— Во-первых, для ведения обычных военных действий. Во-вторых, для ликвидации вооруженных беспорядков. В Пешковеце скорее локальный вооруженный конфликт, чем полномасштабная война. Возможно, они страхуют нас.

— Если это так, почему меня не поставили в известность?

— Вы сами сказали, это военная тайна.

— Может быть, может быть… — задумчиво пробормотал Олланд. — А может, и нет. Все хотят мира, но до сих пор идет война.

— Мира, может, и хотят, но не имеют желания идти на уступки друг другу, — сказал Ефремов.

— В городе зафиксировано колоссальное количество случаев необъяснимой, почти звериной жестокости имлинов. Это нельзя объяснить травмированной на войне психикой человека. Это деградация, спуск вниз на несколько ступеней эволюции. Нигде и никогда не было ничего подобного. Акции ашатов совершенно не соответствуют их менталитету, поведению на протяжении всей истории. Они никогда не были хорошими воинами, чаще брали количеством, а не мастерством. Я сделал запрос в Министерство обороны и вчера получил обескураживающий ответ: ашаты очень редко попадают в регулярную армию Европы. Во-первых, сами идут неохотно, во-вторых, не выдерживают тренировок, не сдают экзамены. И тут — пожалуйста: операция в лучших традициях спецподразделений.

— Возможно, это провокации. Одна сторона хочет скомпрометировать другую и под видом оппонента совершает убийства.

В дверь постучали. Десантники впустили гостя. Герхард вспомнил, что пригласил на кофе начальника комитета по образованию Пешковеца. Ему очень хотелось с ним поговорить об атмосфере, царившей среди школьников средних и старших классов. Разговор с майором пришлось отложить, и тот пошел готовиться к завтрашней инспекции в лагерь имлинских беженцев.



2 августа

19 часов 20 минут

В гостинице «Серебряная Луна» по десять-двенадцать человек в номерах с сохнущим на перетянутых между стен веревках стираным бельем четвертый месяц жили беженцы. Большинство с Цветочной улицы. Пищу готовили там же, где и жили. На конфорках кипели кастрюли с кашей и супом, по углам стояли мешки с крупой, коробки и банки — гуманитарная помощь. Все окна были распахнуты, но воздух по-прежнему оставался тяжелым, спертым, как будто густым. В коридорах с раннего утра и до поздней ночи звенели детские голоса…

После взрыва на площади Гете машины с тремя боевиками ашатские подростки совершили набег на Цветочную улицу. Их было немного, не более десяти человек. Они начали бить стекла кондитерского магазина, подожгли припаркованный «Фиат» его владельца, нападали на прохожих, выкрикивали оскорбительные для имлинов слова. Они не знали, что в переулке имлины обсуждают грядущее закрытие мебельной фабрики, на которой они работали. Услышав женские крики и звон разбитой витрины, имлины с ходу надавали ашатам тумаков. Били от души. Ашаты спешно ретировались. Кому-то из них успели разбить голову, кому-то выбить зубы. Вернувшись в свои кварталы, побитые ашаты рассказали, что, когда они пришли на Цветочную улицу мстить за взорванную днем машину, на них напали имлинские ублюдки. Оказавшиеся рядом испанские тележурналисты начали снимать жертв нападения имлинов, ашатские женщины тут же завыли, оплакивая синяки своих детей, обещая собственноручно отрезать имлинам уши. Испанские телевизионщики поехали с пострадавшими в больницу, мужчины разогнали матерей, сестер и жен по домам, а сами отправились на совет. Совет был коротким, решение приняли единогласно. Сжечь дотла Цветочную улицу, убить всех живущих на ней имлинов.

Позже, когда полиция расследовала инцидент, кто-то сказал, что ашаты, громившие кондитерский магазин, были в наркотическом опьянении. Но в тот вечер на это никто не обратил внимания, как никто не вспомнил, что подростков на Цветочную улицу для священной мести послал проповедник Мбобо Иерусалимский.

Около сотни ашатов, вооружившись протонными ружьями, скорострельными иглолучевыми пистолетами, кухонными ножами, палками, камнями и обрезками труб, дождавшись сумерек, пошли мстить имлинам за своих детей. Но имлины, наученные ашатскими налетами, не легли спать, а вооружились протонными и старомодными пороховыми, охотничьими ружьями, разбились на несколько групп и затаились в ожидании налета.

Ждать пришлось недолго. Как только стемнело, на Цветочную улицу, словно черные тени, вошли ашаты. Они только начали обливать машины и двери домов бензином, собираясь их поджечь, как имлины напали первыми, открыв по неприятелю шквальный огонь. Ашаты, кто успел, укрылись за домами и машинами, а кто не успел, остались лежать на асфальте. Бой был скоротечным. Через двадцать минут аккумуляторы сели, патроны закончились и началась рукопашная. Цветочная улица превратилась в бурлящую реку, переполненную кровью, криком и запахом гари. Ашаты поджигали дома, забрасывая в окна канистры с бензином и зажженными фитилями, не разбираясь, где живут имлины, а где греки, евреи, чехи, испанцы или французы. Мужчины Цветочной улицы начали спасать из горящих квартир свои семьи, осмелевшие ашаты убивали их в спину. Как только семьи оказывались в относительной безопасности, имлины снова бросались в драку, убивая ашатов голыми руками. И не только имлины, все жители Цветочной улицы, независимо от национальности и веры, охотно помогали им. Они дрались за свои дома, за свои семьи. В эти минуты им была безразлична любая идея.

Утром вся прогрессивная мировая общественность выразила озабоченность произошедшим ночью инцидентом, полиция приступила к расследованию, Евросовет и ООН отрядили по комиссии, Мбобо Иерусалимский проклял живших на Цветочной улице имлинов. Имлины пообещали убивать ашатов до тех пор, пока те не научатся жить в мире и не признают право на жизнь любого человека, непохожего на них. Ашаты пообещали взрывать дома и школы, убивать имлинов везде, где только встретят. А на информацию полиции о том, что в машине на площади Гете взорвался пластит, который перевозили ашаты, никто не обратил внимания.

Все, кто мог уехать из Пешковеца, уехали, остальным жителям Цветочной улицы было предоставлено временное жилье в разных районах города. Имлины решили, что безопаснее будет держаться всем вместе. Мэрия пошла им навстречу и выделила беженцам гостиницу «Серебряная Луна»…

Пять минут назад Питер заступил на пост возле двери, ведущей во двор гостиницы. И пока Роже болтал с очаровательной Терезой, он решил проверить, закрыты ли на ночь ворота, не спрятался ли кто в угольном сарае, и вообще осмотреть двор. Предыдущая смена наверняка добросовестно несла службу, но Питер считал, что излишняя осторожность — это не трусость, а осмотрительность. Скоро два месяца, как между ашатами и имлинами было заключено перемирие, но налеты, погромы, ночные убийства все равно продолжались. То там, то тут в Пешковеце взрывали магазин, принадлежавший имлинам, кто-то расстреливал семью, убивал припозднившегося прохожего. На словах ашаты просили мира, заверяли, что к этим преступлениям они непричастны, обещали чем только возможно помочь расследованию, но разве можно им верить? Полицейские говорили те же слова, но за последние шесть месяцев они не раскрыли ни одного убийства имлинов. Питер давно усвоил, что имлинам не на кого рассчитывать, кроме как на себя. Если они перестанут защищаться, ашаты уничтожат их всех до одного. По одному.

Проверив ворота, Питер обошел внутренний двор, заглянул во все закоулки, включив фонарь, заглянул в сарай и тут же чихнул от угольной пыли. Потом еще раз, еще. В сарае был только уголь. Потирая нос, Питер вышел во двор. Роже наговорился с Терезой и неспешно спускался по ступеням заднего крыльца.

— Нашел шпионов? — спросил Роже, поправляя на плече ремень протонного ружья.

— Пусто, — ответил Питер, сделав вид, что не понял подколку.

Роже достал пачку сигарет, поднес к губам, ухватил одну за фильтр. Прикурив, глубоко затянулся и, задрав голову, выдохнул в вечернее небо сизую струю дыма.

— Завтра будет жарко.

— По мне лучше солнце, чем дождь, — ответил Питер.

— И ночка будет теплой. Такой ночью с красоткой да к морю… Ночь, звезды, бутылка хорошего вина и красивая девушка, — мечтательно сказал Роже и опустил голову. — Что еще нужно поэту для счастья… Питер, у тебя есть девушка?

— Даже две.

— Правильно. Девушек чем больше, тем лучше. Ты, наверное, им всем даришь цветы, шоколад и обещаешь на них жениться?

— Обманывать нехорошо, — сказал Питер. — К тому же для секса совершенно необязательно врать девушке, что ты на ней женишься.

— В юности я тоже считал, что секс даже не повод для знакомства. Пока не встретил Анжелу. Она заставила меня пересмотреть свои взгляды на взаимоотношения полов.

Питер ничего не ответил, лишь усмехнулся и, поднявшись по лестнице, вошел в гостиницу. Роже остался рассматривать звезды.

Странно было слышать, что женщина заставила его изменить взгляды на общение мужчин и женщин. Роже был из тех мужиков, кого не то уважительно, не то с презрением называют котярами. Ходили разговоры, что в юности Роже не пропускал в Пешковеце ни одной юбки. Сейчас ему было за сорок, и, глядя на его теперешние шашни, в это было нетрудно поверить.

Но патологическая тяга к женщинам была лишь одной стороной Роже.

Когда начались беспорядки, Роже, как и многие пеш-ковчане, считал, что все скоро закончится. Он старался не выходить поздно вечером на улицу, обходить стороной опасные кварталы, не оставлять детей без присмотра. Но однажды война пришла и на его улицу. Во время ночного налета ашаты убили его соседей, тихую польскую семью, и сожгли дом друга, грека, жившего через два дома. В семье Ковальских было восемь детей, старшему одиннадцать, младшей три с половиной годика. Жене и дочери Андреаса повезло больше, если это можно назвать везением. Они успели убежать, а Андреас, когда отвлекал на себя внимание ашатов, был ранен. Его схватили, сначала долго издевались над ним, потом выкололи глаза и распяли на воротах собственного дома. Андреас умирал десять часов. И все это время Анжела, стоя на коленях, умоляла мужа не выходить из погреба, не рисковать жизнью двух дочек. Наверное, Роже понимал, что вряд ли сможет помочь Андреасу, но и сидеть сложа руки, когда его друг умирает… Никто, кроме него самого, не знает, чего стоили ему эти часы. На одной чаше весов жизнь друга, на другой — жизнь твоих детей. Роже не знал, что случилось с семьей Андреаса. Они могли быть уже мертвы или успели уйти. Их могли забрать с собой ашаты. Во всех трех случаях помочь им было нельзя.

На рассвете ашаты ушли, но было даже страшно подумать, что это не так. Полицейские в то время не спешили приезжать по ночным вызовам. Неизвестно, сколько бы Роже пришлось просидеть в погребе, если бы не немецкий мотострелковый взвод, возвращавшийся домой после учебного броска со своей военной базы в Польше до итальянской границы. Увидев разоренную улицу, они связались с командованием и с полицейским управлением Пешковеца.

На следующий день Роже отвез жену с детьми к тете в Тулузу, а сам вернулся в Пешковец. Вернулся мстить. И он мстил. За смерть семьи Ковальских, за мучения Андреаса, за то, что, пока ашаты забрасывали камнями школьные автобусы, он убеждал себя, что это обычная выходка подонков и не более. За то, что шестнадцать часов, поджав хвост, просидел в погребе, а не вышел с протонным ружьем, когда ашаты подпалили его дом…

Докурив, Роже щелчком отшвырнул в сторону окурок и быстрым шагом ушел со двора. Со стороны железнодорожного вокзала донесся гул отходившего пригородного поезда на магнитной подушке. Замок на двери клацнул, двор осветился дюжиной пятисотваттных ламп.

Дежурство прошло спокойно. Питер и Роже сидели в небольшой комнатке, добросовестно следя за мониторами, на которые приходило изображение с восьми внешних камер наблюдения. Минут через пятнадцать должна была подойти смена.

Одна из ламп лопнула, лифкаловая нить вспыхнула ярко-белым огнем и перегорела. Дальний угол двора утонул в темноте. Роже и Питер переглянулись. Случайность? Почему нет? Электролампы, к сожалению, не вечны.

— Дай сигнал, — сказал Роже, по третьему кругу чередуя на мониторе изображение с видеокамер, с которых просматривался двор.

— Не спеши, сейчас мужики подойдут, — сказал Питер.

Но Роже уже встал со стула, взял стоявшее в углу протонное ружье и, активировав генератор, снял предохранитель. Питер нажал кнопку звонка. Один длинный, значит, на посту что-то не так.

Питер взял свое ружье. У него появились неприятные ощущения. Быстро подступила тошнота, в ушах тихо зазвенело, слабость и легкий мандраж растекались по телу. Роже посмотрел в видеоглазок и, положив палец на спусковой крючок, открыл дверь.

На улице было тепло. Черное безоблачное небо, яркие звезды, громкое пение сверчков. Стоя на крыльце, Роже, прислушиваясь, осмотрелся. Двор был пуст. Ни одного постороннего звука в округе. В это время Питер, не понимая, что заставляет его нервничать, постоянно менял на мониторе картинки с видеокамер.

Роже осторожно сошел с крыльца. Замер. Снова прислушался. Ни одного звука, кроме пения сверчков. В двадцати пяти метрах от крыльца глухая стена трехэтажного дома, справа крыло гостиницы, в углу между стеной и гостиницей угольный сарай, слева высокие кованые ворота. Роже почему-то сразу же пошел к воротам, а не к потухшей лампе. Он подергал замок, затем калитку. Заперто. Прислонившись щекой к холодным чугунным вензелям, выглянул на улицу. Улица была пуста. Не опуская ружья, Роже пошел к угольному сараю. Еще издали он заметил, что лампа разбита. Что за черт? Не перегорела, а лопнула? Под подошвой армейского ботинка скрипнуло битое стекло.

Роже отступил на полшага, посмотрел под ноги…

В затылок ему, точно в основание черепа, вонзился легендарный кованый нож штурмовика. Смерть наступила мгновенно, Роже не успел ничего почувствовать. Он еще стоял на ногах, когда во дворе гостиницы погас свет. Ружье клюнуло в ослабевших руках, колени подогнулись, и Роже упал лицом на гладкий булыжник. Питер на секунду замешкался, включил инфракрасные фильтры камер и успел увидеть, как через двор метнулись четыре силуэта. Опрокинув стул, он бросился к двери, выключил свет, встал на одно колено и, взяв входную дверь на мушку, изготовился к бою. Вдруг он вспомнил, что в суматохе забыл дать сигнал тревоги. Не беда. Смена уже готова заступить на пост. Услышав стрельбу, дежурный сам поднимет тревогу.

Одна из теней, возникших у Питера за спиной, молниеносным движением перерезала ему горло. Питер выронил ружье, захрипел, обхватил шею руками, кровь текла сквозь пальцы. Голова закружилась, он повалился на пол.

Смена не успела спуститься вниз, их вырезали еще на лестнице. Две тени метнулись через темный двор от крыльца гостиницы к стене трехэтажного дома. Кованые ворота, скрипнув петлями, распахнулись. Словно волна, накатившая на песчаный пляж, во двор хлынули ашаты.

Нельзя сказать, что ашаты застали имлинов врасплох, но все же, прежде чем завязался бой, им удалось захватить весь первый этаж. Сначала одинокий женский крик, потом второй, третий огласили гостиницу. Имлинов убивали ножами, расстреливали в упор.

Когда через пятнадцать минут ашаты отступили, на первом этаже остались девяносто два тела. Среди них двадцать шесть детей, самому старшему было четырнадцать лет.



5 августа

08 часов 15 минут

Возле неказистого двухэтажного серого домика остановился джип криминальной полиции. Из машины вышли двое ашатов. Того, что был повыше ростом и пошире в плечах, звали Танахой — тридцатипятилетний сержант с вечно прищуренными глазами, сломанным носом и мгновенной реакцией бывшего боксера. Его спутника звали Миланом. Он был худощав, лицо овальное, вытянутое, скорее добродушное, большие карие глаза, черная кудрявая копна волос. Уже пятнадцать лет Милан работал в криминальной полиции Пешковеца. За это время он снискал себе славу честного служаки и хорошего сыщика.

— Ну что, лейтенант, — сказал Танаха, — сразу зайдем в гости или для начала осмотримся?

— Он не дурак, чтоб прятаться в своем квартале, — ответил Милан. — Соседей расспрашивать бесполезно, все равно ничего не скажут. В дом нас не пустят, так что ты поглядывай по сторонам. Как бы нам истинные ашаты по затылку не стукнули.

Танаха кивнул, расстегнул пиджак, чтоб облегчить доступ к кобуре.

Милан постучал в дверь. В доме было тихо. Милан прислушался, постучал еще раз, гораздо громче. За дверью послышались шаги, замок клацнул. Дверь со скрипом распахнулась, на пороге появилась хозяйка, пятидесятичетырехлетняя ашатка. Если бы Милан не знал наверняка, сколько ей лет, ни за что бы не поверил. Выглядела она, мягко говоря, не очень хорошо. Да и как может выглядеть женщина, за полгода схоронившая невестку, сына, двух племянников, двоюродную сестру и дядю?

Айна, вытирая мокрые руки о фартук, настороженно посмотрела на гостей. В следующую секунду, словно расплавленный воск в глицерине, перетекающий из одной формы в другую, из ее глаз исчезла настороженность, уступая место ненависти.

— Здравствуй, Айна, — как можно нейтральнее сказал Милан. Здесь нельзя было переигрывать.

— Чтоб ты сдох, и дети твои… — начала хозяйка, но Танаха перебил ее:

— Закрой рот, или поедешь с нами.

— Ах! Как напугал! — всплеснула руками Айна и тут же перешла на крик: — Вы только посмотрите, кто пришел! Два запаршивевших шакала, трусливо сидящие по канавам, когда требуется их помощь, и гордо называющие себя полицейскими, когда рядом нет бандитов! Да отсохнет рука, подающая вам хлеб!

— Айна, незачем кричать на всю улицу, — спокойно сказал Милан. — Даже если все ашаты Пешковеца соберутся у твоей двери, мы не уйдем, пока ты не ответишь на наши вопросы.

— Не о чем мне с вами говорить, черви навозные! Я сейчас возьму скалку и обломаю ее об ваши трусливые спины! — потрясая кулаками, негодовала Айна.

— А ну-ка… — сказал Танаха и, отстранив лейтенанта, втолкнул хозяйку в дом.

Айна завизжала, но, получив пару пощечин, умолкла и, повинуясь толчкам в спину, прошла в комнату. Она хотела ударить Танаху стоявшей на тумбочке керамической вазой, но сержант словно тисками сжал руки женщины, отобрал вазу, а саму ее толкнул к дивану. Милан не стал мешать сержанту. Конечно же, это было свинство. Конечно, если бы кто-то так же обошелся с его матерью, Милан нашел бы его и перерезал ему горло. Но сейчас это было оправданно. Стоять в пороховом складе с горящим факелом в руке чревато. Среди ашатов многие считали Иньяки героем. Если бы на улице собралась толпа, им с сержантом пришлось бы несладко.

Оглянувшись, Милан вошел в дом и прикрыл за собой дверь.

— Смелые. Справились с пожилой женщиной, — сидя на диване, с презрением прошипела Айна, когда Милан вошел в комнату, и плюнула Танахе в лицо. — Был бы здесь Иньяки, ты бы не посмел и на километр подойти к моему дому!

— Был бы здесь Иньяки, я бы собственноручно переломал ему все пальцы и свернул шею, — зло ответил Танаха. — А теперь закрой рот и слушай, что тебе говорит лейтенант. А откроешь его, только когда тебе зададут вопрос.

— Прости, Айна, — сказал Милан. — Ты знаешь, что я всегда уважал вашу семью. Но ты сама не хочешь разговаривать по-человечески. Вот и приходится разговаривать на том языке, который выбрала ты. Твой сын, Иньяки, обвиняется в нескольких убийствах. Скажи нам, где его найти, и ты спасешь много жизней.

Айна, скрестив на груди руки, деже не смотрела на Милана, демонстративно молчала.

— Пойми, Айна, гибнут невинные, — продолжил Милан. — Твой сын ослеп в своей борьбе. Ему все равно, кого убивать. Вчера он взорвал школьный автобус. В чем перед ним были виновны дети? Может быть, они убили его брата?

Айна сидела не шелохнувшись. А ведь она знает, где Иньяки. Милан не очень-то надеялся услышать ответ: какая мать донесет на своего сына? Для общества он, может, и убийца, но для матери всегда останется сыном. Милан рассчитывал разговорить ее. Возможно, в разговоре она увлечется и случайно проговорится о чем-то, что поможет поймать Иньяки.

Танаха подошел к дивану и, наклонившись к Айне, проговорил тихо и уверенно:

— Ты знаешь, что сейчас будет? Лейтенант уйдет опрашивать соседей, а я посажу тебя в машину и отвезу к имлинам. В тот самый квартал, чьих детей взорвал Иньяки. Они порвут тебя на куски. За это меня выгонят из полиции, и я уеду из вонючего Пешковеца на Кипр, к двоюродному брату. Но перед этим Иньяки придет, чтобы убить меня, и лейтенант его поймает.

На какой-то момент Милану показалось, что старый как мир фокус сработал. Но Айна, как и прежде, молчала. Было заметно, что ненависть переполняет ее, но желания отвечать на вопросы у нее так и не появилось.

— Где прячется Иньяки? — спросил Милан.

— Может, твоя мать и выдаст тебя, а от меня ты этого не дождешься.

— Ты сядешь в тюрьму, — сказал Милан. — Статья 1024. «Скрывающий от следствия информацию, которая может способствовать задержанию подозреваемого в убийстве, подлежит заключению на срок от года до четырех. Если же подозреваемый совершит еще одно или несколько убийств, срок заключения на усмотрение суда может быть увеличен в десять раз».

— Напугал, — сквозь усмешку процедила Айна. — Если среди мужчин не осталось воинов, значит, настало время женщинам защищать свой дом.

— Так иди и защищай, а не сиди дома! — крикнул Танаха.

— За меня воюет мой сын.

— Воюют солдаты. С другими солдатами. А твой трусливый выродок воюет с детьми. Он вчера взорвал школьников. Это не война. Это обычное убийство.

— Айна, — снова вмешался Милан, — где Иньяки?

— Не он начал эту войну. Где ты был со своим законом, когда имлины убили его отца?

— Его убили те школьники, которых вчера взорвал Иньяки? Или ты хочешь, чтобы ночью пришли имлины, убили тебя, сожгли твой дом, а заодно и перебили твоих соседей — потому что вчера ашаты убили школьников?

— Умереть во имя священной цели — счастье.

— О каких целях ты говоришь? — спросил Танаха. — Соседскому парнишке два года. Он еще и разговаривать толком не умеет. Ему абсолютно безразличны твои убеждения. Он даже не понимает, что это такое. Ваш Мбобо — сумасшедший. Ему плевать на веру. Ему нужна кровь. И щедрые пожертвования на священную войну. Что-то я не слышал, что он был в Пешковеце, когда мы после его проповедей пошли штурмом на мэрию. Когда ашаты гибли сотнями, он к Парижу подлетал.

Айна молчала. Жаль. Был шанс, а теперь его нет.

— Хорошо, — сказал Милан. — Мы уходим. Если хочешь спасти Иньяки, передай ему, чтобы он прекратил убивать и уехал из страны.

Айна посмотрела на Милана.

— Я не собираюсь спасать его шкуру, хоть он и ашат, как ия, — сказал лейтенант. — Я хочу, чтобы он перестал убивать.

Милан вышел из комнаты, Танаха шел следом, но у самой двери он обернулся и сказал Айне:

— В том, что ты воспитала труса и мерзавца, моей вины нет. Иньяки — не воин за веру. Он маньяк. Ты знаешь, где он. И ты передашь ему мои слова. Если я найду его первым, пусть не надеется остаться живым.

Айна ничего не ответила. Для нее Иньяки был воином.

Сев за руль, Танаха запустил двигатель, и полицейский джип покатился по пустынной ашатской улице.

— Зря ты это сказал, — заметил Милан. — Для нее он сын. Плоть от плоти. Плохой или хороший.

— Надоело, — ответил Танаха. — Шесть месяцев безумия. Спроси любого, за что он убивает и сам готов умереть, — никто не ответит: за гражданские права или за веру. Каждый скажет, что мстит за смерть. Друга, сестры, соседей или просто хорошего человека. Это никогда не закончится. Всегда кто-то останется неотомщенным.

— Тяжело жить с сознанием того, что человек, убивший твоего брата, не получил по заслугам.

— У меня убили двух братьев. Я никогда не узнаю имени убийц. Их убила толпа. Но я не собираюсь мстить всем имлинам. И если я кому-то хочу вырвать сердце, так это Мбобе Иерусалимскому и Фариду Андерсену. Чтоб навсегда отбить у них охоту воевать за веру и сесть в кресло мэра.

Милан ничего не ответил. В чем-то он был согласен с Танахой. Невозможно остановить войну, если каждый день совершаются новые убийства. Это как горный обвал. Стоит сорваться одному камню, как он тут же увлекает за собой два новых, каждый из которых прихватит три соседних. И если склон будет бесконечным, то камни так и будут падать, увлекая за собой все Новые и новые жизни.

Но в том, что происходит в Пешковеце, были виноваты имлины. Это они начали бойню. Они обманули и совет Европы, и комиссию ООН. Они оговорили ашатов, и теперь почти все политики и партии поддерживают их, называя ашатов бандитами. В первые месяцы Милан, как и многие ашаты, взял в руки оружие. Он убивал, убивали его друзей, его близких. Шла обычная война. Но вскоре Милан понял, что оружием можно защитить свою жизнь, но не свою честь. Чтобы помочь своему народу, нужно было раскрыть истинное лицо имлинов. Раскрыть заговор против ашатов.

И это не просто слухи. У Милана были документы, доказывающие существование заговора. Он уже почти две недели каждый день носил их с собой в надежде, что сможет встретиться с Герхардом Олландом. Шансы на встречу Милан расценивал как пятьдесят на пятьдесят. Город небольшой, работа полицейских должна проверяться одной из первых. Скоро месяц, как Милан и Танаха ведут дело об убийстве имлинских депутатов, и шансов на поимку Иньяки у них пока что немного. Так почему бы наблюдателю не встретиться с сыщиками и не поинтересоваться: как идет розыск одного из самых кровавых террористов Пешковеца? Попросить же о встрече с Олландом официально было невозможно. Заинтересуются, проверят, заподозрят в предвзятости. И тогда прощай работа. Милан считал, что, если его уволят, лучше от этого не станет ни ему, ни Пешковецу.

Доложив дежурному свое местонахождение и ближайшие планы, Милан и Танаха поехали в бильярдную «15». Иньяки частенько там появлялся. Может, повезет, кто-то его видел или намекнет, где искать. У монастыря Святой Лютиции дежурный дал команду возвращаться в комиссариат. Никаких объяснений, приказ комиссара. Делать нечего, Танаха развернул машину и поехал в противоположную сторону.

В комиссариате их ждал Герхард Олланд.

Когда Милан вошел в конференц-зал, Герхард уже закончил о чем-то разговаривать с Синтом Аленом, лейтенантом из четвертого участка. Ален был высоким, широкоплечим имлином. В Пешковеце у него была репутация неплохого сыщика, специализировавшегося на убийствах. С Миланом они познакомились почти месяц назад, когда пытались вычислить маньяка, почему-то невзлюбившего людей в шортах. Проверяя подозреваемых, Синт не делал различия, кто был перед ними — ашат, имлин или поляк. И когда подозрения пали на Гуннара, одного из помощников Филиппа Таклоса, Синт без особых разговоров отвез Милана на конспиративную квартиру, где они вдвоем и допросили его. Гуннар отнесся к происходящему с пониманием и ответил почти на все вопросы. Поимка снайпера была в его интересах. Из-за последнего убийства сорвалась встреча с Андерсеном, а значит, и перемирие.

Маньяком оказался сошедший с ума тридцативосьмилетний латыш, бывший спортсмен-биатлонист. Стрелял он обычно с чердаков заброшенных зданий, которых в Пешковеце теперь было в изобилии. Это совместное расследование положило начало более доверительным отношениям между полицейскими Пешковеца. Совсем как до войны.

Пожав у двери Милану руку, Синт ушел.

— Лейтенант Милан Катье, — представился полицейский. — Комиссар сказал, вы хотели со мной поговорить?

— Герхард Олланд, наблюдатель департамента религиозных и межнациональных конфликтов. Мне бы хотелось поговорить с вами о криминальной ситуации в Пешковеце. Присаживайтесь.



Тот же день

20 часов 15 минут

После плотного ужина в ресторане гостиницы Герхард Олланд, сидя в своем номере в кожаном кресле с вечерним бокалом вина на ломберном столике, вскрыл пакет, переданный ему полицейским лейтенантом. Из пакета он извлек сложенную пополам дюжину листов бумаги. Это оказались копии деловых писем. Точнее, заверения в поддержке партии «Имлинское единство» и имлинской общины Пешковеца. А также поддержке господином Штрайбергом, спецпредставителем президента по законности при Евросовете, Леоном Серполе, советником министра обороны Европы, комиссаром по правам человека при ООН Энтони Гастингсом и еще семью известными европейскими политиками. Специальным представителем премьер-министра Японии в Европе господином Якимотой и советником посольства США Майклом Пауэлом. Тон писем был приблизительно одинаковым. Полное понимание и поддержка позиции имлинской общины в Пешковеце, обеспокоенность происходящим, надежда на скорое принятие со стороны Совета безопасности Европы мер по пресечению преступных действий ашатских террористов. Заверения в готовности оказать посильную помощь в урегулировании конфликта, а также поддержать имлинские требования в Евросовете при обсуждении вопроса о принятии заявления по геноциду имлинов. То есть полная поддержка совершенно конкретными политиками позиции имлинов.

У Герхарда зародилось сомнение. Он перебрался за стол, достал из верхнего ящика ручной сканер, скоммутировал его с ноутбуком и отсканировал подпись Гастингса. Соединившись с центральной базой данных, Герхард отправил подпись на экспертизу. Подпись была подлинной. Олланд проверил все подписи, и все они, с вероятностью от девяноста пяти до девяноста семи процентов, оказались подлинными.

Что это? Заговор? Абсурд. Собранные факты и улики свидетельствовали о преступлениях, за полгода совершенных в Пешковеце как ашатами, так и имлинами. Герхард видел все собственными глазами. И те и другие были виновны в убийствах. И те и другие убивали с особой жестокостью. Бессмысленно и методично. Все официальные заявления тех же самых политиков были по-казенному идентичны: немедленно прекратить кровопролитие и сесть за стол переговоров. Они в один голос требовали сделать все зависящее от сторон, чтобы остановить бойню. А неофициально получалось, что поддерживали имлинов?

В раздумьях Герхард взял со стола два чипа видеопамяти, переданные ему у дверей отеля женщиной, не назвавшей своего имени, подошел к видеодвойке и, вставив один из них в приемное гнездо, вернулся в кресло. На экране появилось мутное изображение — похоже, съемка велась скрытой камерой. Олланд присмотрелся. Очевидно, это встреча представителей ашатов с Гастингсом. Так и есть, вот Фарид Андерсен… В этой непринужденной, почти домашней обстановке Энтони уверял Фарида, что у имлинов нет другого выхода, как отказаться от необоснованных требований и сесть за стол переговоров. В противном случае нужно смело обращаться в международный трибунал.

Что называется, не верь глазам своим. Герхард остановил запись, нашел письмо Гастингса и перечитал его. Получалось так, что он обещал свою поддержку и ашатам, и имлинам, попутно обвиняя и тех и других в терроризме. В следующем эпизоде Штрайберг выполнял те же пируэты, что и Гастингс. Когда дошла очередь до Серполе, Олланд уже знал, что тот скажет Фариду.

Конечно, можно было предположить, что политики заигрывали с оппонентами, пытаясь сохранить на них свое влияние, но на деле получалось, что подливали масла в огонь. Обнадеженные поддержкой влиятельных политиков, ашаты чувствовали себя увереннее и продолжали кровопролитие. Имлины, постоянно получая ровно такое же одобрение своих действий, делали то же самое. Документы и видеозапись датированы апрелем. Сейчас август. Еще в июле они попросили Булле стать посредником и в первую же встречу договорились о перемирии. Значит, даже они поняли, что их просто стравливали, используя бойню в своих политических играх? Тогда почему эти документы не обнародовали еще месяц назад, а передали только ему, только что и через посторонних людей, так сказать, неофициально? Вожди все еще пытаются играть в освободительное движение? Может, киберов поэтому сюда и прислали, чтобы они собрали объективные свидетельства? Не доверяют наблюдателям? Возможно. После разговора с Фаридом Андерсеном и Филиппом Таклосом Герхард поверил в то, что они хотят мира для своих народов. И имлины, и ашаты устали от бойни. Все хотят мира. Но никто не желает уступать.



6 августа 1

2 часов 17 минут

Небольшой школьный спортзал не смог вместить всех желающих. Люди стояли у дверей, люди стояли в дверях, люди стояли на улице, под моросящим дождем и участвовали в разговорю через открытые окна. В зале царил страшный гвалт. Пару раз Ефремов думал, что столкновения не избежать.

— Господа, я прошу вас! — почти осипшим Голосом в очередной раз крикнул Герхард. — Не все сразу. Между собой вы сможете выяснить отношения, когда я уеду. А сейчас давайте говорить по существу и только о том, что было на самом деле, а не о том, что вам кажется.

— Ты зачем сюда приехал? — орала на Олланда тощая старушенция. — Ты приехал разобраться, что происходит. Так разбирайся! Получил сигнал — проверь! А не отмахивайся от меня.

— Какой сигнал? — взмолился Герхард. — Что сосед убил вашу собаку, чтобы использовать ее внутренние органы для совершения какого-то там обряда?

— Что значит какого-то?

— Ма-ма-ша! Мы с вами не в Средние века живем. А вы все о колдунах говорите!

— Если вы чего-то не видели собственными глазами, — крикнула в окно хорошенькая девушка лет семнадцати, — еще не значит, что этого не существует!

Герхард обернулся.

— Да вы вдумайтесь в то, что говорите. Что произошло? Убили чью-то собаку. Сосед-имлин уехал к родственникам в Испанию, на вашей улице произошла локальная эпидемия дизентерии. И вы, цивилизованные европейцы, не нашли этому другого объяснения, кроме как колдовство? Порча?

— А что цивилизация? — крикнул слева кряжистый ашат. — В космос сто лет как летаем, с Марсом можно по видеофону поговорить, а погоду до сих пор предсказать не можем! Институты работают — все без толку. А пойдешь к Саре, спросишь, как ее ревматизм поживает, и точно узнаешь, будет завтра дождь или нет.

Все захихикали, одобрительно загомонили. Герхард тяжело вздохнул и, надув щеки, с шумом выдохнул.

— Послушайте. Я проверял информацию о дизентерии. На вашей улице действительно была вспышка. Но только имлины здесь ни при чем. За два дня до эпидемии на очистной станции произошла авария. Понимаете? Техногенная авария. В питьевую воду попали…

— А что же собака? Мы же нашли ее потом… Как есть выпотрошенная. И задние лапы отрезаны. Все по культу вансийского ветра.

Ашаты снова наперебой заголосили:

— А как же ритуальные убийства по ночам?

— А разрытые могилы?

— А отрезанные собачьи головы и задние лапы на наших улицах? У имлинов полиция ни одной головы не нашла, только у нас.

— А кто первым вам сказал об использовании имлинами древнего культа? — спросил Олланд.

— Да что мы, первый день на свете живем? — почти хором ответили ашаты.

— Неужели вы не видите, что кто-то вас провоцирует? Не исключено, что авария на очистных сооружениях кем-то спланирована. Но почему вы думаете, что во всем и всегда виноваты имлины? Неужели вы не устали от войны? Фарид Андерсен и Филипп Таклос давно договорились о перемирии, а вы все волком друг на друга смотрите. Это же элементарно, если постараться хоть на минуту задуматься. Вас кто-то намеренно стравливает. Кто-то, кому нужна бойня. А вы и рады ему подыграть. Кто-то устроил аварию на очистных сооружениях, подбросил потрошеную собаку, разбросал по городу собачьи головы и пустил слухи, что это древний имлинский культ вансийского ветра. Так они пытаются наслать на ашатов мор.

— А что ты про перегрызенные глотки скажешь? Среди убитых только ашаты. Ни одного имлина!

Олланд не выдержал и крикнул:

— Так вы же сами не даете разобраться! Полиция с ног сбилась, убийц ищет, а вы вместо того, чтобы помочь, как заклинание бубните об имлинских оборотнях! Кого ни спроси, кто был рядом с местом преступления: ашат ответит, что видел имлина, имлин — что ашата. Может, пора остановиться? Иначе эта музыка будет вечной…

По дороге в мэрию Олланд думал, что до мира в Пешковеце еще очень далеко. Люди слишком охотно верят, что вчерашний сосед сегодня стал врагом, и очень долго привыкают к тому, что вчерашний враг снова стал обычным соседом. Особенно когда еще свежи воспоминания о реках крови, а на кладбищах много свежих могил.

За окном среди уцелевших домов, словно вклейки черно-белых кадров в цветную кинопленку, мелькали закопченные пожарами остовы разрушенных строений. Возле тротуаров вперемешку стояли сгоревшие и уцелевшие легковые автомобили. Прохожие буднично спешили по своим делам, торговцы фруктами безрезультатно зазывали покупателей подойти к их лоткам, в газетном киоске скучала пожилая дама, где-то взвыла автосигнализация. Город жил странной жизнью, в которой уже давно не обращали внимание на выстрелы в соседнем квартале.

Лобовое стекло микроавтобуса вздрогнуло, и напротив водителя появилось маленькое отверстие с оплавленными краями. Тот откинулся на спинку сиденья и обмяк. Левая рука осталась на рулевом колесе, правая повисла. Ефремов, как всегда сидевший на переднем сиденье, успел перехватить руль и выключить зажигание. Микроавтобус вильнул, скрипнул шинами и уткнулся в потрепанную временем театральную тумбу. Прохожие отхлынули от микроавтобуса, в возникшей на мгновение тишине одиноко вскрикнула женщина. И тут же любопытствующие остановились, вытянули шеи в желании поглазеть.

— На пол! — скомандовал майор и, нажав кнопку на радиостанции, дал сигнал на пульт дежурного по комиссариату.

Олланд растерялся, не понимая, что происходит. Он не видел, что шофер убит, но десантники заставили наблюдателя влипнуть в пол, сняли с предохранителей протонные ружья и приготовились к бою. Микроавтобус плохо подходил на роль крепости, нужно было выбираться на улицу. Скорее всего, это понимали и нападавшие. Сколько их, где они? На принятие решения оставались секунды.

Ефремов увеличил чувствительность сканера до предела. Сканер молчал.

Из-за угла трехэтажного кирпичного дома осторожно выглянул человек с иглолучевым пистолетом в вытянутой руке. От него, низко пригибаясь, в разные стороны разбегались прохожие. Ефремов заметил противника, тут же нырнул через спинку сиденья, и, прежде чем он успел упасть рядом с Олландом, лобовое стекло не выдержало и осыпалось. Пассажирское сиденье задымилось десятком прожженных отверстий. Все, кто еще секунду назад глазел на автоаварию, втянув головы в плечи, бросились с улицы, словно тараканы от включенного света.

Суворин вскинул скорострельное протонное ружье и всадил в угол дома длинную очередь. Кирпич брызнул мелкой красной крошкой, нападавшего окутало розово-дымное облако, он спрятался за домом.

«Метров сорок будет, — прикинул расстояние до стрелка майор. — Водителя снял с первого выстрела. Бьет наверняка, держится уверенно, ответного огня не боится, но и не подставляется».

Улица опустела, словно на ней никого и не было. Времени на принятие решения не осталось. Справа от микроавтобуса арка двора, его как будто специально остановили возле нее. Через дорогу сапожная мастерская.

— Выходим, — объявил Ефремов. — Через дорогу мастерская. Бойко, Серегин — тыл и фланги, Суворин, я — фронт, Лукин, ведешь Олланда. Пошли!

Задние двери микроавтобуса распахнулись. Первыми выпрыгнули Ефремов с Сувориным и тут же открыли беглый огонь по вновь появившемуся стрелку. Бойко и Серегин, рыская стволами по окнам и пустой улице, прикрывали тыл и фланги, Лукин, заставляя Олланда пригнуться как можно ниже, подталкивал его к сапожной мастерской.

Майор услышал за спиной вой полицейских сирен, скрип резины по асфальту, и через секунду на улицу въехали две полицейские машины. Дверь сапожной мастерской оказалась закрытой, Лукин ногой вышиб засов, вошел первым. Ефремов на секунду обернулся:

— За дверь!

Суворин втолкнул в мастерскую Олланда. Следом за ним ворвались Бойко и Серегин.

Из-за угла дома выскочил стрелок и с той же, что и прежде, невероятной скорострельностью четыре раза выстрелил в майора. Ефремов упал на левый бок, перекатившись, встал на одно колено и нажал на спуск. Он готов был поклясться, что поток протонных пучков из его ружья по крайней мере задел стрелка, если не сказать изрешетил. Но стрелок, словно лодка, скользящая по зеркалу пруда, пересек улицу и скрылся в переулке.

Ефремов обернулся. За спиной, одна за другой, тихо урча двигателями, стояли две полицейские машины. Из мастерской, низко пригнувшись, показались Бойко и Суворин, на все уже было кончено. Ефремов поднялся на ноги, все еще готовый к схватке, двинулся к месту, откуда по ним вели огонь. Следом за ним, держа правый фланг, шел. Суворин. Лукин остался с Олландом в мастерской, Бойко двинулся к полицейским машинам, Серегин продолжал стоять у двери мастерской.

В двух патрульных машинах сидели четыре трупа.

Через пять, может, через семь минут улица была оцеплена двойным кольцом полицейских. Журналисты безуспешно пытались пробиться за оцепление, Олланд и десантники рассказывали полицейским офицерам, что и как случилось, жильцы с любопытством наблюдали за происходящим из окон своих квартир. Подъехал начальник полиции, за ним мэр. Чья-то отвратительная выходка сегодня многим испортила настроение.

— Черт знает что, — растеряно пролепетал Булле. — Бандитский налет на представителя департамента межнациональных и религиозных конфликтов… это политическое самоубийство для любой из конфликтующих сторон. Они только начали договариваться…

— Если вы считаете произошедшее обычной засадой, то вы сильно ошибаетесь, господин мэр, — сказал Ефремов.

— Что вы хотите сказать?

— Что ваши конфликтующие стороны — обычные ополченцы, которым дали в руки оружие, а чаще всего вместо оружия предложили взять палки и камни. Максимум, на что они способны, — идти стенка на стенку. Или все на одного. А что имеем мы? Один человек с иглолучевым пистолетом совершает нападение на представителя департамента межнациональных и религиозных конфликтов, которого охраняют пять десантников. Наш водитель убит с первого выстрела. Когда мы открыли ответный огонь, нападавший не ретировался, а всего лишь ушел с линии огня. Затем он выходит на открытое пространство, под прицельным огнем делает четыре выстрела, и в патрульных машинах четыре трупа. У всех перебита центральная артерия. От стрелка до меня метров сорок, от меня до патрульных машин метров тридцать — тридцать пять. Итого около восьмидесяти.

— Снайпер? Снова маньяк? — предположил Булле.

Ефремов покачал головой.

— Он стрелял из иглолучевика. Интервал между выстрелами меньше секунды. Ответный огонь, стрельба в движении. Обратите внимание, что первая машина почти закрывает вторую. То есть стреляя по полицейским второй машины, он целился сквозь стекла первой.

— И что это значит? — спросил Олланд.

— Это значит, что работал профессионал высшей квалификации. Я бы так не сумел.

— С сегодняшнего дня вас будут сопровождать два патрульных броневика, — сказал Родригес.

— Азиз, если кто-то захочет меня убить, он просто взорвет машину.

— Значит…

— В броневике я ездить не стешу! — Герхард повернулся к мэру. — Господин Булле, если мое присутствие в городе нежелательно, я могу сегодня же уехать. Так и передайте заинтересованным сторонам.

— Я понял вас, господин Олланд.

Наблюдателю был предоставлен новый автобус и все же навязана охрана. Олланд хотел отказаться, но Родригес настоял на том, чтобы хотя бы сегодня его сопровождали полицейские. На этот день у Герхарда больше не было никаких планов, и он поехал в гостиницу.

Десантники, как показалось Олланду, хоть и отреагировали мгновенно, восприняли нападение достаточно спокойно. Для них это была обычная работа. Чуть ли не выезд на полигон. Отстрелявшись, противник скрылся, десантники перезарядили оружие и приготовились к новому нападению. Герхард знал всего несколько русских слов, но, как ему показалось, Ефремов оценил работу своих бойцов на «хорошо».

Олланд же чувствовал себя не совсем уютно. Всякий раз, когда в него стреляли, он чувствовал себя неуютно…

Микроавтобус неспешно катил по проспекту Де Голля. Спереди шла патрульная машина, еще две ехали чуть позади.

— У вас есть предположения… — начал было Олланд, но Ефремов ответил, не дослушав вопроса:

— У меня есть уверенность. Это был кибер.

— С чего вы взяли?

— Никто из воюющих сторон не выиграет от вашей смерти, скорее проиграет. Нападение совершено одиночкой, а не группой лиц, что нехарактерно ни для ашатов, ни для имлинов. Судя по характеру исполнения, расчет был на точечный удар. В ответ нападавший получил прицельный огонь из протонных ружей. У него была возможность вас подстрелить, по крайней мере теоретическая, когда мы уводили вас с улицы, но стрелок зачем-то убил четырех полицейских, судя по всему, абсолютно случайно здесь оказавшихся. Все произошедшее наводит на две мысли. Или нас с кем-то перепутали, или это была акция устрашения.

Именно об этом Олланд и думал с той минуты, как нападавший скрылся. Ефремов только подтвердил его догадку.

— Значит, вы уверены, что это был кибер?

— Я попал в стрелка, в переулке есть следы крови. По моим предположениям, ранение достаточно серьезное. Но это не помешало ему скрыться. Обычный человек остался бы лежать на асфальте.

Олланд ничего не ответил.

До отеля добрались без приключений.



9 августа

18 часов 17 минут

На захламленном полу давно разграбленного, а позже и сожженного магазина лежали два обезглавленных трупа. Оба мужчины. Никаких документов, никаких личных вещей. Но опознать личности погибших оказалось несложно. Это были тела японских тележурналистов, больше трех месяцев работавших в Пешковеце. Головы найти так и не удалось, хотя по приказу Родригеса полицейские обнюхали каждый квадратный сантиметр в радиусе полукилометра.

Как ни старалась полиция, разогнать толпу живших на этой и соседних улицах ашатов она не смогла. А толпа меж тем гудела версиями произошедшего, одна невероятнее другой. Естественно, ашаты склонялись к тому, что такое чудовищное преступление могли совершить только имлинские ублюдки. Зачем? А сумасшедшие. Вчера на рыночной площади еще один имлин сошел с ума и начал стрелять по прохожим из охотничьего ружья. Троих убил, одиннадцать человек ранил. Полиция темнит, говорит, что это был курд, но какой, к черту, курд, если все видели, что это был типичный имлин? Сейчас его прячут в психиатрической клинике округа.

Но были и совсем бредовые варианты. Пара свидетелей вчера и позавчера как будто видела над этим местом летающую тарелку.

По какой-то причине труповоз, вызванный еще два часа назад, до сих пор так и не приехал. Милан Катье и Синт Ален, которых со вчерашнего дня объединили в специальную следственную группу по расследованию особо важных преступлений, стояли чуть в стороне и инструктировали своих помощников, ашатов и имлинов.

Солнце клонилось к горизонту. С севера ползла тяжелая грязно-серая туча, на улице было душно, грядущая ночь обещала грозу. Олланд поднял голову и посмотрел на небо.

У дома напротив под матерчатым навесом на широкой лавке сидел старик грек, бывший театральный администратор, позже хозяин карусели в центральном парке, а ныне продавец фруктов. Торговля шла плохо, и к вечеру он разрешил себе выпить бутылочку вишневого ликера. Откинувшись на высокую спинку, старик мерно покачивал вытянутыми скрещенными ногами и, бесцельно глазея на толпу, курил толстую кубинскую сигару.

Немного уставший за день Олланд решил отдохнуть, а заодно поговорить с местным жителем, похоже не участвующим в общем безумии. Он подошел к греку, завязал разговор, тот предложил присесть рядом и выпить с ним рюмочку ликера. От алкоголя Герхард отказался, но продавцу польстило, что наблюдателя от Евросовета заинтересовало именно его мнение. Мнение, которое перестало интересовать окружающих после того, как он ушел из театра.

Ефремов так и не понял, чем этот старик заинтересовал Олланда, но, стоя со своими ребятами неподалеку, терпеливо ждал Герхарда.

— Нет, уважаемый, — нараспев сказал старик и затянулся сигарой. — Национальная, религиозная, идеологическая нетерпимость здесь вовсе ни при чем. В нашей жизни слишком много мимоходных смертей. В литературе, кино, на телевидении. Все это притупляет чувство ценности среднестатистической человеческой жизни. Для нас это давно стало нормой.

— Жестокость, хотим мы этого или нет, является неотъемлемой составляющей искусства, — сказал Герхард. — Бессмысленно рассказывать о нацистских концлагерях, не показывая чудовищные фото- и кинодокументы массовых казней. Как можно донести до читателя все варварство атомной бомбардировки Хиросимы, если не рассказать о том, как и от чего в последующие годы умирали люди? Не показать фотографии…

— Я говорю о другом, — уточнил бывший карусельщик. — В книгах и фильмах, где в сюжете присутствует смерть, она, как правило, приходит за второстепенными персонажами. И, опять же как правило, как-то так… вскользь. Подумаешь, десяток-другой обывателей по ходу сюжета грохнули. Главный же герой всегда остается жив. Значит, вроде как и не было ее, смерти. Или возьмем, к примеру, теленовости. Зарезали кого-нибудь в переулке — статистика. Окажись погибший… ну, скажем, журналистом — заказное убийство, посягательство на свободу слова. Или вот как эти японцы. Они снимали на нашей улице документальный фильм о Пешковеце, о войне, об ашатах. Значит, кто их мог убить? Только имлины.

— А вы думаете, что это сделали не имлины?

— Конечно, нет. Я два дня назад разговаривал с японцами. Они, конечно, пытались быть предельно корректными, но, как я понял, плевать им было и на ашатов, и на имлинов. Им дали задание отснять материал, и они выполняли свою работу.

Старик снова затянулся сигарой и продолжил:

— Наше внимание не заостряют на смерти того или иного человека. Обычного человека. Но факт смерти более или менее известного господина тиражируется до бесконечности. А кто этот господин? Тот же самый главный герой, один из главных. Все зависит от сюжета. Сейчас, по сюжету, японцы снимали горе ашатов. Их кто-то убил. Сразу ясно, кто это мог сделать. А ответ на сеймом деле гораздо банальнее. Война.

— Полгода войны, — покачал головой Герхард. — Чтобы такой сюжет закрутить, нужны недюжинные способности.

— Ерунда. Боевик категории «Ц».

— А кое-кто из ваших соседей считает, что тут не обошлось без инопланетян.

— Между прочим, вы напрасно так иронично к этому относитесь.

— Вовсе нет, — пожал плечами Герхард. — Никакой иронии. Но судите сами, насколько маловероятна эта версия.

— Почему? — старик посмотрел на Герхарда. — Потому что не было прецедента? Ни одного инопланетянина не приговорили к пожизненному заключению?

— Хм-хм, — не выдержал Олланд. — Простите. Ваши слова действительно не лишены логики.

— А какой еще логикой можно объяснить происходящее в Пешковеце безумие?

— И что же пришельцы?

— Маскируясь под имлинов, убивают ашатов, после чего, прикинувшись ашатами, расправляются с имлинами.

— Я так и подумал, — качнул головой Герхард. — Но зачем? Должна же быть мотивация.

— Кто знает. Может, они изучают наши повадки, реакцию, логику. Планируют заставить нас уничтожать друг друга в глобальном масштабе, а позже захватить ослабевшую от войны планету. — Старик снова затянулся сигарой, взял в руки пустую бутылку ликера, грустно посмотрев на нее, поставил на место и продолжил: — Что до япошек, так за эту работу им платили деньги. Серьезные деньги. А сколько хороших людей сегодня погибли забесплатно… По всем траур держать — я столько не выпью.

«Занятный получился разговор, — думал Герхард. — Если допустить, что подобное не просто в принципе возможно, а даже весьма вероятно, то по крайней мере становится понятно, почему убийства имлинов и ашатов продолжаются, когда и те и другие хотят мира. Но это если допустить.

Нет, это не инопланетяне. Происходящее в Пешковеце — дело рук человеческих».



11 августа

22 часа 19 минут

Наверное, это было неосмотрительно, но, когда Герхард узнал, что десантники еще не скоро закончат разговаривать с полковником бригады специальных войск, он поехал к мэру без охраны. Разговор предстоял рутинный, назрела необходимость обсудить промежуточные результаты наблюдений. Ефремов не знал об этом и вместе со своими бойцами продолжал излагать полковнику личные наблюдения: насколько опасна-безопасна ситуация в Пешковеце. Когда же майор узнал о том, что Олланд уже у мэра, он тут же соединился по видеофону с мэрией. Дежурный секретарь ответил, что господин Олланд десять минут назад уехал. Кажется, собирался в гостиницу. Радиостанция Герхарда молчала. Скорее повинуясь профессиональному долгу, чем мнимым предчувствиям, Ефремов скомандовал «за мной» и, одолжив машину у дежурившего у входа в гостиницу полицейского патруля, поехал Олланду навстречу.

Новый водитель наблюдателя департамента межнациональных и религиозных конфликтов был молодым испанцем с неиспанским именем Гуннар. К смерти своего предшественника он отнесся философски: жаль, конечно, но ничего не поделаешь. За полгода войны погибло много хороших людей.

Давно стемнело. Микроавтобус Олланда неспешно катил по пустынным улицам, когда на перекрестке у фермерского рынка что-то глухо хлопнуло, и машину пару раз кинуло из стороны в сторону.

Водитель резко вывернул баранку вправо, стараясь увернуться от неожиданно выросшего перед радиатором светофора, и вдавил педаль тормоза в пол. Олланд, уже имевший опыт автомобильной аварии, уперся руками и ногами, вдавливая свое тело в спинку сиденья.

Колесные диски прочертили по асфальту, двигатель поперхнулся и заглох. Микроавтобус замер почти у обочины.

Перекресток был пуст.

— Здорово, — оглядевшись по сторонам, сказал водитель и посмотрел на Герхарда. — Сразу четыре колеса.

Олланд дотянулся до радиостанции, висевшей на поясе, щелкнул выключателем. Радиостанция молчала. Не опуская глаз, Герхард несколько раз включил и выключил ее. Тишина.

По спине прошелся неприятный холодок.

— Кто на этот раз? — тихо сам себя спросил Герхард.

— Ублюдки, кто же еще, — так же тихо ответил водитель, доставая из-за сиденья короткоствольный иглолучевой автомат и снимая его с предохранителя. — Если все, что говорят про этих ребят, правда… Они шутить не станут. Разрешите стрелять?

— Запрещаю. Ответный огонь только в случае неминуемой угрозы. И только в воздух.

— Господин Олланд, — осторожно проговорил Гуннар, — ублюдки не люди, а звери.

— Повторяю, стрелять только в воздух.

Откуда-то слева послышалось завывание, плохо сымитированное под звериное. Черт его знает, что сейчас могло напутать Олланда больше — вой стаи волков или десятка ублюдков. Вою слева ответил вой сзади, потом спереди. И снова слева. Гуннар вертел головой, пытаясь что-то разглядеть в ночи, скупо освещенной фонарями.

От удара камня в лобовое стекло Олланд вздрогнул, сжался в комок, прикрывая голову руками. Гуннар лишь втянул от неожиданности голову в плечи, сказал по-испански что-то нехорошее. И тут, словно спелые груши, на автобус посыпались камни. Они били по стеклам, по бортам и крыше, гулко отзываясь эхом от железа. Ублюдки вышли из своих укрытий. Их было десятка полтора, не меньше. Завывая и бросая по микроавтобусу камни, они медленно сжимали полукольцо, которым обступили перекресток.

Открыв дверь, Гуннар вывалился на асфальт, встал на одно колено и, тщательно целясь поверх голов, как можно ниже отправил в разные стороны несколько очередей.

Трудно сказать, в чем была причина того, что это не сработало. Возможно, ублюдки не имели страха или элементарного инстинкта самосохранения, возможно, были уверены, что стрелять по ним никто не станет, а возможно, просто играли на нервах, отступая на несколько шагов после каждой очереди и через пару секунд неспешно делая те же несколько шагов вперед.

Они уже не бросали камни. С неспешной неотвратимостью бульдозера ублюдки подходили все ближе и ближе. Водитель микроавтобуса сейчас расстреляет аккумулятор и вряд ли сможет оказать достойное сопротивление. О пассажире они даже не догадывались.

Расстреляв два аккумулятора, Гуннар забросил автомат на сиденье.

— Уходите! — тихо прорычал он, доставая из дверного кармана широкий охотничий нож. — Слышите? Уходите к рынку! Ворота всегда открыты. Там сможете затеряться среди рядов. Они на рынок не сунутся.

Водитель обернулся. Ублюдки, улюлюкая и подвывая, неспешно приближались. Испанец приготовился к рукопашной. Возможно, на какое-то время он сумеет их задержать. Гуннар не был героем, он был полицейским. А ублюдки были ублюдками. И этим все сказано. Они подходили все ближе и ближе. Гуннар насчитал шестнадцать человек. В руках обрезки труб, ножи, палки, цепи…

И тут подоспели русские.

Выкрикивая команды на местном наречии, стреляя в воздух, щедро сдабривая все это русским матом, десантники с ходу и от души начали метелить растерявшихся ублюдков. Схватка была неравной. Оценив вооружение противника, десантники словно решили развлечься. Не выпуская из рук ружья, они с нескрываемым весельем работали ногами, не упуская возможности садануть по зубам прикладом.

Сообразив, что стрелять по ним в этот раз не будут, а морду набьют однозначно, ублюдки бросились врассыпную. Ефремов поздно сообразил, что не мешало бы взять «языка». Пришлось догонять.

Высказав очень аккуратно, стараясь не нарушить субординацию, Герхарду свое мнение о столь неосмотрительном поступке, Ефремов спросил Гуннара, знает ли он английский. Водитель ответил, что сносно, Ефремов махнул рукой, и они направились к пленному, которого только что приволок Серегин. Бойко вызвал полицейский наряд и новый транспорт для Олланда.

Парнишке на вид было лет шестнадцать. Он сидел на корточках и тихо всхлипывал, утирая рукавом сопли пополам с кровью, а Серегин придерживал его за шею. Увидев идущую на него глыбу в камуфляже, ублюдок дернулся, словно хотел убежать.

— Сиди спокойно, — Серегин сдавил парнишке шею, тот попытался втянуть голову в плечи, айкнул и зажмурился от страха.

— Ты слышал что-нибудь о русских дикарях? — на английском спросил Ефремов и картинно вынул из ножен штык-нож.

Гуннар быстро перевел вопрос на местный диалект. Парнишка отрицательно замотал головой.

— Это Я.

Ублюдок перестал всхлипывать и как будто даже перестал дышать.

Олланд промолчал. В другой ситуации он прекратил бы этот балаган и отпустил подростка, но сейчас… Если бы его убили, виновным в его смерти оказался бы майор, потому что обязан был везде сопровождать Олланда и охранять его.

— Как тебя зовут?

— Саиф.

— Где живешь?

— В Басохане.

— Небольшой городишко в десяти километрах южнее Пешковеца, — пояснил Гуннар.

— Кто вас послал?

— Никто.

— То есть вы сами решили напасть на машину наблюдателя департамента межнациональных и межрелигиозных конфликтов Герхарда Олланда? Вы хотели убить его?

— Мы не знали, что в машине будет наблюдатель, — всхлипнул Саиф и, шмыгнув носом, снова растер кровь по лицу.