Лучше эту затею бросить.
Как ни прискорбно, но единственный выход — трусливый, но иначе никак — сбежать. Сейчас он вернется домой, скажет матери, чтобы она прекращала эти кулинарные 24 часа Ле-Мана
[3] и сняла с себя обет, потом заставит ее поклясться Мадонной из Чивитавеккьи, что она никому не скажет правды, и сообщит ей: «Мама, я не женюсь. Эрика меня бр…» В общем, расскажет ей и уговорит ее прикрыть его какой-нибудь выдуманной историей типа: «Грациано пришлось внезапно поехать в турне по Латинской Америке». А лучше так: «Сегодня утром ему позвонил Пако де Люсия. Уговорил Грациано приехать в Испанию и помочь ему с новым альбомом». Ну, что-нибудь в этом роде. А потом он попросит у нее в долг на билет до Ямайки.
Вот как он поступит.
Залечит свои раны в Порт-Эдварде, покуривая травку и трахая мулаток. Даже мысль о джинсовом магазине показалась ему вдруг безмерной глупостью. Он музыкант, ему нужно всегда об этом помнить. «Я думал, что стану торговцем? Совсем из ума выжил. Я альбатрос, которого несут позитивные потоки, и я контролирую их легким движением крыла. И пошло оно все…»
Теперь ему стало получше. Намного лучше.
Он взял чашку и выпил капучино одним глотком.
49
Учительнице Палмьери не нравился «Стейшн-бар».
Девушка за стойкой там неприятная и вечно полно всяких мерзких типов. Которые сдергивают с тебя одежду сзади. Обсуждают тебя. Визжат, как грызуны. Она чувствовала себя там неуютно и потому не заходила туда никогда.
Но сегодня утром она решила остановиться у бара по двум причинам.
1) Потому что было еще очень рано, а значит, там не много народу.
2) Потому что она вышла из дома так поспешно, что не успела даже позавтракать. А без завтрака она не могла связно мыслить.
Она закрыла «Y10» и вошла в бар.
50
Грациано расплачивался, когда увидел ее.
Кто такая?
Мгновение он приглядывался к женщине.
«А, знаю, кто это. Она… Она школьная учительница. Как ее… Паль… Пальмири. Как-то так».
Он ее встречал несколько раз. В супермаркете. Но никогда с ней не заговаривал.
А некоторые так вовсе крестились, когда она проходила. Говорили, что она приносит несчастье. Да он и сам пару раз делал рожки у нее за спиной еще когда жил в Искьяно. Говорили, что она неприятная, странная, что-то вроде ведьмы.
Он о ней почти ничего не знал. В одном он был уверен — она приезжая, появилась откуда-то несколько лет назад и поселилась в одном из домов у дороги в Кастроне. Кто-то ему даже говорил, что она живет одна и что у нее мать больна.
Грациано внимательно рассматривал женщину.
Годится.
Нет, не просто годится, она красавица. Странная, специфическая красота, англосаксонского типа.
Видел он, как сидевшие за столиками в баре прекратили листать свои газеты, резаться в карты, пороть чушь, когда учительница вышла на площадь.
Они говорили, что она приносит несчастье, а сами кончали…
Он провел полный техосмотр дамочки.
Сколько ей лет?
Лет тридцать. Плюс-минус.
Под пальто на ней была серая юбка до колен, из-под которой видны были тонкие икры и изящные лодыжки. Классные ноги, ничего не скажешь. Туфли темные, на низком каблуке. Высокая. Худая. Шея аристократическая. Он никогда не видел ее с распущенными волосами, но догадывался, что они густые и длинные. И у нее, кажется, отменные сиськи. Черный обтягивающий свитер с высоким горлом обрисовывал два крупных холма. Лицо очень своеобразное. Скулы высокие, выступающие. Подбородок заостренный. Рот широкий. Глаза голубые. И эти учительские очки…
«Да, своеобразная. К тому же у нее классная задница», — заключил Грациано.
Но почему такая красотка живет одна и никто до сих пор к ней не подобрался?
Может, она и правда противная, как говорят? Грациано в этом не сомневался. Просто она приезжая, занята своим делом. Замкнутая.
«А в наших краях, если ты сам по себе, говорят, что ты дерьмо, что ты приносишь несчастье, что ты ведьма. Тут все такие прогрессивные, в нашем сраном городишке».
Может, кто-нибудь да пытался, ну, как здесь бывает, без церемоний, а она его отшила. А он пустил слушок, что она приносит несчастье. И все. Судьба решена. Местные самцы привыкли к охоте на грызунов, жаб да ящериц, а эта ласточка летает слишком высоко, она им не по зубам. И они ее изгнали.
И она стала замкнутой, робкой и недоступной.
Другие с этим могут считаться, но не Грациано Билья. В отношении женщин слова «недоступная» для него не существовало. Грациано Билья сумел стать парнем Шлюшки, так что ж, он не сможет покорить учительницу итальянского из Искьяно Скало?
Первое правило донжуана гласит: у всякой женщины есть слабое место, главное — найти его. Даже у самого крепкого в мире здания есть такое место — если в него ударить, здание рухнет. А Грациано был спец по слабым местам.
Это может быть она.
И он ощутил глубокое чувство общности с этой незнакомой женщиной. Ему Шлюшка тоже говорила, что он приносит неудачу. И он знал, как плохо бывает, когда тебе говорят такие гадости. Это самый легкий способ прогнать человека и разбить ему сердце.
Решено, он ей поможет. И покажет ей, что неудачи не существует. Что это жестокая и примитивная вещь. Он избавит ее от изоляции. И он почувствовал, что на него возложена великая задача, достойная Боба Гелдофа или Нельсона Манделы.
Решено, это она.
Сегодня вечером он повезет ее в Сатурнию, на источники.
И трахнет.
И Рошо, Мьеле и братцы Франческини будут посрамлены и признают вновь его превосходство, смелость его фантазии, то, как далек он от крестьянского обскурантизма.
Да, вот таким может быть последнее выступление итальянского любовника. А потом он положит презерватив в дальний ящик и уедет на Ямайку.
Он пригладил волосы и направился к учительнице.
51
Флора Палмьери ошиблась, мерзкие типы были тут и в ранний час.
Она не могла пить капучино. Один тип на нее пялился. Она чувствовала, что его взгляд скользит по ней как сканнер. А в таких ситуациях она сразу становилась неловкой. Она уже уронила сахар и едва не опрокинула на себя кофе. Она не обернулась, но заметила его краем глаза.
Раньше он все время торчал в баре, потом пропал. Она его уже пару лет не видела. Самовлюбленный провинциальный красавец. Он ездил на мотоцикле и бахвалился, а сзади у него сидела очередная дурочка. Тогда волосы у него были черные, сверху стриженные ежиком, по бокам длинные. Сейчас, со светлыми волосами и густым загаром, он напоминал Тарзана.
И он был из тех, кто делал рожки, когда она проходила. Этого было достаточно, чтобы считать его стоящим на нижней ступени развития, как и остальных посетителей бара.
Она почувствовала, как он подошел и сел рядом. Флора подвинулась.
—
; Простите, вы — синьора Пальмири, учительница?
Чего еще ему надо? Флора занервничала.
— Палмьери, — пробормотала она, глядя в чашку.
— Палмьери. Простите. Синьора Палмьери. Простите. Я хотел попросить вас кое о чем, если я не сильно вас побеспокою…
Первый раз она посмотрела ему в лицо. Он был похож на корсара с какого-нибудь таинственного острова, на героя одного из малобюджетных фильмов про пиратов, снимавшихся в Италии в шестидесятые. Нечто среднее между Фабио Тести и Кабиром Беди. Эти высветленные волосы… золотые серьги… Да и выглядел он неважно, должно быть, ночь не спал. Синяки под глазами, щетина.
— Рассказывайте.
— У меня тут затруднение, в общем… — Он замялся, словно мозги вдруг ему отказали, но потом продолжил: — Простите, я не представился, меня зовут Грациано Билья. Мы с вами не знакомы. Я сын хозяйки магазина. И меня долго не было… Я работал за границей… — Он протянул ей руку.
Флора осторожно пожала ее.
Похоже, он не знал, что делать дальше.
Флора хотела сказать, что она спешит. Что ей надо в школу.
— В общем, я хотел попросить вас об одолжении. Мне через несколько месяцев надо ехать на работу в одно туристическое местечко на Красном море. Вы были на Красном море?
— Нет.
Господи, да что ему надо? Набравшись мужества, она пробормотала:
— Я немного спешу…
— О, простите. Я постараюсь побыстрее. Красное море — это потрясающее место, там пляжи с белым песком. Белый песок получается из маленьких кусочков кораллов. И там рифы… В общем, там прекрасно. Я еду играть, знаете, я играю на гитаре, и мне придется быть еще и ведущим, устраивать развлечения для туристов. В общем, меня попросили прислать резюме. И я бы хотел написать хорошее резюме, не просто какой-то список, а что-нибудь свеженькое. Я очень хочу там работать. Знаете, я так рассчитываю на это место…
Что он имел в виду под свеженьким резюме?
— Если бы вы были так любезны и согласились помочь мне, я бы вам остался навеки благодарен. Мне обязательно надо его отправить завтра утром. Понимаете, сегодня последний день. Это не займет много времени, а потом, если меня примут, я вам обещаю, что приглашу вас на Красное море.
И, слава те господи, он сумел это сказать. Он не в состоянии написать резюме.
— Я бы с удовольствием вам помогла в любой другой день. Но сегодня я очень занята… Я правда не могу…
— Прошу вас. Я не хочу быть навязчивым, но это было быть просто потрясающе, если бы вы мне помогли, вы бы меня просто осчастливили… — Грациано произнес эти слова с такой детской искренностью, что Флора не смогла сдержать легкую улыбку.
— А, наконец-то вы улыбнулись. Здорово, я думал, вы не умеете улыбаться. Это займет буквально минут десять…
Флора молчала. Как ей быть? Как она может ему отказать? Ему надо отправить резюме сегодня, а если ему не помочь, это будет катастрофа, в этом она уверена.
«Не надо ему помогать. Он из тех, кто делал тебе рожки», — сказал внутренний голос.
«Ну да, — ответила она, — но Прошло много лет, он изменился. Он был за границей… Что мне стоит?.. Он хотя бы вежливый».
— Хорошо, я помогу вам. Но я не уверена, что у меня получится.
— Спасибо. Конечно, получится. Во сколько мы встретимся?
— Не знаю, около половины седьмого подойдет?
— Прекрасно. Я приеду к вам?
— Ко мне?! — Флора судорожно глотнула воздух.
Никто, кроме врачей и медсестер, никогда не приходил к ней домой.
Однажды зашел священник с рождественскими благословениями и, заявив, что хочет везде покадить ладаном, стал совать свой любопытный нос во все комнаты, и Флоре сделалось плохо.
— Хотите, я помолюсь о вашей матери? — спросил он.
— Оставьте в покое мою мать, — ответила она с каменным лицом и так резко, что сама удивилась. Она не верила в силу молитвы. И ей было неприятно, когда в доме находились посторонние. Это ее нервировало.
Грациано подвинулся ближе:
— Так будет лучше. Знаете, у меня мать дома. Она такая болтливая. Она нам не даст работать.
— Ну ладно.
— Прекрасно.
Флора взглянула на часы.
Уже так поздно! Ей срочно надо в школу.
— А теперь мне пора, извините. — Она достала из кармана деньги и протянула кассирше, но он схватил ее за руку. Флора отшатнулась и выдернула руку, словно он ее укусил.
— О, простите. Вы испугались? Я просто хотел сказать — не надо платить, я угощу вас завтраком.
— Спасибо… — пробормотала Флора и направилась к выходу.
— Тогда до вечера, — сказал Грациано, но учительница уже испарилась.
52
Готово.
Идея с резюме сработала.
Учительница такая робкая, мужчин боится. Дебютантка. Когда он ее за руку взял, она аж на два метра подпрыгнула.
Добыча не легкая, но это и возбуждает. Грациано не видел особых трудностей в том, чтобы довести дело до конца.
Он расплатился и вышел.
Начинался дождь. Ну что ж, еще один отвратительный денек. Сейчас он вернется домой, выспится как следует и подготовится к встрече.
Он застегнул куртку и пошел пешком.
Дядя Армандо
Что собой представляла и что делала в Искьяно Скало эта странная женщина по имени Флора Палмьери?
Она родилась в Неаполе тридцать два года назад. Ее родители были уже немолоды, они старались родить сына и после десяти лет усилий получили награду: у них родилась дочь весом три с половиной килограмма, белокожая, как саламандра, с немыслимой копной рыжих волос.
Палмьери, люди небогатые, жили в квартале Вомеро. Синьора Лючия была учительницей начальных классов, синьор Марио работал в страховом агентстве.
Маленькая Флора подросла, пошла в детский сад, а потом в школу, в класс своей матери.
Господин Марио умер внезапно, когда Флоре было десять лет, от стремительно развившегося рака легких, оставив мать и дочь убитыми горем и почти без средств.
Жизнь сразу стала тяжелой. Зарплаты синьоры Лючии и пенсии за синьора Марио (весьма скромной) хватало, чтобы едва-едва дотянуть до конца месяца. Они сократили расходы, продали машину, перестали ездить на каникулы на Прочиду, но все равно их финансовые дела были печальны.
Маленькая Флора любила читать и учиться, и после средней школы мать отправила ее в классический лицей, хотя это требовало немалых средств. Флора была девочкой робкой и замкнутой, но училась хорошо.
Однажды вечером — Флоре исполнилось четырнадцать — она сидела за обеденным столом и заканчивала делать уроки, как вдруг с кухни раздался крик. Она ринулась туда.
Мать стояла посреди комнаты. На полу лежал нож. Одной рукой она держала другую, сведенную судорогой. «Ничего. Ничего страшного, дорогая. Пройдет. Не беспокойся».
Синьора Лючия уже некоторое время жаловалась на боли в суставах, иногда ночами у нее сводило ноги.
Вызвали бесплатного врача. Он сказал — артрит. Рука и правда через некоторое время стала работать нормально, хотя и болела при сгибании. Синьоре Лючии стало трудно преподавать, но она была сильной женщиной, привыкшей терпеть и не жаловаться. Флора ходила по магазинам, готовила, убирала и успевала выкроить время для учебы.
Однажды утром синьора Лючия проснулась с полностью парализованной рукой.
На этот раз позвали специалиста, который поместил ее в больницу в Кардарелли. У нее взяли массу анализов, собрали знаменитых нейрофизиологов и пришли к заключению, что у синьоры Палмьери редкая форма дегенерации нервных клеток.
В медицинской литературе только начинали об этом писать. Случаев заболевания известно было мало, лекарств пока не подобрали. Может, их и придумали где-нибудь в Америке, но это ж такие деньги!
Синьора Лючия провела в больнице месяц и вернулась домой парализованной наполовину.
Тут и проявился ее младший брат, дядя Армандо.
Угрюмый человек, весь покрытый черными волосами — они торчали у него из-за ворота, из ушей, из носа. Страшилище. Он владел обувным магазином в Реттифило. Его интересовали только деньги, жена его была толстой и противной.
Дядя Армандо успокоил свою совесть, выделяя обеим родственницам ежемесячно небольшую сумму.
Флора могла ходить в школу только потому, что жена консьержа, славная женщина, присматривала за матерью, пока девочка была на занятиях.
Время шло, состояние синьоры Лючии не улучшалось. Даже наоборот. Она могла теперь шевелить только левой рукой, правой ступней и половиной рта. Говорила с трудом и не могла себя больше обслуживать. Ее надо было мыть, кормить, убирать за ней.
Дядя Армандо приходил раз в месяц, около часа сидел у постели сестры, держа ее за руку, потом отдавал Флоре деньги и уходил.
Флоре было шестнадцать, когда однажды утром она встала, приготовила завтрак и пошла к матери. Мать лежала свернувшись в углу кровати. Словно ее тело за ночь лишилось пружин, поддерживавших его, и ноги и руки свернулись, как лапки засушенного паучка.
Лицом к стене.
— Мама! — Флора остановилась у кровати. — Мама? — Голос у нее дрожал. Ноги подкосились.
Молчание.
— Мама! Мама, ты меня слышишь?
Она стояла долго, кусая кулак. И плакала. А потом кинулась вниз по лестнице с криком:
— Она умерла! Умерла! Мама умерла. Помогите!
Пришла жена консьержа. Приехал дядя Армандо. Приехала тетя Джованна. Прибыли врачи.
Ее мать не умерла.
Ее матери больше не было.
Рассудок покинул ее, переместился в какой-то иной мир, возможно, в мир теней и покоя, ушел, оставив еще живое тело. И надежды, что он вернется, как ей объяснили, почти не осталось.
Дядя Армандо взял дело в свои руки, продал квартиру в Вомеро и забрал Флору с матерью к себе. Он поселил их в одной комнатке. Одна кровать для матери, одна — для Флоры. И столик, чтобы делать уроки.
— Я обещал твоей матери, что ты закончишь лицей. Значит, ты его закончишь. А потом будешь работать в магазине.
Так началась долгая жизнь в доме дяди Армандо.
К ней не относились плохо. Но не относились и хорошо. Ее не замечали. Тетя Джованна редко разговаривала с ней. Дом был большой и мрачный, развлечений немного.
Флора ходила в школу, ухаживала за матерью, училась, убирала в доме и росла. Ей исполнилось семнадцать. Она вытянулась, грудь у нее выросла, и ее огромный размер внушал Флоре ужас.
Однажды, когда тетя Джованна уехала к родственникам в Авеллино, Флора принимала душ.
И вдруг дверь в ванную открылась и…
Вот и дядя Армандо.
Обычно Флора всегда запирала дверь, но в тот день он сказал, что едет в Аньяно играть на скачках, а на самом деле оказался дома.
Он был в халате (в голубую и розовую полосочку, она такого раньше у него не видела) и тапочках.
— Флора, дорогая, ты не против, если я приму душ с тобой? — спросил он таким обыденным тоном, как будто просил за столом солонку передать.
Флора только рот открыла.
Она хотела закричать, прогнать его, но от одного вида этого мужчины в одной комнате с ней, совершенной голой, ее словно парализовало.
Как же ей хотелось бить его руками и ногами, вытолкать его прямо в окно, чтоб он полетел с третьего этажа и свалился на середину дороги прямо под колеса автобуса. Но она стояла как чучело и не могла ни закричать, ни даже пошевелиться, чтобы взять висевшее в двух метрах полотенце.
Она могла только смотреть на него.
— Я помогу тебе намылиться?
И, не дожидаясь ответа, дядя Армандо подошел, взял мыло, упавшее в ванну, потер его в руках, чтобы оно запенилось, и стал намыливать ее. Флора стояла и сопела, прижав руки к груди и сомкнув ноги.
— Какая ты красивая, Флора… Какая красивая… У тебя такое тело, и ты вся рыжая, даже там… Дай я тебя намылю. Убери руки. Не бойся. — Голос у него был сиплый и сдавленный.
Флора подчинилась.
И он принялся намыливать ей грудь.
— Красивые, а? Какие у тебя большущие титьки…
«Чтобы быстрее съесть тебя, дитя мое», — хотела бы она сказать ему.
Это чудовище тискало ее соски, а у нее в голове крутились только слова из сказки о Красной Шапочке.
И тут неожиданно она увидела кое-что, заставившее ее улыбнуться. Из-под халата дяди Армандо показалась длинная, толстая, темная штуковина. Похожая на деревянного солдатика, стоявшего руки по швам. Член (и какой огромный!) дяди Армандо высунулся из-за занавеса. Он тоже хотел посмотреть, а как же!
Дядя Армандо поймал ее взгляд, и его мясистые мокрые губы расплылись в довольной улыбке.
— Я приму душ с тобой?
Халат упал на пол, открывая во всей красе его толстое волосатое тело, короткие ноги с надутыми икрами, длинные руки с большими ладонями и этот хобот, прямой, как вымпел, поднятый над лодкой.
Дядя взял член в руку и влез в ванну.
От соприкосновения с этим чудовищем у Флоры внутри наконец-то что-то надломилось, и стеклянный шар, словно окружавший ее, разлетелся на тысячу кусочков. Флора пришла в себя и оттолкнула его, и дядя Армандо покатился вниз всеми своими девяноста килограммами, и, падая, вцепился, как сорвавшийся с дерева орангутан, в занавеску, и колечки одно за другим — чпок! — отрывались, и — чпок! — разлетались по всей ванной, и — чпок! — Флора выпрыгнула из ванны, но задела ногой за край и упала, и поднялась, опираясь на раковину, хотя колено отчаянно болело, и дядя отчаянно вопил, и сама она отчаянно кричала. Она встала, и поскользнулась на халате в розовую и голубую полосочку, и снова упала, и опять встала, и схватилась за ручку, и повернула ее, и дверь открылась, и она оказалась в коридоре.
В коридоре.
Бегом в комнату — и закрыла дверь. Свернулась калачиком подле матери и заплакала.
Дядя звал из ванной:
— Флора? Ты где? Вернись. Ты сердишься?
— Мама, прошу тебя. Помоги мне. Помоги. Сделай что-нибудь. Пожалуйста.
Но мать неподвижно глядела в потолок.
Больше старый боров даже не пытался.
Бог весть почему.
Может, в тот день он просто вернулся со скачек навеселе и тормоза отказали. Может, тетя Джованна что-то поняла, заметила сорванную занавеску в ванной, синяк на руке мужа, может, им овладело неконтролируемое желание, а потом он в этом раскаялся (вариант невероятный). В любом случае, с того дня он больше ни разу ее не потревожил и стал сладким как конфетка.
Флора с ним больше не разговаривала и, даже закончив лицей и приступив к работе в обувном магазине, не сказала ему ни единого слова. Ночами она училась как одержимая, закрывшись в своей комнатке, рядом с матерью. Она поступила на филологический факультет. Через четыре года окончила его.
Приняла участие в конкурсе на должность школьного учителя, прошла его и согласилась на первое же предложение.
В Искьяно Скало.
Она выехала из Неаполя с матерью на машине «скорой помощи», чтобы больше туда не возвращаться.
53
Но что случилось в школе после того, как Пьетро и остальные сбежали?
Алима, ожидавшая в машине, видела, как трое мальчишек выскочили внезапно из окна школы, перелезли через ворота и скрылись в садике напротив.
Какое-то время она сидела в нерешительности: что делать — зайти внутрь или уйти?
Ее размышления прервал звук выстрела.
Через пару минут еще один мальчишка вылез через то же окно, тоже перелез через забор и умчался прочь.
Итало чокнутый, он, кажется, в кого-то стрелял. Или в него стреляли?
Алима сунула парик в карман пальто, вылезла из машины и пустилась бежать.
Она не дура. У нее нет вида на жительство, и если она попадет в историю, через три дня окажется у себя в Нигерии.
Пробежав триста метров под дождем, проклиная Итало, этот чертов город и свою проклятую работу, она решила вернуться.
А если Итало убит или серьезно ранен?
Алима перелезла через ворота и пробралась в дом Итало, а потом совершила ужасный поступок, противоречащий жизненно важным правилам всякой проститутки.
Она позвонила в полицию.
— Приезжайте в школу. Сардинцы стреляли в Итало. Быстрее.
Через четверть часа агенты Баччи и Мьеле, которые мчались в школу, увидели прячущуюся в кустах негритянку.
Бруно Мьеле выскочил из машины на ходу, она попробовала убежать, но он взял ее на прицел. Женщину задержали, надели на нее наручники и усадили в полицейскую машину.
— Это я вызвала полицию. Отпустите меня, — хныкала Алима.
— Сиди тихо, шлюха, — ответил Мьеле, и они продолжили путь к школе, включив мигалку.
Из машины вышли с оружием в руках.
Прямо Старски и Хатч.
Снаружи все выглядело спокойно.
Мьеле увидел, что в домике отца темно, но в школе горел свет.
— Пошли внутрь, — распорядился он. Шестое чувство подсказывало, что там внутри случилось что-то нехорошее.
Они перелезли через ворота, оглядываясь по сторонам. А потом, подняв пистолеты и осторожно ступая, вошли в школу.
Они осмотрели все, но никого не нашли, затем друг за дружкой, спиной к стене, спустились на нижний этаж. Дверь в глубине коридора была открыта. И за дверью горел свет.
Они встали по обе стороны двери, держа пистолеты обеими руками.
— Готов? — спросил Баччи.
— Готов! — ответил Мьеле, одним прыжком оказался в зале и так и встал, поводя пистолетом то вправо, то влево.
Поначалу он никого не увидел.
А потом поглядел на пол. Там лежало тело.
Труп?!
Труп, который показался ему похожим на его…
— Папа! Папа! — отчаянно завопил Бруно Мьеле и бросился к отцу (а пока он бежал к нему, он не мог не вспомнить тот великий фильм, где полицейский Кевин Костнер находит труп Шона Коннери, который был ему как отец, и в отчаянии вершит правосудие сам, разоблачая мафиози. Как же он назывался, черт возьми?) — Папа, они тебя убили? Ответь! Ответь! Сардинцы тебя убили? — Он опустился на колени перед телом отца, словно на кинопробах. — Не переживай, я за тебя отомщу. И обнаружил, что труп жив и стонет. — Ты ранен? — И тут он увидел двустволку. — В тебя стреляли?
Сторож мычал что-то нечленораздельное. Он напоминал моржа после столкновения с катером.
— Кто тебя ранил? Сардинцы? Скажи! — Бруно наклонился к самым губам сторожа.
— Нэээээ, — единственное, что он расслышал.
— Ты их прогнал?
— Дээээ…
— Молодчина, папа! — Он нежно провел рукой по лбу отца, едва сдерживая слезы.
Герой! Настоящий герой! Пусть теперь хоть кто-нибудь посмеет сказать, что его отец тупица. А те, которые два года назад, когда к нему забирались воры, говорили, что отец спрятался, пусть засунут свои поганые языки себе в задницу. Он гордился своим папашей.
— Ты в них стрелял?
Итало, не открывая глаз, кивнул головой.
— В кого? — спросил Антонио Баччи.
— В кого, в кого?! В сардинцев, в кого еще! — взорвался Бруно.
Что за дурацкие вопросы?
Но Итало с трудом покачал головой.
— Как нет, папа?! А в кого ты тогда стрелял?
Итало перевел дух и пробулькал:
— В у… у… уче… ников.
— В учеников? — хором переспросили полицейские.
«Скорая» и спасатели приехали через час.
Спасатели разрезали прочную цепь одним движением кусачек. И агент Баччи даже не понял, что это была та самая цепь, которую он месяц назад подарил сыну. Двое медиков с носилками вынесли из школы сторожа.
Потом позвонили директору.
54
В семь Флора припарковала машину в школьном дворе.
Там уже стояли машины директора, заместителя и…
Полиция? Ничего себе!
Она вошла.
Замдиректора Гатта и директор Козенца в холле, в уголке, перешептывались, как заговорщики.
Увидев Флору, Гатта направилась к ней:
— А, вот и вы наконец.
— Я приехала так быстро, как смогла… — извинилась Флора. — А что случилось?
— Пойдемте, пойдемте, поглядите, что они натворили… — ответила Гатта.
— Кто это был?
— Неизвестно. — Потом она обратилась к директору: — Джованни, пойдем вниз, покажем синьоре Палмьери, что наделали наши ученики.
Замдиректора пошла вперед, Флора и директор последовали за ней.
55
Директор Козенца и замдиректора Гатта смотрелись рядом как два существа, окаменевших во времена раннего юрского периода.
Мариучча Гатта, шестидесятилетняя девица с головой, похожей на обувную коробку, круглыми, глубоко посаженными глазами и плоским носом — вылитый тираннозавр реке, самый знаменитый и жестокий из динозавров.
Джованни Козенца, сорока трех лет, женатый, отец двоих детей, был точь-в-точь докодон. Это животное, напоминавшее мышь, невзрачное, с заостренной мордочкой и торчащими резцами, по мнению некоторых палеонтологов, стало первым млекопитающим на нашей планете, где тогда хозяйничали рептилии.
Маленькие, незаметные, эти наши прародители (ибо и мы тоже млекопитающие!) воспитывали потомство в земле, в расщелинах, питались семенами и ягодами и выходили из своих укрытий только ночью, когда динозавры спали, медленно переваривая еду, и воровали у них яйца. Когда случилась страшная катастрофа (падение метеорита, обледенение, смещение земной оси — в общем, то, что там у них случилось), покрытые чешуей чудища вымерли одно за другим, и докодонты внезапно оказались хозяевами всего подлунного мира.
Так часто бывает: тот, на кого и не взглянешь, завтра займет твое место.
И действительно, докодонт стал директором, а тираннозавр рекс — заместителем. Но это было не важно, потому что Гатта реально руководила школой, она устанавливала расписание, очередность дежурств, распределяла, где будут какие классы, и все остальное. Решала всегда она, и без колебаний. Характер у нее был крутой, и она командовала директором, учителями и учениками, словно армией.
В директоре, Джованни Козенце, первым делом бросались в глаза торчащие зубы, усики и маленькие глазки, которые смотрят куда угодно, только не на тебя.
Флора при первой встрече с ним не знала, что и думать, во время разговора он смотрел куда-то вверх, в потолок, словно увидел там летучую мышь или огромную трещину. Передвигался он рывками, словно каждое его движение производилось одним сокращением мышцы. В остальном он был зауряден и неинтересен. Худенький. Челка с проседью, свисающая на узенькое личико. Робкий, как баба. Педантичный, как японец.
Костюмов у него было два. Летний и зимний. О том, что бывают весна и осень, он, видимо, даже не подозревал. Когда было холодно, как сегодня, он надевал костюм из темного сукна, а когда тепло — светло-голубой хлопчатобумажный. У обоих штаны были слишком короткие, а плечи слишком широкие.
56
Она поняла, кто это был, как только увидела надпись (ПАЛМЬЕРИ ЗАСУНЬ СВОИ КАСЕТЫ СЕБЕ В ЗАД) и разбитые телевизор и видеомагнитофон.
Федерико Пьерини.
Это послание он адресовал ей.
«Ты заставила меня смотреть фильм про Средние века? Ну так получи».
Ясно как день.
С того самого дня, как она его наказала, она чувствовала, что в парне копится звериная злоба по отношению к ней. Он не делал задания и сидел на уроках в наушниках.
«Он меня ненавидит».
Она видела, как он на нее смотрит. Пугающе злым взглядом, осуждающим, полным безграничной ненависти.
Флора поняла это и не вызывала его, а в конце года сказала, что его можно перевести в следующий класс.