Мальчишки на метро доехали до Тверской, вышли и двинули вниз, к Кремлю. Туда же текла людская река. Лешка первый раз в жизни видел такое. Страх исчез, осталась чистая радость, радость принадлежности, общности. Будто кто-то большой и теплый смотрел сверху на людей, обещая помочь и защитить. Слева и справа выкрикивали лозунги, полицейские никого не лупили. Лешке дела не было до политики. Он закрыл лицо шарфом — видел по телику, что так надо делать, — и натянул шапку по самый нос.

Какая-то тетка заметила мальчишек, напустилась на них:

— Вы что тут делаете?! Родители знают?! Ну-ка идите домой!

Лешка рванул от тетки, юркнул между другими митингующими и потерял Вадьку из вида. Заозирался, но друг будто сквозь землю провалился. Лешка пытался ему позвонить, но связи не было. Тут же захотелось на все плюнуть и быстро смотаться, закрыться в комнате, залезть под одеяло и носа не высовывать. А Вадьке потом сказать, что у Кремля был и все видел. Тем более Вадька наверняка сам уже домой смылся.

Но пристальный взгляд отовсюду стал сильней и теплей, и Лешка понял: он не один. Вокруг, вместе с ним — правильные люди, они идут в ту же сторону. И вообще, все будет хорошо. Поэтому Лешка не повернул обратно и не кинулся к метро, а продолжил путь.

Чем ближе к Кремлю, тем теснее становилось в толпе, Лешку толкали, и оказалось, что взрослые все-таки намного выше и тяжелей, чем он привык думать.

Лешка терпел. Подумаешь, получил локтем под ребра. Не велика беда. Зато он делает то, что хочет. А не то, что мама сказала. Взрослые в большинстве своем ничего не делают, а он не боится. В общем, молодец. Где-то там, в самой гуще, должен быть Ник, он в политике сечет и этим занимается. Он тоже молодец.

Мысли были примитивные. Лешка тряхнул головой, чтобы сосредоточиться, и окунулся в звенящую от напряжения пустоту. Похоже, вокруг почувствовали то же самое, по крайней мере толпа вздохнула слаженно, как один человек. Выдохнула. И побежала.

Лешка не видел, что там происходит, позади, откуда напирают и напирают люди. Не знал, что отдельный полк полиции остался на стороне властей и то ли с перепугу, то ли по злому умыслу ударил по людям водометами. В спину.

Толпа хлынула вперед. Сначала Лешку сплющило, потом приподняло и потащило вперед. Запрокинув голову, он мог видеть темнеющее зимнее небо, зажегшиеся фонари. Ноги почти не касались земли, в грудь давили, шарф за что-то зацепился и чуть не удушил его.

Отпустило. Лешка не удержался и упал на асфальт, под ноги новой волне бегущих.

Он не успел зажмуриться или закричать. В последний миг перед всепоглощающей темнотой Лешка увидел, что тысячей глаз на него смотрит старший брат. Ник.

* * *

Не все любят моего человека. Остальные любят, хоть не знают. Ждут его. Пойдут за нами. Я пойду с моим человеком, в моем человеке, он пойдет во мне. А этот — не любит.

Я его вижу. Он не на меня работает, на другого. На которого работал тот, с тонкими усами, который был давно, он уже умер. С пушистыми усами — работал на меня и на другого другого, а с маленькими — больше на того. Первого другого.

Они мной не управляли, не были хозяевами. И жили мало, и могли мало. Хотя того, с маленькими усиками, другой вел, дал ему силу.

Сам путаюсь. Злюсь. Ну их. Подкрепляюсь, снова радуюсь, снова смотрю.

Другой сейчас злится. Он хотел всё себе. Его совсем мало кормят, он стал мелкий. Пакостный, мелкий, голодный. Здесь его всегда мало кормили, недавно чуть-чуть перепало, вот он поднялся. И хочет драться. Ему не нужен мой человек, моего человека ему не получить.

Ему нужно своего вперед.

Свой у него невкусный. Я таких видел. Одержимый. Может накормить, но мало и плохо.

Отгоняю другого. Пусть идет куда-нибудь. Захиреет, но не сдохнет — он старый. Как я или старше. Люди никогда не любили остальных людей. Белые не любили черных. Наоборот — тоже. Потом все не любили евреев. Теперь евреи не любят палестинцев. Так что он будет дальше.

А тут буду я. Долго буду я. Со своим человеком.

Я на другого выгибаюсь. Я на него расту, чтобы отогнать.

А потом я понимаю. Я знаю. Я сделаю. Я нахожу его человека. Он лысый. У него на голове гнутый крест нарисован — не смоешь. Не помню слово, как так рисуют. Осматриваюсь. Ага. Вот друг моего человека. Я помогу. Я почти совсем вырос. Я мягко беру друга моего человека. Пусть сделает, как я хочу.

* * *

Все дороги в центре были перекрыты, но у Ника даже не проверили документы. Лупая пустыми глазами, офицеры и спецназовцы отдавали Нику честь. Радио продолжало лопотать про правительство, чрезвычайное положение, про невмешательство войск… Ник попросил убавить звук.

Он все понимал и так, он видел судьбу, мог мять ее, лепить из пластилина реальность по вкусу, он мог стать огромным и должен был стать таким. Надрывался телефон — отчитывался Стас, домогались корреспонденты.

Ник прикрыл глаза — это было надежнее, чем слушать новости. Он скользнул взглядом по России и с удовольствием увидел, что не только москвичи вышли на улицы. В Новосибирске велись уличные бои, в Питере у Зимнего клубилась толпа, все большие и малые, сонные и лихорадочно-оживленные города России заполнились протестующими людьми.

Пока что у бунта не было направления. Пока что имя Каверина вспоминали нечасто.

Но Ник настроен был это исправить.

Кониченко уже ждал на площади, и машина Борзова должна была остановиться у сцены с минуты на минуту. Ник знал, что скажет.

Зазвонил телефон, Ник собрался сбросить вызов, но взглянул на экран: Реут.

— Тимур Аркадьевич? — крикнул он, перекрывая шум толпы. — Спасибо, что помогли!

— Где ты сейчас?

— На Манежке, мы с ребятами…

— Слушай, это очень важно! — закричал Реут. — Я ошибся! Хозяев нет, есть сущность, порожденная самими же людьми, бог войны и смуты. Главный держал тварь в узде, но теперь она вырвалась из-под контроля, я не смог ее остановить. Она хочет тебя, Никита! Уезжай оттуда. Спрячься где-нибудь. Это может быть опасно!

Но слова Реута падали в бесплодную почву, казались мелкими и ненужными. Какая тварь? Где? Ник взглянул на затянутое тучами небо и улыбнулся:

— Не волнуйтесь, Тимур Аркадьевич, у меня все хорошо.

— Никита. Слушай. Не позволяй ему завладеть собой. Он не может существовать сам по себе, ему нужны наши чувства, наша кровь, — продолжал разоряться Реут. — Тварь на свободе, и мы должны ее остановить. Если этого не будет, прольется кровь, много крови…

Наверное, Реут пытался придать своим словам значимость, напугать, убедить, но Нику не было страшно. Он чувствовал любовь, накатывающую волнами, он сам был — любовь, он нес свою любовь на сцену, чтобы поделиться с людьми. Никогда еще Ник не был таким счастливым, окрыленным.

— У меня все хорошо, — сказал он в трубку. — Извините, меня зовут. — Сунул телефон в карман и зашагал к сцене.

Люди, собравшиеся на митинг, расступались перед ним, как море перед Моисеем.

* * *

Крест вышел на митинг, потому что чувствовал — надо. Они все вышли. Он осмотрел своих друзей и остался доволен: бомберы, узкие черные джинсы, заправленные в высокие ботинки. Бритые головы. Холодно, но сразу видно, кто идет.

Крест один носил татуировку — свастику на голове. Чтобы выделяться.

Они пришли рано и стояли у импровизированной сцены. Кто собрал, зачем? Наверное, из «Щита» мудаки. Этим волю дай — они всю страну построят шеренгами и поведут в славное интернациональное будущее.

Крест сжал под курткой пистолет. Недавно добыл. Специально, чтобы убить Каверина. Этот педрила портил ему всю игру. Вылез в телик со своей смазливой рожей, всех обаял и понес пургу про мир во всем мире и любовь. Ну, может, не про это. Но ясно, что убить надо.

Главное, сначала пытался ведь по-хорошему. Письмо ему написал: не лезь, захлопнись, малахольный. Камень еще кинул с запиской. Для вразумления. И на другой день — нате! Рожа стеклом порезанная, глумливая, прямо в новостях. Любят журналюги Каверина, со всех сторон облизывают. Жиды. Или хачики. Каверин — он и тем, и тем сосет. Сразу видно.

В общем, он на сцену вылезет. Тут к гадалке не ходи — вылезет. И тогда нужно стрелять, не думая. Сразу палить.

Стрелять Крест умел, попадать тоже.

Сразу станет хорошо. Он сам поднимется на сцену, ребята помогут, мудаков из «Щита» побьют, ребят много, они — сила. Крест скажет людям, что все беды — от жидов и хачей. И пидоров тоже гнать. Люди же не слепые. Они поймут. Они пойдут и все вместе наведут порядок. Россия — для русских.

Крест улыбнулся. Его мама могла бы поклясться — так ее мальчик, ее блудный сын, забывший свой народ, поменявший фамилию на отцовскую — Иванов, не улыбался с детства. Но мама его не видела. Год назад она переехала в Израиль.

Светловолосый лбина слева повернулся. Медленно. Крест узнал спортсмена — прихвостень Каверина и его любовник. Точно. Выстрелить два раза не дадут. Спортсмен стоял совсем близко, руку протяни — дотронуться можно. Глаза у светловолосого стали совсем пустые. Узнал, что ли? Не, не мог узнать. Ни разу не видел.

Вокруг завопили. Крест отвлекся, оглянулся — на трибуну вышел Каверин. Блин, пора, совсем пора! Он достал пистолет из потайного кармана.

* * *

Стасу Кониченко доложили, что скины готовят покушение, и он был начеку. С высоты своего роста Стас разглядел группу скинов и двинулся к ним сначала присмотреться, но с каждым шагом в нем просыпалась ярость животного, оберегающего свою стаю. Разум погрузился в багряный туман. «Убей, убей, убей», — пульсировало в сердце и разносилось кровью.

Стас ходил в спортзал каждый день, занимался единоборствами. Его учили, что на расстоянии вытянутой руки даже безоружный может справиться с вооруженным. Скин направил пистолет на Стаса. Тот изобразил испуг, поднял руки на уровень воображаемой «линии угрозы». Скину нужна доля секунды, чтобы нажать на спусковой крючок… Левой рукой Стас захватил пистолет и вывернул вцепившемуся в оружие противнику запястье: теперь ствол смотрел скину в живот. Хрустнул в скобе сломанный палец. Стас отобрал пистолет и рукояткой со всей силы ударил гада в кадык. Скин упал. Стас отпустил труп и с ужасом, будто только очнувшись, уставился на свои руки.

Он убил человека! Не соображая, что делает, убил человека!

Скины, кажется, поняли, что случилось. Стас попятился, выставив ладони перед собой. Нет, нет, он не хотел! Какой бы пакостью ни был покойный — Стас не хотел его убивать! Господи, да они же сейчас растерзают его, ни сила не поможет, ни спорт.

Стас в ужасе посмотрел на сцену. Там Ник. Вот же он, вот!

— Друзья! — сказал в микрофон Ник.

Толпа замерла — он приковал все взоры. Волна горячего обожания захлестнула площадь. Раскаявшись, отступили скины. Конь, работая локтями, отодвинулся назад, затерялся среди других, вздохнул с облегчением. Сейчас Ник что-нибудь такое скажет, что все сразу поймут: вот он — достойный вождь.

* * *

Все получилось правильно. Друг Ника сделал то, что нужно. Я ему больше не помогаю. Пусть идет. Я буду рядом со своим человеком. Много еды. Прямо здесь — много еды. Прямо сейчас.

Сейчас!

Я падаю на своего человека.

Он — это я.

* * *

Нику показалось — на одну секунду, — что он может выбирать. Сейчас, стоя перед толпой, ощущая ее жажду — может. Уйти или остаться. Принять свою судьбу или бежать от нее. Сохранить человеческое или…

Любовь или вечное одиночество? Мечты или серость будней? Радость или…

Сверху, с самого неба, обрушился шквал — тепло, обожание, радость, — невидимые токи заструились по позвоночнику.

Толпа. Мягкие руки. Чей-то голос еле слышный: «Ты хочешь, чтобы тебя любили. Но тебя никто не любит. Родители относятся как к вложению капитала. Девушки — потребительски. А ты так хочешь любви. И вот тебе говорят: „Есть Бог, Он любит тебя“. Каждую ночь ты засыпаешь со словами молитвы: „Пожалуйста, будь, пожалуйста“. И вас таких — мириады, во всех странах, во все века. И однажды Он появляется. Чтобы любить тебя. Чтобы ты любил Его».

Кажется, это говорил Артур. Или не Артур, или Ник где-то прочитал? Или он просто знал это?

Маятник завис в низшей точке. Куда качнется — вправо или влево?

Смотрит толпа. И опускаются на плечи теплые дружеские руки. Люби меня, будь мной.

Ника будто подняло на волне над толпой. Он вобрал ее в себя. Он выбрал. И нужные слова пришли сами.

— Друзья! — сказал Ник в микрофон. — Здравствуйте, граждане великой страны. Меня зовут Никита Викторович Каверин, я основатель организации «Щит». Оглянитесь: наша страна умирает. Воры и убийцы, засевшие в правительстве, выкачали из нее силы, распродали народное богатство, превратили нашу Родину в нефтяную бочку. Они поставили Россию на колени и думали, что она не встанет. Они куплены загнивающим Западом, они — хозяева домов в Калифорнии и Швейцарии. Их не волнует безработица. Их нужно судить. Сегодня я призываю вас, друзья, выйти на улицы родных городов и поддержать великое дело Революции! С оружием в руках мы отстоим нашу Родину! Воров — под суд! Олигархов — на лесоповал! Вернуть народу недра! Это правительство бросило подыхать в нищете наших пенсионеров!

Ник зажмурился и передал в толпу, каждому в голову, картинку — пусть думают, что его речь вызывает эти ассоциации: дом престарелых, нищие у входов в метро, черные машины с мигалками мчатся по пустому Кутузовскому, блестят часы на руке президента, скачет на коне полуголый премьер в ковбойской шляпе, хрусталем сверкают люстры… Покалеченные тела выносят из метро.

— Это правительство вскормило ненависть и братоубийство. Это правительство — (знакомые всей стране лица на экране) — вырастило поколение пьяниц и наркоманов.

Блюющие выпускницы в белых бантиках. Скины, вскидывающие руки в приветствии. Футбольное фанатьё, громящее витрины магазинов.

— Все молодежные банды действуют с благословения этого правительства. Главари самых известных группировок — сотрудники ФСБ. Сколько можно еще издеваться над нами? У нас было всё!

Юрий Алексеевич Гагарин улыбается ослепительно. Маршируют комсомолки. Танцуют фигуристы на льду. Молодые ученые у ЭВМ. Олимпийский Мишка. Солдаты Великой Отечественной…

— У нас ничего не осталось.

Слезящиеся глаза ветеранов. Кривляющийся на сцене певец-гомосексуалист. Грязная, отвратительная драка. Проститутки у трассы.

— Но мы встали с колен! — Голос Ника взвился, Ник выкрикивал чужие, подсказанные сверху слова. — Мы не дали себя оболванить! Мы умеем думать! Мы соскочим с нефтяной иглы, мы вернем былое величие! Мы отдадим народу недра, землю и крупные предприятия! Мы откажемся от сырьевой экономики! Мы перейдем от продажи к производству! Каждому — по рабочему месту! Доступная энергия, достойный уровень жизни, достойная пенсия! Все равны в правах и обязанностях, все и каждый должны трудиться на благо общества! Воруешь — сиди в тюрьме! Вперед, друзья! Вперед, граждане! Смелее выходите на улицы! Мы — вместе! Мы победим преступный строй!

Сейчас Ник не надеялся, даже не верил — знал, что все у него получится.

* * *

Тимур Аркадьевич приехал в опустевший, осиротевший «Фатум». Эгрегор покинул Главного и переметнулся к Нику. Больше у «Фатума» нет власти. Осталась бюрократическая махина, бесполезная, если только Каверин не заставит ее работать на благо нового режима, замешанного на крови. Но он вряд ли это сделает — нет больше Никиты Каверина, есть одержимый, пуповиной идеи связанный с миллионами одержимых. Он даже не их мозг — ганглий, передающий сигналы эгрегора, глупого и кровожадного.

Миллионы зомби восстанут. Выйдут из своих домов под багряное небо, вспоротое лучами прожекторов. Людям нужен хозяин. И они создали себе его. Они отдают свои жизни. Они тысячами будут бросаться на амбразуры, повинуясь смутно осознанному импульсу. Ради идеи. Ради пожирающего их бога войны.

В приемной никого не было. Охрана внизу — и та разбежалась.

Тимур Аркадьевич сел за стол. Как же так? Неужели он проиграл? Ник принял эту тварь, безмозглую и прожорливую, по словам Главного, мир его праху.

Дверь отворилась. Тимур Аркадьевич ожидал увидеть кого угодно, да хоть мародера, но вошла Маша. Девочка, помогавшая инициировать Ника, игравшая перед ним дурочку после изолята. Такая же виновница происходящего, как и Тимур Аркадьевич.

— Здравствуй, Мария. Зачем ты пришла?

Она обогнула стол и встала на колени — плавным, лишенным пафоса движением. Прижалась лицом к его ногам. Маша надела парик, и темные, чересчур блестящие волосы касались туфель Тимура Аркадьевича.

— Я хотела сказать… — Голос ее звучал глухо. — Я хотела сказать, зачем помогала вам. Зачем все это… Тимур Аркадьевич. Я вас люблю. Я вас всегда любила.

Против своей воли он улыбнулся. Посмотрел за окно. По ржавому ночному небу Москвы плыли корабли. Поднимались и опадали черные паруса. Хлопали на ветру… Тимур Аркадьевич моргнул. Нет, не паруса, не корабли. Раскинув призрачные крылья, над Москвой парил бог войны. Тимур Аркадьевич уже видел это в тысяча девятьсот пятом, и жена, Ольга, тогда видела, но не поняла предзнаменования.

Тысяча девятьсот пятый, утро перед Кровавым воскресеньем.

Над городом стягивалась багряная дымка, напоминая одновременно туман и чад пожарища. Рассекая клубящуюся муть, плыл корабль. Сам корпус за крышами домов разглядеть было невозможно, виднелся лишь парус — прозрачный, с красноватыми прожилками. Разворачивался, разворачивался, закрывая небо, облака, бросая на простыню снега огромную тень. Появился второй парус. Кривые коричневые мачты, на них вместо флагов — черные крючья. А потом появился киль…

Реут перевел взгляд на Машу.

Девушка вскинула голову. Она улыбалась, но слезы текли по ее щекам.

— Теперь вы ведь можете просто быть человеком, да? Теперь — можете?

Тимур Аркадьевич не мог ей ответить.

А Маша ждала. Ждала, что скажет ее хозяин.