работает у вас.
Он старший из трех братьев, вспомнил Джордж. Сообразив, что мальчики, красящие дом, – это те же самые мальчики, что выросли здесь и трагически потеряли родителей, он сказал Эдди: «Она не захочет, чтобы вы работали здесь, если узнает», – и Эдди высокомерно сощурился и произнес: «Ясно, мистер Клэр. Если бы я купил этот дом, я тоже не захотел бы узнать, что владельцы покончили с собой».
Джордж почувствовал, что они достигли необходимого, пусть и окрашенного неловкостью понимания, некого подобия братских уз. Потом, когда они с женой совсем освоятся, он ей скажет. Рано или поздно она с неизбежностью узнает.
– А, тот самый Эдди.
– Да, тот самый. – Она чуть оскалилась, и стало понятно – она знает, что Джордж многое скрывает от жены. Ему стало интересно, что еще Эдди рассказал ей.
Фрэнни потянула за бахрому на шортах Уиллис.
– Смотри, чего могу!
– Пойдем посмотрим, Фрэнни.
Они смотрели, как его дочь запихивает очередную книжку в щель.
– Ух ты, такая большая, уже папе помогаешь.
Фрэнни серьезно кивнула. Девушка улыбнулась ему.
Сердце его отчего-то забилось.
– Я вас видел в гостинице, – сказал он.
– Просто подрабатываю летом – я учусь в Университете штата Нью-Йорк. – Она отбросила волосы с лица. – Взяла годичный перерыв, чтобы найти себя.
– Вы потерялись?
Она невесело улыбнулась.
– Просто пытаюсь понять, что к чему.
– Что именно?
– Как я справлюсь со всем этим…
– Этим?
– С жизнью, идиот.
– Ну, удачи. Надеюсь, ты найдешь, что искала.
– Спасибо. – Она подождала, словно собираясь с мыслями, потом посмотрела на него дружелюбно. – Так вы часто сюда приходите?
– Вообще говоря, да. Мне нравятся здешние завсегдатаи.
– Мне тоже. Почти все они мертвы. – Она переложила книги под другую руку. Она читала Китса и Блейка.
– Вижу, тебе нравится трудное чтение. Неразжеванное.
– Именно. Я и так понимаю.
– Пока в голову не ударит.
– У меня высокий порог чувствительности.
Они флиртовали. Ему показалось, что это забавно.
Она усмехнулась и показала томик Блейка.
– У нас в прошлом году были по нему занятия. «Бракосочетание Неба и Ада»[48]. Знаете такое?
– Слишком хорошо, – сказал он, но она не заметила сарказма. Он разглядывал ее лицо, веснушчатый носик.
– «Активное зло лучше, чем пассивное добро», – процитировала она Блейка.
– Он абсолютно прав, – сказал Джордж. – Но в наши дни зло бывает довольно страшным.
– Знаю. – Она вздрогнула. – Его так много в мире. – Она медленно подняла глаза и сказала: – Зло мне хорошо знакомо.
– Вы ведьма?
Она усмехнулась.
– А что, если да?
– Я бы не отказался полетать на вашей метле.
– Я имею в виду свое гребаное детство.
– О, – сказал он мягко, – ну хорошо. – И подождал, пока она продолжит.
– Когда узнаю вас лучше, запишу вас.
– Вы разожгли мой аппетит. – Он улыбнулся, она улыбнулась в ответ, они словно заключили молчаливое соглашение.
– В любом случае одно невозможно без другого, – сказала она, смахивая волосы с плеча. – В смысле добро без зла.
– Тогда мы составим отличную пару.
– Гм, надеюсь, вы не слишком добры.
– Это было бы чересчур, – согласился он.
– Расскажи мне о своих друзьях. – Она кивнула на сумку с книгами. – «Доброй ночи, Луна» – это же твоя любимая, да, Фрэнни?
Фрэнни кивнула, запихивая очередную книгу в щель.
– А у вас?
– То, что я обычно читаю, тут не достать, – сказал он.
– Вы сноб?
– Нет, но я много читаю нехудожественного, научные журналы, книги по искусству. Я историк искусства. Преподаю в Сагино.
– А, – сказала она и зевнула. – Это скучно?
– Скучно? – Он пожал плечами, немного обиженный. – Вовсе нет.
– Я не могла пройти мимо картин с Иисусом. Все эти девы и ангелы. – Она выглянула из окна. – В общем, мне пора. У меня встреча. Пока, Фрэнни. – Она нагнулась и пожала руку его дочери, позволив ему заглянуть в вырез ее рубашки. – Увидимся, профессор.
– Да, – сказал он, – надеюсь, увидимся.
Джордж смотрел, как она уходит, овеваемая ветром. Она сложила книги в корзину велосипеда и уехала.
– Папа. – Фрэнни потянула его за пиджак. – Папа! Мне нужны книжки!
– Правда? Давай посмотрим, что тут есть.
Теннисный клуб «Черная лужайка» был тихим, претендующим на элитарность заведением в стороне от шоссе, в конце проулка, заросшего кустами жимолости и кишащего дикими индюшками, – проезжая там, он вечно натыкался хоть на одну. Они ссорились по кустам, словно нарядные старые дамы, приодевшиеся по особому случаю. Это был один из немногих в Штатах клубов, где еще сохранились поросшие травой корты, хотя твердое покрытие было куда популярнее. Конечно же, требовалась белая спортивная одежда. Вдоль кортов стояли деревянные домики, выкрашенные в тускло-зеленый цвет, а от бассейна без подогрева открывался вид на далекие Катскиллские горы, на поверхности воды плавали сосновые иголки. Никто не плавал, кроме шведской жены богатого судовладельца, она не говорила по-английски и рассекала воду в белой купальной шапочке, а по всей территории, составлявшей четыре сотни акров, бегали собаки. Клуб, с террасами и навесами, некогда был настоящим домом аристократов, но сейчас выглядел невзрачно и запущенно. Здесь был уютный небольшой бар, где они выпивали после еды. Том Брэйден, спортсмен-профессионал, с жестким выгоревшим на солнце лицом, пригласил его играть по выходным до полудня, когда на корты пускали только мужчин. Партнер Джорджа – Джайлс Хендерсон, по прозвищу Желе, был тяжел и быстр, пусть ему уже и шел восьмой десяток. У него были короткие седые волосы и умные безжалостные глаза, и он играл на удивление ловко для человека таких габаритов. Четыре года назад он бросил Уолл-Стрит и вместе со своей второй женой, Карен (конечно, имя ее следовало произносить «Карин») купил гостиницу у дороги. Гостиница находилась в историческом здании с видом на пастбища. Еще у них была овцеферма и знаменитые обеды с ягнятиной. Если подъехать к ночи, можно было увидеть свечи в уличных светильниках, как в девятнадцатом веке, когда это была дорожная станция по пути в Олбани.
Джордж и Желе играли против двух сильных противников: Брэма Соколова, который называл себя фермером, и кардиолога на пенсии по имени Боб Твитчелл, которого все называли Док. Джордж играл хорошо. В конце концов, именно благодаря теннису он не вылетел из «Уильямса» – учился он неважно, но проявлял мастерство на корте и какое-то время участвовал в чемпионатах страны. Они с Соколовым были примерно одного возраста и легко сдружились.
Как-то в воскресенье, когда уже начало темнеть, подъехал старый зеленый «рейндж-ровер». Это были Брэм с женой – Джордж вдруг вспомнил, что ее зовут Джастин. Она была доцентом в Сагино и ткачихой, и они познакомились в день, когда он проходил собеседование. Брэм был одет не для тенниса и казался каким-то растрепанным в мешковатых брюках, старой футболке и старых ботинках фирмы «Стэн Смит». Джастин была сложена как крестьянка с картины Курбе[49], с тяжелыми чертами, ее отличала уверенность, присущая тем, кто работает руками.
Они поднялись на крыльцо. Брэм нес два хлеба, он держал длинный багет, словно винтовку, а круглый каравай – под мышкой.
– Ну, здрасте, – сказал Джордж. – Добро пожаловать.
– Все хорошее бывает парами, – сказал Брэм. – Вы же знакомы с Джастин.
– Конечно. – Он пожал ее теплую руку. – Рад видеть.
– Взаимно, – сказала она с улыбкой. – Мы вот решили заскочить.
– Заходите, выпьем. Кэтрин как раз укладывает Фрэнни спать.
Они вошли и последовали за ним на кухню, где он нашел бутылку джина и лаймы.
– Вино у нас тоже есть.
– Вино – замечательно, – сказала Джастин.
Брэм предпочел джин.
Джордж был рад услышать, что Кэтрин спускается по лестнице.
– Я вроде как голоса услышала. Какой приятный сюрприз!
– Такое тихое место, – сказала ей Джастин. – Я всегда хотела побывать внутри.
Они прогулялись по гостиной и кабинету Джорджа.
– А, у вас есть пианино. Вы играете?
– Так себе, – сказала Кэтрин.
– Она такая скромная, – сказал Джордж.
– Они оставили его – те, прежние жильцы.
– Хейлы, – пояснила Джастин. – Бедная Элла.
Жена Джорджа чуть побледнела.
– Вы ее знали?
– Немного. Она была настоящая красавица.
Вдруг стало очень тихо.
– Можем выйти на улицу, если хотите, – предложил Джордж.
Тогда Кэтрин словно вспомнила о хороших манерах.
– Да, там терраса. Я принесу вам поесть.
– Не беспокойтесь. Мы просто зашли поздороваться.
Но Кэтрин уже исчезла на кухне. Они сидели и ждали на террасе в лучах вечернего солнца, пока она не принесла поднос с сыром, оливками и багетом Брэма, который они разрывали руками.
– Чудесный хлеб, – сказала Кэтрин.
Брэм улыбнулся.
– Мой собственный рецепт.
– Он настоящий человек Возрождения, – сказала Джастин.
– Я недавно занялся хлебопечением. Раньше был бухгалтером, потом просто понял, что больше не могу этим заниматься.
Джордж на миг посмотрел в глаза Кэтрин. Он знал, что она не одобряет людей, которые бросают работу, как только могут себе это позволить. Трудно возвыситься в глазах его жены тем, что ты богаче самого Господа.
– Теперь он пишет роман.