А вот фэнтези дала возможность составлять новые custom worlds (миры по заказу), отличительной чертой которых (точнее, лучших из них) стал характерный «вкус», определенное ощущение или комплекс ощущений, который охватывает читателя при «попадании» в этот мир. Я бы сказала, что именно миротворчество, а не мечи и магия — определяющая черта жанра фэнтези. С этой точки зрения Хогвартс Роулинг — отдельный мир, хоть и находится на Земле; а вселенная Буджолд — самая настоящая фэнтези, хоть и про технологию, а не про магию. Так вот, порой именно эти миры, а не конкретные приключения конкретных героев оказываются читателям дороже всего.

А дальше главное. Эта литературная ценность, эти удачные авторские миры зачастую имеют громадный потенциал для развития другими людьми. Людьми, которые не умеют придумывать собственные миры, и в этом нет ничего плохого, потому что придумать и развить удачный мир — это отдельный талант, которым наделены далеко не все литераторы, даже самые талантливые. Зато эти люди умеют прописывать тончайшие детали миров, придуманных другими. И создавать в этих мирах интересные сюжеты. Я понимаю, что, с точки зрения «миротворцев», это малопонятно — зачем вам мой мир, пойдите и придумайте свой! Люди, обладающие талантом придумывать мир, не понимают, что этот талант не совпадает с литературным талантом вообще. И этих людей поддерживает такой совершенно левый зверь, как копирайтная политика. В результате «фанфики» никак не узаконятся. И с точки зрения большинства людей, даже самый лучший фанфик мало чем отличается от творчества неполовозрелой Мэри-Сью, тревожимой просыпающимися гормонами.

Но вот за себя могу сказать, что творчество г-жи Роулинг могу читать не более одного раза, а творчество одной моей подруги, пишущей офигительные семейные хроники персонажей Роулинг, хочу читать и перечитывать. Ибо эти фанфики — куда более литература, чем оригинальные романы Роулинг.

2. Полное равнодушие. Как было в девяностых, так и есть. Я ничего не имею против фанфиков по Стругацким, но к самому творчеству Стругацких равнодушна (я у них люблю одно-единственное произведение, а по нему «извод» написан самими Стругацкими так, что ни добавить, ни прибавить). Но, наверное, для тех, кто любит творчество Стругацких как явление, этот проект будет актуален всегда.



ksann:

1. а) Возможно, слово и не лучшее, но оно уже есть. (Кстати, в самом начале мне встречался русифицированный вариант, «фанлит», но он не прижился.) И я безусловно согласна с lenka_iz_hij, что появление и общее принятие этого термина — это уже хорошо.

б) Как справедливо замечают защитники фанфикшена, литература «на основе», «по мотивам» и так далее существует столько же времени, сколько литература в целом. В этом смысле нет принципиальной разницы между «Приключениями Буратино», «Ромео и Джульеттой» и, допустим, фанфиком по «Гарри Поттеру». Все аргументы «против» чисто вкусовые, при этом к большой литературе относят тех авторов-продолжателей, которые нравятся критикам, либо тех, которые заметно превосходят критика по весовой категории.

Никто не спорит, в любом жанре есть и талантливые, и откровенно графоманские произведения. В фанфикшене присутствует дополнительный момент, из-за которого неудачные тексты не отбраковываются сразу: популярность автора зависит не только от его литературных достоинств, но и от востребованности текста среди поклонников оригинала, а Интернет предоставляет им среду существования. Но у фанфиков есть и одна полезная особенность — они обеспечивают связь между читателями и литературой на принципиально новом уровне. Глубина восприятия исходного текста будет совершенно разной у того, кто этот текст просто прочитал, и у того, кто пишет на его основе что-то свое. Представьте, что вы полгода подряд перечитываете одну и ту же книгу, размышляя над прочитанным и всматриваясь в каждую деталь, видите события с точки зрения разных персонажей, оцениваете психологическую достоверность тех или иных ситуаций… Кроме этого, вы изучаете другие произведения того же автора или произведения других авторов на близкие темы, перерываете энциклопедии и справочную литературу для восполнения пробелов в культурном контексте или разыскиваете то стихотворение, откуда автор взял строчку, чтобы охарактеризовать вашего любимого героя… И вы обсуждаете прочитанное, найденное и понятое с единомышленниками, настолько же увлеченными темой. По-настоящему хороший фанфик пишется именно так. Понимаете, как это отличается от обычного подхода к литературе?

Есть еще один нетипичный аспект фанфикописания — это обратная связь от автора исходного произведения. В тех случаях, когда фанфик пишется по книге ныне здравствующего автора (а это более распространенная ситуация) и даже можно узнать мнение автора как по затронутому вопросу в целом, так и про конкретный фанфик, это создает и ряд новых возможностей, и ряд сложностей морально-этического характера, в основном связанных с правом автора на контроль за творчеством последователей. Это отдельный сложный вопрос, но наличие принципиального авторского согласия — огромный плюс для творческих проектов по его книгам.

в) «Что нужно, чтобы „зависимая литература\" воспринималась читателями всерьез, а не как любительская мазня и не как коммерческая поделка?»

Я думаю, что для этого нужно предоставлять читателям возможность ознакомиться с действительно хорошими произведениями. И не обращать внимания на тех, кто сейчас отвергает целый жанр из-за неправильного названия. Принципиально не принимающие фанфиков свободны оставаться при своих принципах, а все остальные смогут сами понять, нравится им это литературное явление или нет.

2. Проект «Время учеников» стимулировал творчество некоторых хороших писателей, а другим дал возможность подышать атмосферой «мира Стругацких». Значит, он был и нужен, и актуален. У меня нет ощущения, что сейчас что-то принципиально изменилось. Если есть люди, готовые писать в рамках этого проекта, и если есть потенциальные читатели — то почему нет?

И присоединюсь к мнению, упомянутому в комментариях: чем меньше прямых продолжений и чем больше творческой самостоятельности будет в произведениях «учеников», тем лучше.



blades_of_grass:

Могу только повторить определение, данное мною в другой дискуссии. Фанфики — литература, существующая в субкультуре плотного литературного контекста. Это полезный термин, если его использовать правильно. Не всякий текст, написанный на основе или по мотивам другого, есть фанфик. Фанфиком текст делает включенность в контекст субкультуры, в отличие от культурного контекста общества в целом. Скажем, «Гертруда и Клавдий» Апдайка — это не фанфик, поскольку основа этого текста («Гамлет») уже вошла в общий культурный контекст. Тем не менее фанфик является частью литературы и, разумеется, имеет право на существование. Качество текста, будь то фанфик или оригинальное произведение, это совершенно другой вопрос.



nepoma:

«Фанфик» — просто ломает такой термин. Ужасно звучит. Фантик — как бы то ни было, это слышится. Особенно тем, кто не очень разбирается в истории фантастики, всех ее перипетий развития. Обертка для чего-то. Несерьезное что-то.

Всякая литература имеет право на существование, если у нее есть читатель. И сложно отказывать в существовании тому, что уже существует. Но это общие слова. Однако прежде всего это должна быть литература, причем с самостоятельным посылом, а не подражание, развитие уже развитого, прорабатывание уже проработанного. Тогда она имеет шанс на выживание в перспективе. Шанс восприниматься самостоятельно. Шанс быть единицей, а не частью. И чем меньше связь с оригиналом, чем дальше оно (произведение) от оригинала, чем более оно передвинуто в другую плоскость, тем это лучше. Безусловно, ИМХО.



iwan_s:

1. Термин как термин. Ярлык, для того чтобы отличить Стругацких (в данном случае) от не-Стругацких. Имеет, безусловно, если это ХОРОШАЯ литература. Интересная, качественная, с мыслью внутри. Для думающего читателя.

2. Сам по себе термин «проект» — условность. Он ни о чем не говорит и ничего не гарантирует. Всего лишь — «подборка произведений определенного жанра/тематики». Любой проект актуален, при условии… (см.п.1–2)



luciferino:

1. В первом вопросе содержится два: во-первых, о термине, во-вторых, о явлении. Хочу четко разграничить свое отношение к одному и другому.

а) Я для себя вывела (возможно, его уже вывел до меня некто более умный, стоило бы проверить) закон: первоначальное значение слова вместе со всей его историей в языке навсегда отпечатываются в «ауре» этого слова. Значение может быть забыто, но аура делает свое дело — светлое или (чаще) темное помимо желания говорящего придает слову тот оттенок смысла, который впечатался в него исторически.

Термин «фанфик» несет на себе яркий негативный отпечаток: сперва он означал «фанское сочинение» — то самое непрофессиональное восторженное марание бумаги (или засорение виртуальной среды), какое задаром и в больших количествах производят фанаты определенного авторского мира.

В дальнейшем смысл термина сильно расширился — с моей точки зрения, неоправданно. Случилось это потому, что непрофессионализму была приоткрыта дверь в «бумажные» издательства. А поскольку субстанция сия жидкая, то она и заполнила собой каждую щель.

В такой ситуации довольно трудно разграничить собственно фанфик и профессиональное литературное произведение, написанное «по мотивам» чужого сюжета или мира. Как известно, в литературе это распространенное явление — и Шекспира, скажем, фанфикописцем никто не называет.

Теперь же писатель, желающий поэкспериментировать на чужом материале, сразу оказывается заклеймен как презренный бумагомарака.

Думаю, имело бы смысл трудами литкритиков ввести некий новый термин (или хорошо поискать среди забытых старых), чтобы обозначить «игры на чужом поле» иначе, более точно — это пошло бы на пользу литературному процессу: иногда от одного слова зависит многое!

б) Из вышесказанного уже, думаю, ясно мое отношение к самому явлению. Ничего плохого в нем не вижу. Точно так же, как и в любом другом литературном произведении, следует оценивать качество текста, глубину и новизну мыслей, оригинальность подхода. И дополнительно — обоснованность выбора именно этого (чужого) материала именно для этой (своей) книги. Хорошая оценка по всем этим пунктам означает, что книга удалась, что это качественная литература, представляющая самостоятельный интерес, и что автор был прав в своем выборе.

И наоборот.

2. Во втором вопросе опять нахожу два: по существу и по терминологии.

а) Что касается сути проекта — я думаю, что любой достаточно богатый литературный мир можно переосмысливать неограниченное количество раз. Если в результате получается движение вперед — это всегда хорошо, а новые интересные мысли не бывают неактуальны.

Поэтому думаю, что «Миры братьев Стугацких» можно продолжать, пока рождаются в их рамках новые идеи и новое литературное качество.

Это может происходить совсем неравномерно во времени\" — вот в чем сложность.

«Под проект» не всегда удастся собрать нужный объем одинаково высокоуровневых вещей. Зато что-то нетривиальное может вдруг у кого-то родиться совершенно невпопад, в «межсезонье», в момент затухания интереса. В этом издательская сложность. Но надо стараться держаться на плаву, чтобы всё, что рождается ценного, не пропадало и находило своего умного читателя.

б) Не очень нравится название «Время учеников». Тот, старый проект — может быть, он таковым и был. Но сейчас мне кажется неправомерным столь сужать рамки: пишущий не обязательно должен себя считать (или ощущать) учеником АБС, он может прийти совсем из другого круга, другой субкультуры. Он может иметь иное мироощущение, полемизировать с АБС. Если опираться именно и только на «последователей», вот тут и кроется опасность протухания проекта. Жизнь рождается в борьбе противоположностей.

Если же, не вводя ограничений, сохранить само название «Время учеников», то оно создаст у читателя впечатление, что речь идет о неких «меньших братьях» Стругацких, об эпигонах — а это нехорошо и неправильно, это порождает унылый какой-то настрой и отсекает самую, может быть, интересную целевую аудиторию — людей наиболее думающих.



snowman_fedya:

1. Насчет «фанфика» я уже говорил: слово это не уничижительное, и пренебрежительный суффикс там вышел случайно. Но можно объявить конкурс на лучшую замену этому слову.

Наилучший фанфик — это тот, который и не фанфик вовсе, т. е. написанный не оголтелым фоном, а вдумчивым последователем. Это не резвёж на сделанной из произведений ролевой поляне, не разрушение выстроенного авторами, а непротиворечивое достраивание, развитие мира, уменьшение его противоречий, прорисовка частностей и расширение действия и взгляда на новые, смежные пространства. Произведение, когда антураж первоисточника берется только для того, чтобы навесить на его фон свои совершенно левые размышления-события — наверное, наихудший из возможных фанфиков.

Читатель читателю рознь. Иному запросто придется по вкусу продолжение приключений Руматы по образцу конанианы. Поэтому писатель должен писать всерьез и «употребляя ум», а остальное приложится.

2. «Миры», несомненно, надо продолжать и развивать. Возможно даже, что нужен «координационный центр», определяющий «каноничность» и «апокрифичность» тех или иных произведений, а возможно, и задающий рамки для «экспансии» новых произведений. Довольно интересен проект Лукаса для вселенной «Звездных войн», но можно и превзойти его. Это и в прикладном коммерческом отношении может быть успешно — пусть, скажем, молодежь играет не в «World of Warcraft», а живет в виртуальной вселенной Полдня. И для пропаганды идей Полдня это было бы нелишне.



svolkov:

1. Сам термин «фанфик» изначально неточен. Он не позволяет отделить мухи от котлет, эпигонов от плагиаторов, графоманов от писателей. Чистый фанфик — это когда восторженный читатель, непрофессионал, закрыв последнюю страницу любимой книги, хватается за ручку (клавиатуру) и начинает писать «Аэлита-2. Возвращение на Марс», или «Трудно быть дьяволом», или «Сын Д\'Артаньяна». То есть писать продолжение любимой книги. Но вряд ли фанфиком можно назвать «Полые холмы» Мэри Стюарт или «Мир Реки» Фармера. С другой стороны — не фанфик ли «Золотой теленок» по отношению к «Двенадцати стульям»? Представим, что у «Золотого теленка» другие авторы, — получается именно то, что и зовется фанфиком.

Конечно же, произведение, написанное на основе другого произведения, имеет право на жизнь, с одной лишь оговоркой — оно обязано быть талантливым не менее (а то и более), нежели исходный текст.

2. Думаю, актуален. Хотя бы потому, что история движется по спирали и нынешние времена уже как-то не особенно и отличаются от 90-х годов.



m_inackov:

1. Сам термин представляется мне ублюдочным, но тексты, написанные по мотивам и на основе других произведений, всегда были и будут. Чтобы «зависимая литература» воспринималась всерьез, требуется то же, что и от «независимых» текстов, — приличный литературно-художественный уровень плюс умение изобрести свое собственное фантдопущение, пусть и на основе чужого.

2. Я, разумеется, человек пристрастный, но тем не менее уверен, что у проекта есть будущее. Хотя бы потому, что произведения братьев Стругацких с годами требуют всё более глубокого осмысления, в том числе и литературными средствами.



vasilid2:

По конкретным вопросам:

1. Термин считаю неудачным, даже нелепым, для меня всегда такая литература шла под жанром «фантазия на тему». Как в музыке. И как в музыке бывают прекрасные фантазии на чужие темы, так и в литературе они случаются, на мой взгляд, нередко. И если «фантазия на тему» — литература, то она безусловно имеет право на существование.

2. К уже не проекту, а к реальному явлению литературы под названием «Время учеников» первого выпуска отношусь очень положительно, потому что обнаружил там множество весьма интересных произведений, которых без этого проекта просто не было бы. С тех лет не перечитывал, но на взлет могу назвать «Пик Жилина», «Трудно стать Богом», «Новые времена» и многое еще — помню по сути, но забыл названия. Мне было интересно жить в этом мире. И сейчас жду новых книг этого проекта с большим нетерпением. Прошло время, мы стали другими, иначе смотрим на мир, на себя и на любимые произведения. Этот новый взгляд и представляет ценность: и философскую, и литературную, и историческую.



swordenferz:

1. Для меня фанфик — это сновидение. Ведь что такое сновидение, как не наша любительская попытка вообразить себя Господом Богом? Каждую ночь каждый из нас пытается, успешно или безуспешно, заново сотворить тот мир, в котором мы живем. Порой это получается настолько ужасно, что приходится просыпаться в холодном поту. Но нередко бывает и так, что «фанфик реальности» оказывается настолько привлекательнее оригинала, что пробуждение кажется низвержением из рая на грешную землю. Не знаю, как вам, но мне нравятся те сновидения и те фанфики, которые меньше всего копируют оригинал. Или иначе — которые искажают оригинал, отступают от него до той тонкой грани, преступив за которую фанфик превратился бы во вполне оригинальное и самостоятельное произведение. Но стал бы фанфик от этого лучше? Не факт.

2. Считаю, что проект «Время учеников» будет тем интереснее, чем в большей степени его авторы будут избегать сочинения прямых продолжений Стругацких. Чем перпендикулярнее мир «ученика» окажется к миру мэтров, тем лучше.

Игорь Минаков

ПРЕКРАСНЫЙ УТЕНОК

Моему отцу, привившему мне любовь к хорошей фантастике
Голем сказал, ни к кому не обращаясь: — Бедный прекрасный утенок. А. и Б. Стругацкие. Гадкие лебеди
Памятник

— Всего доброго, господин Маргит!

Ив пожал руку улыбающемуся проводнику, оставив в ней радужную бумажку.

— Премного благодарен, господин Маргит! Счастливого отдыха!

Ив рассеянно кивнул в ответ, подхватил чемодан и сошел на перрон.

Когда затих перестук тяжелых колес на рельсовых стыках и фигура проводника, одиноко маячившая на площадке, растворилась в густом утреннем тумане, Ив остался совершенно один под низким, моросящим небом. На перрон опустилась тишина, какой она бывает только в провинции. Только дождь шелестел в сухих листьях деревьев станционного садика. Не заходя в здание вокзала — красный кирпич, готические башенки по углам, — Ив прошел через садик, миновал наполненный дождевой водой фонтан, изрезанные ножиками скамейки, на одной из которых лежал резиновый плащ-дождевик, и вышел на привокзальную площадь. Площадь была окружена зданиями, которые, видимо, составляли гордость местной архитектуры, а в самом центре была украшена невысоким монументом. Иных достопримечательностей не наблюдалось, и поэтому неспешным шагом в меру любопытствующего туриста Ив подошел поближе.

Носатый толстяк, свободно расположившийся в кресле, угрюмо смотрел на собственное брюхо, лежащее на раздвинутых коленях; в правой руке он держал стилизованную рюмку, левая была закинута за спинку кресла.


«ЮЛ ГОЛЕМ», —


гласила надпись на цоколе, высеченная почему-то сбоку.

Ив поискал имя скульптора и вскоре нашел его у самого подножия, мелкими буковками, словно этот Р. Квадрига таким образом указывал на подлинный масштаб своей личности в сравнении с личностью великого человека. Иву, впрочем, оба имени не говорили ничего. Нет, разумеется, как и всякий образованный человек, он наверняка должен был что-то слышать о них, но что именно — в такое промозглое утро ему припоминать не хотелось.

В любом случае, один из них скульптор, решил Ив, озираясь в поисках такси, а другой, вероятнее всего, абориген, ставший членом парламента в одна тысяча девятьсот забытом году.

Такси — потрепанный «рено» чуть ли не довоенного выпуска — обнаружилось у дверей остекленного заведения, над которым слабо мерцала не впечатляющая при дневном свете неоновая вывеска «У старого Голема». Особо не раздумывая, Ив толкнул дверь и оказался в полутемном помещении с низким потолком, стойкой бара, никелированными табуретами вдоль нее и несколькими круглыми столиками, на которые были взгромождены ножками вверх обычные в таких местах пластиковые стулья. Между столиками двигался в однообразном танце парень-уборщик. На одном из табуретов сидел пожилой мужчина в кожаной куртке — несомненно, таксист. За самой стойкой возвышался костлявый старик-бармен, неутомимо протиравший стаканы.

— Доброе утро! — поздоровался Ив, ни к кому особо не обращаясь.

В ответ послышалось нестройное приветствие.

— Чашечку кофе, — сказал он бармену, усаживаясь рядом с таксистом.

Старик отложил салфетку и, достав из-под стойки крохотную чашку, повернулся к кофейному автомату. Таксист, потягивая пиво из большой кружки, посмотрел на Ива насмешливо.

— Из Столицы? — спросил он.

— Угадали.

— Семичасовым, — констатировал таксист.

— Опять в точку, — подтвердил Ив.

— Ищете такси.

— Вы на редкость проницательны.

Ив постарался, чтобы в его тоне почувствовался сарказм. Его всегда раздражали проницательные провинциалы.

Бармен поставил перед ним кофе и вернулся к своим стаканам.

— Голем — это кто? — спросил Ив, чтобы сменить тему.

Таксист неопределенно хмыкнул и отвернулся.

— Пророк, если угодно, сударь, — ответил бармен, взглянув на Ива слезящимися, как у больной собаки, глазами.

Сумасшедший, весело подумал Ив, а вслух спросил:

— И что же он напророчил?

— Да весь этот нынешний бардак, уж простите за резкое слово.

Ив посмотрел на старика с любопытством.

— А позвольте узнать, что в нашей благословенной действительности вы называете бардаком?

Бармен помялся, косясь на таксиста, прячущего ухмылку в пивной кружке, и, видимо, уже сожалея о начатом разговоре, но вдруг, набравшись смелости, заявил:

— Скучно у нас, сударь, нынче. Живем на отшибе, ни тебе политики, ни тебе завалящего проекта какого-нибудь, ну вроде того хотя бы, что правительство затеяло в Манипуле. А ведь о нас в шестьдесят седьмом по всему миру звон шел. — Помолчав, он добавил: — Верно старик Голем говорил: «…взойдет новый посев, каких раньше не бывало, и не будет плевел среди сплошных злаков. Но не будет и нас, чтобы насладиться новой вселенной». — Бармен поднял назидательно палец и покачал им перед носом Ива. В слезящихся глазах его, насколько возможно было различить в полутьме, взблескивало вдохновение. — Посев взошел, — заключил он, — но только там, где нас нет.

— Сударь, — обратился к Иву таксист, отставив пиво в сторонку, — если вам еще нужна машина, то я подожду. Спасибо, Тэдди, — кивнул он бармену и вышел, подхватив со стойки свой картуз.

В несколько напряженной тишине, нарушаемой лишь сухим стуком щетки уборщика, Ив не торопясь допил кофе, избегая смотреть бармену в глаза.

— Надо мною в городе посмеиваются, я знаю, — сказал Тэдди, отправляя очередной стакан под стойку. — Да только все они сопляки… Понаехали в город, когда мэрия затеяла это строительство… Я-то знаю, зачем мэрии была нужна эта Станция, — чтобы замять историю шестьдесят седьмого. Поразбежались тогда, как крысы, один Тэдди остался, так теперь вот смеются над ним, старым дураком называют…

Бармен продолжал бормотать еще что-то, но уже совсем неразборчиво. Ив собрался было расплатиться и потихоньку выскользнуть за дверь, но едва он отодвинул чашку, как Тэдди извлек из-под стойки тоненькую книжку и подсунул ее намылившемуся сбежать клиенту.

— Вот, прочтите на досуге, если взаправду интересуетесь. Всего полтинник.

Ив взял книжку и отошел к окну, чтобы взглянуть на титульный лист.

На титуле значилось:


«„Гадкие лебеди\", сочинение беллетриста В. Банева».


Теперь Ив был удивлен по-настоящему: ему казалось, что он читал всего Банева, недаром дома пылилось академическое собрание сочинений; но, может, это какой-то другой В. Банев?

— Тот самый Банев, не сомневайтесь. — Голос бармена, раздавшийся над самым ухом, показался Иву зловещим. Оказывается, старик стоял у него за спиной и будто читал его мысли. — Мальчишкой рос у нас в городе, а в шестьдесят седьмом, благословенном, обретался здесь в ссылке: с Големом нашим пил, девок валял, а после — истинно свидетельствовал. Прочтите, сударь, — нигде, кроме городка нашего, не издано.

Вернувшись к стойке, Ив выложил горсть мелочи, после чего, пробормотав слова благодарности, вышел вон, едва не позабыв чемодан.

Двигатель таксомотора уже тихо взрыкивал, выбрасывая в сырой осенний воздух струю вонючего выхлопа. Таксист отобрал у Ива чемодан, уложил его в багажник, предупредительно отворил пассажирскую дверцу.

— В гостиницу? — спросил он, убедившись, что пассажир устроился.

— Да, — ответил Ив, — в лучшую.

— Одна она у нас, — ухмыльнулся таксист и тронул машину с места.

Обогнув памятник, «рено» свернул на одну из улиц, ведущих с площади, и — довольно резво для своего возраста — покатил вдоль странных домов, стены которых, казалось, были сложены не из кирпича, а из ноздреватого, как старая мертвая губка, камня.

— Вижу, Тэдди успел снабдить вас своей книженцией? — спросил таксист, покосившись на злополучную брошюру, которую Ив все еще держал в руках. — Всем приезжим ее сует. Я слышал, старикан пережил что-то такое лет двадцать назад, вот крыша у него малость подвинулась. Говорят также, что это он ее написал, сам, а вовсе не Банев.

— А о чем она? Вы читали?

— Не-е-ет. Я читаю только газеты, спортивные колонки, а вся эта муть про конец света, про ангелов среди людей — это не по мне.

— Так что же произошло в вашем городе в шестьдесят седьмом?

— Не знаю, сударь, меня тогда еще здесь не было. Я в семьдесят втором приехал, на строительство.

— Это когда Станцию строили? — спросил Ив с видом знатока.

— Ее самую, — отозвался таксист, — будь она неладна…

— Что так?

— Строили, строили, деньги хорошие получали. Я тогда шоферил, оборудование возил, на самой Станции бывал только наездами. Ну так вот, приезжаю как-то, а на территорию меня не пускают. Выброс какой-то, говорят. Короче, вытурили нас всех с пособием. Кто обратно уехал, кто здесь устроился, а я вот таксистом шабашу.

— Да, не повезло, — посочувствовал Ив. — А что за выброс такой?

— Радиация, говорят. Еще детей тогда всех вывезли, даже новорожденных, даже баб беременных. Не знаю уж, для чего это им понадобилось. Мужиков-то оставили, а радиация эта, я слышал, в первую голову на мужиков влияет.

— Действительно странно, — согласился Ив.

— Непонятно, а правительству все же виднее. Да и не повлияла она на мужиков, по себе знаю, — засмеялся таксист, намекая известно на что.

Ив тоже улыбнулся — дескать, юмор он оценил.

— А вот и гостиница ваша! — воскликнул таксист, затормозив у вполне приличного шестиэтажного здания с широким порталом парадного входа.

Получив по счетчику плюс чаевые, таксист выволок из багажника чемодан и, как давеча проводник, пожелал его хозяину приятного отдыха.

Из машины Ив выбрался с чувством облегчения. А навстречу уже бежал, улыбаясь слегка виновато, швейцар.

Веселый городок, подумал Ив. Народ все больше разговорчивый, книжки фантастические продают, про радиацию рассуждают…

Швейцар подхватил чемодан и с воплем «Добро пожаловать!» метнулся обратно в подъезд.

Вот и славно, решил про себя Ив, входя в просторный прохладный холл гостиницы и направляясь к стойке портье, который приветливо улыбнулся ему.

— Номер, пожалуйста, — сказал Ив.

Портье еще раз ослепил клиента улыбкой и, не задавая никаких вопросов, достал плоский блестящий ключик, прикрепленный к грушевидной деревянной бирке.

— Э-э, — пробормотал Ив. — Вы не хотите узнать мое имя?

— Я жду, когда вы сообщите мне то имя, которое считаете своим, — ответил портье, продолжая улыбаться.

— В таком случае, мое имя — Маргит. Ив Маргит. Я… мм… журналист.

— Добро пожаловать в наш город, господин Маргит!

Ив оставил на стойке небольшую сумму за первую неделю проживания плюс чаевые и проследовал к лифту вслед за коридорным, перехватившим чемодан у швейцара.



Репортер уголовной хроники Ив Маргит никогда прежде не бывал в городе своих предков. Родители его отца еще до войны перебрались в Столицу — дед получил высокую должность при тогдашнем правительстве. По политическим убеждениям тайный советник Кимон-старший был правым радикалом, активно поддерживал курс на усиление государственной власти и ратовал за национальное возрождение. Ив помнил деда уже дряхлым стариком — опальный и забытый, он вечно брюзжал и с ненавистью смотрел на своих родных, как и на всех прочих «людишек, прогадивших свое будущее». Кимон-старший ценил власть, в людях видел лишь средство для достижения своих целей, а если кого и любил, так только младшего брата Валерия, который был талантливым, а по убеждению старшего — просто-таки гениальным философом и который пропал без вести где-то в зоне Оккупации. По рассказам матери Ив знал, что дед страшно горевал по пропавшему брату, а память о нем возвел в культ.

Когда началась война, Кимон-старший призвал к воссоединению с братским народом, «взвалившим на свои богатырские плечи нелегкую ношу возрождения арийской расы». Как только оккупанты заняли половину страны и в Столице произошел государственный переворот, участники которого создали новое правительство, дед Маргита с восторгом принял предложенную ему должность — министра пропаганды. Последовавший по изгнанию оккупантов суд приговорил коллаборациониста Кимона к домашнему аресту и политическому забвению. Отец Ива, чтобы сделать карьеру, вынужден был принять фамилию жены, благодаря чему навсегда лишился уважения собственного отца. Сам Ив деда видел лишь несколько раз в жизни, а после его смерти, завершившей мучительное, долгое умирание, полное проклятий и запоздалого раскаяния по поводу какого-то доноса, и вовсе забыл о нем.

Напомнил о бывшем тайном советнике случай, в практике Ива тривиальный. Однажды холодным мартовским утром владелица одного из столичных доходных домов, некая госпожа Тора, вызвала полицию в связи с тем, что ее постоялец, одинокий старик, живущий на скромную государственную пенсию, — «тихий, вежливый, странный, но аккуратно вносящий плату за комнату», — вот уже третий день не покидает свои апартаменты. Явившийся по вызову полицейский наряд взломал запертую изнутри дверь и обнаружил труп.

Детективы, изучив место происшествия, признаков насильственной смерти не обнаружили. Комната старика, «тихо и вежливо» лежащего на узкой тахте, была забита книгами и завалена рукописями. На крохотной кухоньке царил идеальный порядок, в ванной тоже, а вот в туалете, над унитазом, забитым пеплом, висела, мерно покачиваясь и жирно взблескивая мылом, аккуратно приделанная веревочная петля. Приятель Ива, сержант полиции, высказал предположение, что умерший «графоманил потихоньку» и скончался от апоплексического удара после очередного отказа из какой-нибудь редакции. Петлю над унитазом этот шерлок холмс объяснял предусмотрительностью покойника. Но рукописи старика не были похожи на беллетристику, скорее они напоминали мемуары.

Среди множества журналов, занимавших пространство под тахтой, Ив совершенно случайно заметил номер «Фантастического ежемесячника», вышедшего лет пятнадцать назад в одном из частных столичных издательств. Сам не зная зачем, он бегло пролистал журнал и вдруг в одном из рассказов наткнулся на имя, которое заставило его сердце вздрогнуть. Героем рассказа был человек по фамилии Кимон!

Когда прибыл судмедэксперт и Ива отвлекли, он машинально сунул журнал в карман пальто, да и забыл о нем. Труп старика увезли. Экспертиза установила смерть от естественной причины. Квартиру опечатали.

Рассказ показался Иву нелепым. По воле неведомого автора философ Кимон проник в заговор инопланетян, много веков подряд державших на Земле особую миссию. При помощи хитроумного устройства инопланетные диверсанты генерировали лучи, вынуждающие человечество идти путем войн и революций. Получалось, что Кимон, проанализировав в своих книгах историю человечества, пришел к выводу, будто человек по природе своей добр и лишь зловредные инопланетные лучи понуждают его к братоубийству. Претерпев множество приключений, он почти схватил пришельцев за руку, но тут, как водится, началась очередная война, людям стало не до инопланетян, и последние под шумок убрали проницательного философа.

Разозлившись, Ив позвонил в редакцию «Ежемесячника». Сиплый бас сообщил ему, что прежний редактор умер, а ему, новому редактору, имя автора рассказа не говорит ничего. В авторском активе таковой не значится, поэтому, скорее всего, рассказ был написан кем-то из тогдашних поденщиков, причем наверняка под псевдонимом.

Короче, след обрывался. Поразмыслив, Ив решил, что нет необходимости разыскивать сочинителя. Гораздо интереснее выяснить, почему двоюродный дед, семейная легенда, стал героем фантастического рассказа.

В семейном архиве от легендарного философа остался лишь листочек со стихотворением, написанным им в гимназическом возрасте. Ив не мог судить, насколько хороши стихи, но его поразила в них какая-то недетская гордость и печаль:



Когда я был утенком гадким,
Терпел насмешки и пинки,
Из пуха вместо перьев гладких
Торчали гадкие шпеньки.
Я неуклюже рылся в грязи,
Дрожал от ужаса в траве,
Что птичница — без всякой связи —
Обиды выместит на мне.
Ночами плакал от бессилья,
В камыш укрывшись с головой,
Но неподрезанные крылья
Уже томились за спиной.
Когда осенним медным кликом
Вдруг зазвенели небеса,
Я отвечал гортанным криком
На неземные голоса.
Недоуменное шипенье
Дворовых, очень важных птиц
Звало к приличию, смиренью
И соблюдению границ.
Но улетал я без оглядки,
Забыв о тусклых временах,
Когда я был утенком гадким
И видел сны о лебедях.



В библиотеках не нашлось ни одной публикации философа, а в государственных архивах — ни странички рукописей; все исчезло. В университете Иву дали справку, из которой следовало: Валерий И. Кимон закончил сие почтенное заведение за три года до начала войны, успел выступить с десятком лекций, которые были изданы здесь же, в Университете, но во время Оккупации весь тираж брошюры был изъят Департаментом Присоединенных Территорий. Так Ив и ушел бы ни с чем, но в последнее мгновение его окликнули; тогда-то репортер Маргит еще раз услышал имя, которое уже успел подзабыть, — имя старика, приладившего петлю над унитазом, полным пепла.

Старый Голем

За последней полицейской заставой дождь вдруг присмирел. Даже не верилось, что он только что падал отвесно, сплошным потоком и его твердые, словно стеклянные, струи с шорохом крошились о несчастную землю. Праздное воображение нарисовало жутковатую картину: исполинская рука в черной перчатке слегка прикручивает вентиль заоблачного крана.

«Забавно, — подумал Голем. — Всякий раз, когда я подъезжаю к Лепрозорию, они дождик выключают!.. Или это просто совпадение?..»

Он вспомнил, что давно хотел спросить об этом у вечно занятого Зурзмансора, но было как-то неудобно отвлекать «главного» мокреца по таким пустякам. Особенно сейчас, когда у них что-то произошло.

Рядом со своими «пациентами» грузный пожилой врач порой чувствовал себя как школьник, надоедающий взрослым неуемным, да и, что греха таить, не всегда умным любопытством.

«Впрочем, школьники-то как раз никакой неловкости и не испытывают, общаясь с ними, — горько размышлял Голем, привычно вертя баранку старенького джипа. — Еще бы, они же их дети, если и не плоть от плоти, то… дух от духа».

На перекрестке фары выхватили из туманной мглы тусклый указатель: «Лепрозорий — 6 км», и Голем свернул на бетонку.

У самых ворот Голем притормозил, кивнул подскочившему солдатику внешней охраны и, едва тяжелые створки разошлись, въехал на заповедную территорию. В свой туманный рай, где ангелы ходят с черными повязками на лицах, а вход стерегут казенные херувимы с короткоствольными «огненными мечами», уставом и страхом перед вышестоящим начальством.

Был уже глубокий вечер. За плотными тучами невидимо дотлевал закат, а в Лепрозории теплым уютным светом сияли окна Лечебного корпуса. Туда Голем и направился, неловко выбравшись из джипа и запахивая на ходу длинный утепленный плащ. Сырость, царившая в городе безраздельно, прохватывала и здесь, правда, здесь доктор был у себя дома.



Даже подумать страшно, сколько лет провел доктор медицинских наук, автор «закрытого» исследования «О некоторых симптомах так называемой очковой болезни», лауреат Малой Государственной премии, кавалер «Трилистника Третьей Степени» и вместе с тем член запрещенной коммунистической партии, главный врач Лепрозория Юл Голем за высокой стеной, забранной сверху колючей проволокой, в тесном домишке, большую часть которого занимала его личная лаборатория, среди странных своих пациентов. Всю жизнь. Жизнь, в которой отчетливо можно было выделить три периода.

Первый, довоенный, когда он, студент медицинского факультета, заинтересовался малоизученной разновидностью лепры. Когда начал обследовать своего первого пациента, имевшего некоторые известные к тому времени симптомы этого заболевания. Когда получил свои первые результаты, приведшие его не в восторг, а в смятение.

Второй период — война, странное время Присоединения и создания на самой границе с оккупированной зоной Крепости, секретного медико-биологического центра по изучению и использованию в стратегических целях ряда сверхчеловеческих способностей его пациентов. Когда он, оказавшийся едва ли не единственным специалистом, принял на себя весь груз забот о людях, не выносящих солнечного света, предпочитающих всем другим состояниям климата дождь, необычайно умных и, как на подбор, талантливых, но совершенно неприспособленных к подлой обыденности бытия.

И третий, послевоенный, когда проект «Крепость» сначала, под горячую руку, прекратили. Перестали снабжать лекарствами, одеждой, бытовыми принадлежностями, а главное — книгами; когда он мотался между городом и Столицей, собирая пожертвования, уговаривая чиновников, закупая на собственные, весьма скромные сбережения все необходимое. Пока не сумел выйти на ведомство генерала Пферда и объяснить этому чиновнику от «закрытой науки» всю нелепость создавшегося положения, и когда вернулся к прежним заботам в заведении, именовавшемся теперь Лепрозорием. Ныне, судя по непонятному в среде мокрецов оживлению, назревал четвертый период. И ему, старому доктору Голему, придется вновь принимать какие-то решения, брать на себя ответственность сразу за все, каковая, впрочем, и не снималась с него с тех самых пор, когда он понял, что имеет дело не просто с одним из генетических заболеваний, а с прогрессивной мутацией вида хомо сапиенс сапиенс.

Несмотря на пролетевшие годы и множество заслонивших тот далекий день событий, Юл Голем хорошо помнил, когда вместо ущербной Y-хромосомы увидел он под своим мощнейшим, сверхдорогим микроскопом две полноценные Х-хромосомы мужской особи, «страдающей особой разновидностью проказы». Воображение его нарисовало могучее древо эволюции приматов со свежим зеленым побегом на самой верхушке.

С этого момента он понял, что никогда уже не сможет быть счастлив, зная, что возможно иное, более полноценное существование, и не умея в силу своей природы достичь его. Вероятно, тогда и родилась у доктора Голема идея поставить возможности мутантов на службу человечеству, их породившему. Не генералу Пферду, не Президенту, не даже своей погрязшей в трясине ползучего тоталитаризма стране, но всему человечеству.

Образование Голема было естественно-научным. Не разбираясь ни в социологии, ни в политике, он попытался самостоятельно изучить ряд социально-экономических доктрин и пришел к выводу, что коммунизм, пусть и с оговорками, есть то, что ему нужно. Однако, вступив в коммунистическую партию, он вскоре был сильно разочарован, не обнаружив в ее программе ничего, кроме призывов к вооруженному свержению существующего политического режима и промышленному саботажу. Поэтому, формально оставаясь коммунистом, он взрастил и взлелеял свою собственную утопию, в которой было немало от Маркса, кое-что от экзистенциалистов и Библии.



Зурзмансора Голем застал на обычном месте, у диковинной машины, сочетавшей в себе компьютер и электронный микроскоп. На экране машины плавали какие-то нити с ярко выраженной ячеистой структурой. Доктор несколько минут понаблюдал за метаморфозами, происходившими с этими нитями, и вздохнул. Увы, он безнадежно отстал от современной науки, выполняя функции скорее администратора-посредника между мутантами и людьми. Слабым утешением служило то, что и другие ученые так же безнадежно отстали от Лепрозория. И не только биологи.

То ли вздох у Голема получился слишком громким, то ли исследователь просто решил обратить на него внимание.

— Добрый вечер, доктор! — сказал Зурзмансор, поворачиваясь на винтовом табурете лицом к врачу. — Вы прямо из города?

Голем пожал сухую крепкую ладонь и поспешил осесть в большое мягкое кресло в углу, предназначенное специально для него. Мутанты были равнодушны к комфорту.

— Как поживает наш друг Банев? — спросил Зурзмансор.

— Ждет не дождется, когда же вы пригласите его для вручения обещанной премии.

— Да, да, я его понимаю… Нужно обязательно его пригласить, только вот рутина заела. — Улыбка Зурзмансора была печальна. — Знаете что, доктор, а не объявить ли нам выходной день по случаю вручения премии? Пусть это будет ближайшее воскресение, правда, видит бог, нам сейчас не до праздников…

«Главный» мокрец никогда не кривил душой, и все чувства, проявляющиеся на его вытянутом смуглом лице, были подлинным отражением движений души.

— Что происходит, Зурзмансор? — спросил Голем, как всегда с натугой преодолевая спазм неловкости. Он знал, что вопрос не будет оставлен без ответа, а ответ только увеличит груз тайны, который все растет в его душе, как раковая опухоль, и рано или поздно должен будет либо вырваться на свободу, либо убить своего носителя.

— Мы скоро Выходим, доктор, — сказал Зурзмансор.

«Они не лгут, потому что ложь для них атавизм, оставшийся в человеческом прошлом», — подумал врач, глядя в темные глаза собеседника.

— Навсегда? — спросил Голем, понимая, как нелеп его вопрос.

— Да, навсегда. Хотя обстоятельства теперь неблагоприятные. Нам не хватает одного Выходящего, чтобы компенсировать энергию выброса.

— Массу можно компенсировать машинами, книгами, — предложил Голем. — Возьмите столько, сколько потребуется.

— К сожалению, доктор, инертная масса, пусть даже биологического происхождения, не в состоянии компенсировать энергию, затрачиваемую на переброску человека.

«Человека? — усмехнулся Голем. — Если бы речь шла о человеке, я бы не задумывался…»

— Ах, кабы не это идиотское похищение! — покачал головой «главный» мокрец. — Они лишили его единственной на ближайшие тридцать лет возможности Выхода, по сути, умертвили. Вы же знаете, доктор, если кто-нибудь из нас не получает регулярных инъекций, он обречен.

В голосе Зурзмансора не было гнева, лишь тихая горечь.

— Простите, но я сделал все, что возможно…

— Милый доктор. Если даже генерал нам не помог, то что могли сделать вы? Но беда даже не в том, что одного из моих братьев убили, а в том, что недостаточно компенсированная энергия выброса может повлиять на гомеостатическое равновесие.

— Возможна катастрофа?

— И мы не в состоянии даже предсказать, какая именно, не то чтобы ее предотвратить… Простите, доктор, но и мы не всесильны.

Они помолчали.

— Впрочем, — сказал Зурзмансор, — не будем говорить о том, что мы не в состоянии изменить. Давайте лучше обсудим детали церемонии вручения премии. Лауреат, вероятно, уже изнемогает от любопытства?

Он рассмеялся, и у доктора отлегло от сердца. Ответственность, конечно, никуда не исчезла, но пока ее можно было отодвинуть в сторону.

Странные записки

Номер не был чрезмерно просторным, но пыли, паутины и прочих атрибутов провинциальных гостиниц не наблюдалось. Оставалось надеяться, что клопов не обнаружится тоже. Ив тщательно вытер свои столичные щегольские туфли и прошел, утопая ими в мягком ковре, на середину комнаты. Широкая кровать, тумбочка, ночничок в изголовье, на окне приятные для глаза кремовые шторы, шкаф, старомодный, зеркальный, — все показалось Иву милым и уютным. Удивительно было, как ловко портье определил, на сколько потянет кошелек столичного гостя, чтобы оплачивать номер скромный, но не унижающий достоинства. Вспомнив о весомости своего кошелька, Ив вздохнул: полученного аванса, пожалуй, хватит на неделю беззаботной жизни. Если быть скромным и не тратиться на женщин… Ив снова вздохнул и принялся распаковывать чемодан.

Разложив и развесив свой нехитрый гардероб, Ив разделся и прошел в ванную. Там, стоя под шумной, горячей струей душа, он попытался мысленно распланировать свою дальнейшую деятельность в этом городишке.

Легко сказать, проникнуть на территорию объекта, установить экспресс-лабораторию, дождаться результата и потихонечку слинять. А как проникнуть? Кто его туда пустит? Ладно, там видно будет…

Разомлевший, в халате на голое тело, Ив вернулся в комнату и почти сразу же рухнул на неразобранную постель. Кремовые шторы уютно наливались солнечным светом. Осенняя хмарь медленно ему уступала.

«Пойти бы погулять», — лениво подумал он, но, вместо того чтобы встать, протянул руку к тумбочке, где лежала врученная барменом книжка.

Взял. Открыл наугад.


«…мы вовсе не собираемся разрушать ваш старый мир. Мы собираемся построить новый…»


Однако!

Ив пролистал еще несколько страниц. Глаз зацепил знакомое имя.

Бол-Кунац! Это который Бол-Кунац? Нынешний Президент, что ли? Он-то как здесь оказался? Впрочем, детство… где это наш Президент провел свое значительное детство? Не помню…

Мысли Ива замедлялись, сказывалась бессонная ночь, проведенная в вагоне-ресторане. Грех было не провести ночь в ресторане столичного экспресса…

Книжка как-то незаметно выпала из ослабевших пальцев.



Ведя переговоры с квартирной хозяйкой старика о приобретении рукописей покойного, Ив и не подозревал, что жизнь его входит в крутой вираж. Госпожа Тора, считающая себя единственной наследницей несчастного, была готова уступить «господину полицейскому» все бумаги за сумму «чисто символическую». Узнав размер символической суммы, Ив досадливо крякнул, но уплатил. Дома, дрожа от необъяснимого нетерпения, он немедленно принялся за разбор солидной кипы исписанных быстрым, мелким почерком листков. Догадка Ива относительно природы рукописи оказалась весьма близкой к истине. Страницы не имели нумерации, поэтому пришлось основательно повозиться, чтобы привести рукопись в порядок. Вскоре Ив обнаружил, что в этих мемуарах и речи нет о самом авторе.

Выяснилось, что автор записок был одним из самых прилежных слушателей Кимона-младшего в университете и, вероятно, стал бы его последователем, не исчезни философ, таинственно и бесследно, в омуте большой войны. Ив понимал, что связывала этих двух людей — новоиспеченного бакалавра и студента — приверженность к определенному кругу идей, но что это были за идеи, оставалось тайной, и тайна эта распаляла воображение.

Смутное беспокойство вызывало воспоминание о том, с каким благоговением отзывался Кимон-старший об уме и таланте своего брата. Деда своего Ив считал ренегатом, но было в этом мнении больше от сложившегося в семейных преданиях стереотипа, нежели от личной неприязни или, упаси бог, от политических убеждений. Да и вряд ли Валерий Кимон разделял политические взгляды Бруно Кимона.

Сидя на полу своего кабинета перед грудой исчерканных листков разного формата, разных цветов и разной степени сохранности, Ив надеялся с их помощью нащупать ниточку к прошлому своей семьи: к позору деда, к отречению отца. Поэтому он, не жалея свободного времени, вгрызался в неудобочитаемый почерк, совершенно шалея от неизвестных ему терминов и не поддающихся раскрытию аббревиатур. Хронология в записках носила характер небрежных, случайных пометок. Создавалось впечатление, что покойник вовсе не ставил своей целью написать мемуары, он просто пытался вспомнить, реконструировать один и тот же кусок чужой жизни, правда, довольно значительный, если верить редко проставленным датам.

Насколько Ив сумел понять, речь в записках шла о спецпоселении, некогда существовавшем возле небольшого провинциального городка. Спецпоселение это, названное в записках «Крепостью», не было обычным концентрационным лагерем, каких было немало на территории побежденной страны, а представляло собою нечто вроде военной лаборатории — «шарашки». И «ковали» в этой лаборатории, говоря современным языком, некое подобие психотронного оружия.

К сожалению, в этом, важнейшем для понимания записок пункте старик был особенно невнятен. Продолжая упорно разбирать записки, Ив обнаружил, что текст перемежается в них различными рисунками. Некоторые из рисунков напоминали изображения молекулярных цепочек — ДНК или РНК, Ив в этом никогда толком не разбирался, а некоторые были чертежами приборов. Схемы отдельных узлов были связаны стрелочками с изображениями важнейших отделов головного мозга.

Ив, не особенно рассчитывая на собственные познания в естественных науках, аккуратно скопировал эти рисунки на отдельные листочки и направился в университет. Приятель-биолог, рассмотрев принесенные ему картинки, назвал сделанные Ивом в поте лица копии «детской мазней».

— Так малюют первокурсники, не имеющие должного представления о механизме наследственности, — высказался он. — Зачем ты мне все это приволок?

— Мэт, прошу тебя, посмотри внимательно, это что-то должно означать, — умолял его Ив, совершенно, впрочем, не уверенный, что рисунки должны что-либо означать.

Приятель вновь взял их в руки и призадумался.

— Знаешь, Ив, — сказал он спустя несколько минут, — так мог бы выглядеть механизм мутации, но таких мутаций в природе не существует, просто неграмотно срисовано с учебника.

Другой приятель, биофизик, едва взглянув на схемы таинственных приборов, вовсе не изъявил желания как-либо их прокомментировать. Лишь после настоятельных просьб Ива сказать хоть что-нибудь заявил:

— Я бы на твоем месте спрятал ЭТО и никому не показывал. Не ровен час… в общем, даже твои связи в полиции не помогут.

Более Ив от него ничего не добился. Результаты «экспертизы» несколько обескуражили репортера. Он впервые почувствовал, что прикоснулся к загадке нешуточной, а может быть, и зловещей. Надо ли говорить, что в архивах не существовало и упоминания о Крепости и ее обитателях. По счастью, в записках указывалось точное ее местонахождение.



Ив проснулся от ровного, многоголосого шума за окнами.

Пожар?! Нашествие?!

Путаясь в перекрученном халате, он сполз с постели и выглянул в окно.

На площади перед гостиницей ходила кругами небольшая толпа людей с черно-белыми транспарантами и плакатами с изображениями перечеркнутого крест-накрест атомного гриба в руках. На демонстрантах были ярко-оранжевые комбинезоны и почему-то — противогазы. Солнце торчало уже высоко и изрядно припекало, так что у многих комбинезоны были расстегнуты до пупа, а противогазы висели на потных шеях, похлопывая гофрированными хоботами по животам.

Ив посмотрел на циферблат электронных часов над кроватью — почти полдень! — и позвонил портье.

— Что за слоны орут под окнами?

Портье со смесью почтительности и негодования в голосе объяснил, что люди с хоботами — активисты партии «зеленых», пытающиеся обратить внимание властей на неблагополучие городской среды обитания. Глубокомысленно хмыкнув, Ив пробормотал, что ему как журналисту все это чрезвычайно интересно. Решив, что перед обедом неплохо было бы проветриться, он положил в карман пиджака диктофон и направился на встречу с местной общественностью.

Демонстранты уже не реяли кругами и не орали, а сгрудились вокруг высокого, крепкого телосложения человека, что-то им втолковывающего. Взяв диктофон на изготовку, Ив подошел к оратору. Тот мгновенно прекратил втолковывать и сердито спросил:

— Кто вы такой?

— Корреспондент, — не моргнув глазом, ответил Ив, добавив многозначительно: — «Голос народа».

— Документы, — потребовал плотный.

Ив вынул журналистское удостоверение и протянул его «зеленому». Оратор внимательным образом изучил серую книжечку, вернул ее хозяину и сказал:

— Замечательно. Вы вовремя. Меня зовут Шир Ховант. Я председатель местного отделения Партии экологического действия.

Ив изобразил на лице живейший интерес.

— Чем вызвана сегодняшняя демонстрация? — спросил он первое, что пришло в голову.

— Тяжелой экологической обстановкой в нашем городе, — солидно ответил Ховант, охватив широким жестом безукоризненно синее небо и легкомысленно белые облачка.

— Подробнее, пожалуйста.

Ховант набрал полную грудь отравленного, как он, видимо, полагал, воздуха и заговорил:

— Около пятнадцати лет назад правительство затеяло здесь строительство атомной станции. При первом же испытательном запуске реактора произошел выброс радиоактивных веществ в атмосферу. Станцию закрыли, но реактор, по-видимому, до сих пор на ходу.

— Вы говорите «по-видимому», значит, полной уверенности у вас нет?

— Судите сами, откуда ей быть, если персонал Станции не пускает наших экспертов на ее территорию?

— Тогда откуда у вас сведения о том, что реактор еще функционирует?