Я вижу пустыню. Я хорошо знаю это место, как и прошлое. Я часто там. Мне там вкусно. Там много стреляют, это приятно.
— Ишь ты, — поразилась старуха. — Ну, вам ли воров бояться! Слыхали мы, как вы с ворами управляетесь, соседка ваша рассказывала. А ведь это Катькин пацан накаркал, глаза его бесстыжие!
— Что накаркал, Вера Гавриловна?
— …беспорядки на Кипре, — говорит радио.
— Да вот, что вы меня за вора-то приняли. Ведь что вышло-то, — говорила она, успевая в то же время ловко передвигать мебель, беспощадно искореняя малейший намек на пыль. — Приехала ко мне вчера племянница. Она в Черемушках живет, сынишка у ней, а мужа нету. У вас, у молодых, нынче мода такая — без мужиков рожать, от одной сырости.
— Я не рожал, — серьезно сказал Илларион, — честное слово, ни разу.
Там я тоже часто. Я часто много где. Радио называет места. Я поглядываю туда. Я вижу то, что радио говорит. Индия. Пакистан. Иран. Корея. Еще Корея, другая, и много китайцев. Китай я люблю. Они злятся друг на друга. Я присматриваюсь. Они хотят взорвать большую бомбу. Я помню большую бомбу в Японии. Было очень вкусно. Было много силы. Был хороший человек, не мой — старик не пускал, — но хороший. Хотел его себе, но не смог. Здесь. В России. В Москве. С усами. До сих пор вспоминаю — вкусный. Был бы мой, со мной, жил бы долго, как старик. Но старик меня держал и мало кормил.
— Ну и зря, — без всякой логики сказала вдруг Вера Гавриловна. — Такой мужик пропадает! Эх, будь я помоложе!
Грустно. Я грущу, я становлюсь меньше. Немного подкрепляюсь. Еще немного. Когда мой человек будет готов, будет много вкусной еды. Это я знаю. Я радуюсь снова.
— Вы и сейчас очень даже ничего, — сказал Илларион. — Так бы и откусил кусочек.
— …президент России отправил правительство в отставку, — удивляется радио.
— Вы вон лучше яичницу свою кусайте, — посоветовала старуха, — а то совсем простынет. Стара я уже с молодыми забавляться — не ровен час, рассыплюсь. Да я и в молодости не больно-то любила, чтобы кусались — очень я щекотки боюсь.
Она постояла немного, видимо, что-то такое припомнив, спохватилась, махнула в сторону Иллариона тряпкой и продолжала прерванный рассказ.
Глупое радио. Я знаю. Я вижу. Президент — маленький, невкусный. Пожевать и выплюнуть. От любви падаю вниз, в машину, обнимаю со всех сторон своего человека.
— В общем, оставила она мне постреленка этого, Вовку, значит, своего, а сама куда-то ускакала — известно, дело молодое. Вот он меня, паршивец, и спрашивает: ты, говорит, баба, где работаешь? Известно где, говорю, по квартирам хожу, прибираться помогаю, кому недосуг. А, говорит, бабуля, так ты домушница! Илларион расхохотался.
— У вас редкая фамилия. Звонкая такая. Слышно на всю лестницу, когда начальство вас к себе зовет. И к тому же очень вкусная! — ответила незнакомка и рассмеялась. — У нас в отделе все мятный чай пьют и все время вас вспоминают. Так что вы у нас знаменитость!
— Стихийный митинг на Манежной площади набирает силу, — говорит радио специально для моего человека. — Тысячи людей вышли на улицы Москвы. Несмотря на объявленное чрезвычайное положение, войска не предпринимают никаких действий.
— Вера Гавриловна, — воскликнул он, — вы-то откуда знаете, кто такие домушники?
— Жаль, что я не у вас в отделе! — сказал господин Пепперминт, зардевшись. — Тогда, по крайней мере, я бы знал, как вас зовут. Может быть, у вас тоже вкусная фамилия!
— Нет, мне до вас далеко… господин Мятник! — снова рассмеялась незнакомка и поспешила на работу.
Мой человек слушает. Я его глажу со всех сторон. Я с ним делюсь. Совсем делюсь. Будет сильный. Будет смелый. Самый-самый. Будет моим, будет мной, я буду в нем, буду с ним. Я рядышком, мой человек.
— А как же, — с достоинством отвечала пожилая женщина, — я детективы очень даже уважаю, да и телевизор смотрю опять же. Да что телевизор! — воскликнула она, воодушевившись. — Ты посмотри, милок, что кругом-то творится! Я уж про воров, про домушников этих, да про хулиганов всяких и не говорю. Люди ведь пропадают, и ни следа от них, ни весточки!
Господин Пепперминт остался стоять на поребрике. Он смотрел вслед прекрасной незнакомке, и на лице его играла счастливая улыбка.
— Все-то вы ужасы рассказываете. Вера Гавриловна, — не меняя легкого тона, отмахнулся Илларион. — Что там ваши подружки опять выдумали?
Он чувствует. Он говорит:
«Какой у нее чудесный голос! — думал господин Пепперминт. — А улыбка? Легкая! Ироничная! Нет, будь что будет, а третьего августа полезу на крышу! И тогда…»
— Зря вы так, — поджала губы домработница. — Позавчера из новых домов один пропал… да что я говорю — один, с дочкой он вышел погулять, три годика девочке, так оба и пропали.
— При всем уважении к Тимуру Аркадьевичу, Артем Борисович, мне нужно на Манежную площадь. Понимаете? Я хорошо себя чувствую, я великолепно себя чувствую. Артем Борисович, там мои люди. Там сейчас мои студенты из «Щита». Я должен быть с ними.
Глава седьмая
— Что значит — пропали? — спросил Илларион, не донеся до рта вилку с куском яичницы.
Я чуть-чуть помогаю. Еще помогаю. Ну, послушай моего человека! Этот, который Борзов, тоже почти мой. Только не совсем мой. Он кормит другого, другой ему помогает, но сейчас другой знает — мой человек и его не оставит без пищи. Никого не оставит. Будет много войны, много смерти, много нового, вкусного! И надежды — и третий другой это знает. Мы все знаем. И мне разрешают. И я еще ближе к своему человеку.
Полнолунная пятница
— Вот и пропали, — сказала старуха. — Да убили их, конечно, только найти не могут, вот и говорят — пропали, мол. Давеча милиция приезжала — не видали? Опять душегуб какой-то в городе завелся. То там слышишь, то тут: пропал человек, как и не было. До сих пор все эти пропадали, которые не нашей национальности.
Ему нужно туда, к людям. Там мы сможем быть вместе. Там мой человек примет меня.
Теперь господин Пепперминт не мог дождаться, когда же наступит полнолунная пятница! Сначала он считал недели. Каждое воскресенье он извлекал из ящика письменного стола линейку и красный карандаш, подходил к настенному календарю и торжественно вычеркивал прошедшую неделю.
Когда настала последняя неделя, господин Пепперминт начал считать дни. Каждый вечер он ставил в календаре большой крест, отмечая прошедший день.
— Кавказцы, что ли?
— Хорошо, — говорит Борзов. — Как скажете, Никита Викторович. Поехали в центр.
Когда же пришла долгожданная пятница, господин Пепперминт принялся отсчитывать часы, а потом и минуты.
— Да какие кавказцы! Евреи, вот кто. А этот, который по соседству, тот русский. Военный в отставке, вот вроде вас. Жена у него, правда, еврейских кровей, так ведь ее не тронули. Убивается, бедная. Шутка ли — в одночасье и мужа, и дочку потерять! Сынок, правда, при ней остался, семь годиков ему, в школу идти пора. Вот горе-то!
Я смотрю на Москву.
Уже с вечера они с Субастиком перебазировались на чердак. Позже идти было рискованно: госпожа Брюкман могла что-нибудь заподозрить, заметив, что ее постояльцы куда-то отправились на ночь глядя.
— Постойте, Вера Гавриловна, — взмолился Илларион. — Вы что же, знакомы с ними?
* * *
И вот часы на башне пробили три раза. Без четверти двенадцать.
— Знакома не знакома, а видеть приходилось. То в магазине столкнешься, то в сквере, у фонтанчика, где вы зарядку делаете, — они там любили с детишками гулять. Теперь-то уж не погуляют…
Господин Пепперминт встал на приготовленный заранее чемодан, который Субастик обнаружил на чердаке, открыл слуховое окно и подтянулся. Субастик осторожно подталкивал его снизу.
Ник заставил Борзова послушаться — это оказалось легко, будто некто помог Нику. Он замечательно себя чувствовал, и только потребность быть в гуще событий не давала расслабиться и насладиться притоком сил.
— Хорошо, что ты у меня не такой пухлый, как наша Брюкман, а то бы точно застрял! — прошептал Субастик.
— А милиция что?
Господин Пепперминт кое-как справился с первым этапом и теперь сидел на окошке, выставив непослушные ноги на крышу.
Мысли пульсировали — отчетливые, рваные, кровожадные. Связаться со «Щитом». Собрать своих людей. Выйти к ним и подтолкнуть — как только что подтолкнул в правильную сторону Борзова.
— Давай дальше! — тихо скомандовал Субастик. — Не бойся!
— А что милиция? Приехали с собакой, протокол составили, собака нюхала-нюхала чего-то, да надоело ей, видно, за кошкой побежала, насилу оттащили. Известное дело, чего она вынюхает, собака-то, когда уж сутки прошли. Не лес ведь кругом — Москва.
Господин Пепперминт осторожно опустился на четвереньки, продвинулся на метр вперед и сделал остановку, чтобы подождать Субастика.
Пора брать власть в свои руки. Убить предателей, окунуть руки по локоть в кровь.
— Так! Еще чуть-чуть, и мы у цели! — подбодрил его Субастик, который чувствовал себя на крыше как рыба в воде.
За окном шумел сосновый лес, потревоженный внезапно налетевшим ветром. Небо опять начинало стремительно темнеть, удушливая влажная жара становилась просто невыносимой. Сидевший за широким столом полированного дуба человек, раздраженно вертя головой, ослабил тугой узел неброского, но очень дорогого галстука и расстегнул верхнюю пуговку своей белоснежной цивильной рубашки, недовольно покосившись на кондиционер, который эти олухи из АХЧ не могли исправить уже третий день.
В одну секунду он вскарабкался на самый верх и принялся прогуливаться по коньку, с любопытством разглядывая редких ночных прохожих.
Ник позвонил Стасу, и тот сказал, что уже все организовал, что люди идут к Манежной. Вчерашняя бойня не смутила их и не остановила, каждый горел жаждой мщения, и Нику это нравилось. Он велел Коню организовать выступление: нужны сцена, охрана, громкоговоритель. Ник знал, что так надо, ему нашептывала его собственная судьба.
Господин Пепперминт тем временем добрался до трубы. Тут он снова остановился, крепко обхватил трубу обеими руками и зажмурился.
— Чертово пекло, — пробормотал он, глядя в окно, за которым уже упали первые капли надвигающейся грозы.
Обеспокоенный Борзов повернулся к нему:
— Пап, хватит обниматься с этой трубой! — поторопил его Субастик, который теперь оседлал крышу, чтобы удобнее было руководить процессом. — Она тебе луну загораживает! Поднимайся сюда! Сейчас пробьет полночь!
Господин Пепперминт открыл глаза и посмотрел вниз. Все закружилось, завертелось — машины, припаркованные внизу, дома, деревья и луна. Субастик, почувствовав неладное, протянул ему руку.
— Никита Викторович, нужно связаться с Тимуром Аркадьевичем.
Снаружи не было ничего интересного — просто, когда он не смотрел туда, взгляд его, как магнитом, притягивало к молчащему телефону. Пока телефон молчал, он был подобен дремлющей под тонким слоем песка противопехотной мине. Когда он зазвонит, это может быть равносильно взрыву — прямо здесь, на столе, под носом. Результаты, по крайней мере, будут те же, разве что стол не пострадает.
— Держись! — крикнул он и помог господину Пепперминту выбраться из-за трубы. — Садись скорей на конек!
Не успел господин Пепперминт кое-как угнездиться рядом с Субастиком и перевести дух, как раздался бой часов.
Телефонов, строго говоря, было три, но взорваться мог любой из них или все сразу — тут уж как получится, да это и не имело ровным счетом никакого значения.
Это еще зачем? Реут — в прошлом, добровольный помощник, пивший из того же источника. Реут не хотел государственного переворота, все пел о людях и человеческом. Ник сейчас мог только смеяться над высокодуховным бредом Тимура Аркадьевича.
— Раз, два, три, четыре… — начал считать вслух удары Субастик.
— Вот срань, — громко сказал человек за столом.
— Не тяни, а то все пропустим! — заволновался господин Пепперминт. — Слово… Скажи заветное слово!
Смута, война, конец цивилизации — нет другого способа встряхнуть этот мир.
Но Субастик продолжал невозмутимо считать:
В самом деле, какой смысл иметь в своем распоряжении целую армию преданных тебе людей, если все они — бездари и тупицы, умеющие только набивать свои карманы за его широкой спиной и не способные выполнить самое элементарное поручение! Казалось бы, чего проще — перехватить курьера, забрать посылку и заставить засранца замолчать. Так нет же! И здесь обгадились, проворонили, упустили. Замочить-то они его замочили, да что толку? Посылку он где-то сбыл или потерял, а может, спрятал. Сиди теперь, гадай на кофейной гуще, вздрагивай от каждого телефонного звонка… Дошла посылка до адресата или не дошла? Любит — не любит… тьфу ты, дерьмо!
— …семь, восемь…
— Нет. — Ник заглянул Борзову в глаза. — Не нужно. Ничего не нужно. У вас есть вооруженные люди? Мне понадобится охрана, я собираюсь выйти к людям.
— Атоббус! Скажи — Атоббус! — не выдержал господин Пепперминт, решив, что Субастик все перезабыл. — Атоббус! — кричал он уже во весь голос. От волнения он даже вскочил и принялся трясти Субастика за плечи.
Потревоженный его возгласом холуй в гражданском бесшумно приоткрыл дверь и так же бесшумно просунул в кабинет свое холеное розовое лицо.
Борзов медленно кивнул и занялся делом: надо было организовать безопасность Каверина.
— Прекрати! Ты же все так испортишь! — легонько оттолкнул его Субастик.
«Бом», — пробили в последний раз часы на башне и затихли.
— Вы звали, товарищ генерал?
* * *
— Ну вот! Зря старались! — с отчаянием в голосе воскликнул господин Пепперминт. Что же нам теперь делать? Когда еще полнолуние придется на пятницу? Все прошляпили…
Субастик залился звонким смехом.
— Нет… да! Когда кондиционер почините?
Мама ушла куда-то, и Лешка сразу рванул смотреть, как оно, когда историю делают. Он бы, может, и не пошел — очень уж на выхах Ник орал и все такое, да и стремно, вчера было еще ничего, а сегодня такие толпы, вдруг затопчут. Но позвонил друг Вадька и рассказал, что «Щит» собирает людей в центре. Типа сказать правительству, что все не правы, потому что вчера много людей погибло. А сегодня такого не будет — войска на стороне Каверина (тут Лешка удивился и возгордился), и вообще это мирное шествие.
Было страшно и щекотно в животе.
Мальчишки на метро доехали до Тверской, вышли и двинули вниз, к Кремлю. Туда же текла людская река. Лешка первый раз в жизни видел такое. Страх исчез, осталась чистая радость, радость принадлежности, общности. Будто кто-то большой и теплый смотрел сверху на людей, обещая помочь и защитить. Слева и справа выкрикивали лозунги, полицейские никого не лупили. Лешке дела не было до политики. Он закрыл лицо шарфом — видел по телику, что так надо делать, — и натянул шапку по самый нос.
— Ждем техников из Москвы. Должны прибыть с минуты на минуту. Разрешите идти?
Какая-то тетка заметила мальчишек, напустилась на них:
— Вы что тут делаете?! Родители знают?! Ну-ка идите домой!
— Идите…
В Чечню бы тебя, подумал он, под пули. Ты бы жирок-то быстро порастряс. Камуфляж, небось, и не примерял ни разу… товарищ майор, мать твою так и разэдак, раздолбай…
Лешка рванул от тетки, юркнул между другими митингующими и потерял Вадьку из вида. Заозирался, но друг будто сквозь землю провалился. Лешка пытался ему позвонить, но связи не было. Тут же захотелось на все плюнуть и быстро смотаться, закрыться в комнате, залезть под одеяло и носа не высовывать. А Вадьке потом сказать, что у Кремля был и все видел. Тем более Вадька наверняка сам уже домой смылся.
— И что тут смешного?! — возмутился господин Пепперминт. — Почему ты не сказал «Атоббус»?!
Он с силой провел ладонью от лба к подбородку, искажая свое вечно недовольное лицо с маленькими, неопределенного цвета глазами и крючковатым острым носом. Ожидание было хуже всего. Как настоящий военный, он предпочел бы открытый бой, кровавую схватку без правил, но его соперник все тянул, выжидал чего-то, хотя, судя по всему, имел на руках все козыри. Или все-таки не имел? Что-то он притих — после такой-то активности! Ведь вздохнуть же не давал. Ни вздохнуть, ни это самое…
Но пристальный взгляд отовсюду стал сильней и теплей, и Лешка понял: он не один. Вокруг, вместе с ним — правильные люди, они идут в ту же сторону. И вообще, все будет хорошо. Поэтому Лешка не повернул обратно и не кинулся к метро, а продолжил путь.
— Потому что ты сам сказал «Атоббус», причем три раза! Результат налицо… То есть на лице! — хихикнул Суббастик, с трудом справляясь с очередным приступом смеха.
Возможно, конечно, что этот его капитан, так ловко обставивший всех этих доморощенных киллеров, навербованных Северцевым, все-таки не успел передать дискету своему хозяину. Тогда где она, черт бы ее побрал? Не под куст же он ее бросил, в самом-то деле. Если бросил, то это еще полбеды. Найти ее тогда могут разве что случайно, и будет это, конечно, совершенно случайный человек, который вряд ли сможет взломать защиту, не зная пароля. Но. Вот именно — но!
Чем ближе к Кремлю, тем теснее становилось в толпе, Лешку толкали, и оказалось, что взрослые все-таки намного выше и тяжелей, чем он привык думать.
Слишком много неизвестных. Чересчур многое оставлено на волю случая, а это — верная дорога не в тюрьму даже, а гораздо дальше. Поэтому исходить надо из того, что дискета попала по назначению, и действовать соответственно… Где этот Северцев, мать его?..
— Что ты хочешь этим сказать? — сердито спросил господин Пепперминт. — И прекрати смеяться! Мне не до шуток!
Лешка терпел. Подумаешь, получил локтем под ребра. Не велика беда. Зато он делает то, что хочет. А не то, что мама сказала. Взрослые в большинстве своем ничего не делают, а он не боится. В общем, молодец. Где-то там, в самой гуще, должен быть Ник, он в политике сечет и этим занимается. Он тоже молодец.
Северцев, Северцев… Что-то заноситься стал в последнее время наш товарищ полковник. Силу почувствовал, властью запахло, о которой раньше и мечтать не мог, деньжата в кармане зашевелились. Слышно, хозяином стал себя величать, и идиоты эти его, у которых руки из задницы растут, а мозгов сроду не было, — те его так и называют: хозяин. Ну-ну. Все, однако, под богом ходим. Вот разберемся с этим делом — я тебе покажу, кто здесь хозяин, вонючка ты штабная.
Мысли были примитивные. Лешка тряхнул головой, чтобы сосредоточиться, и окунулся в звенящую от напряжения пустоту. Похоже, вокруг почувствовали то же самое, по крайней мере толпа вздохнула слаженно, как один человек. Выдохнула. И побежала.
— Подать сюда зеркало! — изрек вдруг Субастик.
— Майор! — крикнул он. В дверях снова бесшумно возник давешний холуй.
— Организуйте-ка мне кофе, майор, — сказал он, и холуй исчез, а через несколько минут возник снова, поставив перед ним подносик с дымящейся чашкой.
Лешка не видел, что там происходит, позади, откуда напирают и напирают люди. Не знал, что отдельный полк полиции остался на стороне властей и то ли с перепугу, то ли по злому умыслу ударил по людям водометами. В спину.
— Что значит — подать? И зачем тебе зеркало? Что за причуды?! — удивился господин Пепперминт и в ту же минуту почувствовал, что правый карман брюк как-то оттянулся.
Генерал сидел, маленькими глоточками прихлебывая кофе и разглядывая уныло мокнущие за окном сосны. В отдалении, полускрытый сосновыми стволами, смутно серел бетонный забор, окружавший дачу с трех сторон и на три метра вдававшийся в реку. Дождь разошелся не на шутку, сверкнула молния, а через несколько минут раздался приглушенный удар грома.
Толпа хлынула вперед. Сначала Лешку сплющило, потом приподняло и потащило вперед. Запрокинув голову, он мог видеть темнеющее зимнее небо, зажегшиеся фонари. Ноги почти не касались земли, в грудь давили, шарф за что-то зацепился и чуть не удушил его.
И тут зазвенел телефон.
Господин Пепперминт сунул руку в карман и вытащил оттуда маленькое зеркальце.
Рука дрогнула, и горячий кофе выплеснулся на рубашку.
Отпустило. Лешка не удержался и упал на асфальт, под ноги новой волне бегущих.
Он не успел зажмуриться или закричать. В последний миг перед всепоглощающей темнотой Лешка увидел, что тысячей глаз на него смотрит старший брат. Ник.
— А, ч-черт! — в сердцах воскликнул генерал и, поставив чашку на стол, взял трубку. — Слушаю. А, Северцев, легок на помине. Докладывай. Посылку нашли?
— Ничего не понимаю… — пробормотал он, с удивлением разглядывая неожиданную находку. — А зачем тебе понадобилось зеркало? — спросил он, протягивая Субастику загадочно обнаружившийся предмет.
* * *
— Никак нет, товарищ генерал.
— Мне оно ни к чему, — хихикнув, ответил Субастик. — А вот тебе… Погляди-ка…
Не все любят моего человека. Остальные любят, хоть не знают. Ждут его. Пойдут за нами. Я пойду с моим человеком, в моем человеке, он пойдет во мне. А этот — не любит.
— Хреново, полковник. Что думаешь делать? Учти, на этой дискетке не только про меня, там и про тебя много интересного, да и еще мало ли про кого. Суд у нас, конечно, гуманный, но до него ведь еще дожить надо.
— Да что я, себя не видел, что ли? — отмахнулся господин Пепперминт. — И что там разглядишь в такой темноте?
Я его вижу. Он не на меня работает, на другого. На которого работал тот, с тонкими усами, который был давно, он уже умер. С пушистыми усами — работал на меня и на другого другого, а с маленькими — больше на того. Первого другого.
— Я в курсе, товарищ генерал. А что делать… Виноват, товарищ генерал, звонят по другому телефону — возможно, мои люди что-нибудь нашли. Разрешите ответить?
— Валяй, я подожду.
Они мной не управляли, не были хозяевами. И жили мало, и могли мало. Хотя того, с маленькими усиками, другой вел, дал ему силу.
— А я хочу, чтобы ты посмотрелся в зеркало! — настаивал на своем Субастик.
В разговоре возникла пауза, во время которой генерал с невольным интересом прислушивался к тому, как его референт жестким, хозяйским тоном разговаривает с кем-то по другому телефону. Наконец Северцев снова взял трубку.
Сам путаюсь. Злюсь. Ну их. Подкрепляюсь, снова радуюсь, снова смотрю.
— Есть новости, товарищ генерал.
— Ну ладно, раз ты так просишь, — нехотя согласился господин Пепперминт. — Батюшки мои! — закричал он, увидев свое отражение. — На кого я похож?! Откуда взялись эти синие веснушки?
— Докладывай.
Другой сейчас злится. Он хотел всё себе. Его совсем мало кормят, он стал мелкий. Пакостный, мелкий, голодный. Здесь его всегда мало кормили, недавно чуть-чуть перепало, вот он поднялся. И хочет драться. Ему не нужен мой человек, моего человека ему не получить.
— Мои люди думают, что нашли машину курьера.
— Оттуда, папа! Ты же сказал «Атоббус», вот и получил подарок! — безмятежно ответил Субастик.
Ему нужно своего вперед.
— Что значит — «думают»? Нашли или не нашли?
Свой у него невкусный. Я таких видел. Одержимый. Может накормить, но мало и плохо.
— Н-да, видок хоть куда! — вздохнул господин Пепперминт, продолжая разглядывать себя в зеркальце. — Хотя, если вдуматься, не все так плохо. Раз у нас с тобой есть веснушки, то мы теперь сможем загадывать разные желания. Значит, не зря мы все-таки ползали на эту треклятую крышу!
Отгоняю другого. Пусть идет куда-нибудь. Захиреет, но не сдохнет — он старый. Как я или старше. Люди никогда не любили остальных людей. Белые не любили черных. Наоборот — тоже. Потом все не любили евреев. Теперь евреи не любят палестинцев. Так что он будет дальше.
— В трех с половиной километрах от дачи интересующего нас лица есть болото. Дорога там проходит по насыпи, склон и края насыпи заросли кустарником…
И тут он вспомнил о том, что ведь еще предстоит обратный путь, и содрогнулся. Однако через секунду лицо его озарилось счастливой улыбкой.
А тут буду я. Долго буду я. Со своим человеком.
— Постой, что ты мне тут клуб путешественников разводишь? Ты Северцев или Сенкевич? Докладывай толком: где машина?
Я на другого выгибаюсь. Я на него расту, чтобы отогнать.
— Ну какой же я недотепа! — воскликнул господин Пепперминт, стукнув себя по лбу. — Хочу, чтобы мы с Субастиком оказались в нашей комнате! — громко сказал он и на всякий случай зажмурился.
— Похоже, что в болоте. В одном месте кусты на насыпи изломаны, словно что-то тяжелое прокатили по направлению к болоту. Обнаружены также следы протекторов. Они совпадают с теми, что остались на месте… ну, в общем, там, где курьера остановили в первый раз.
А потом я понимаю. Я знаю. Я сделаю. Я нахожу его человека. Он лысый. У него на голове гнутый крест нарисован — не смоешь. Не помню слово, как так рисуют. Осматриваюсь. Ага. Вот друг моего человека. Я помогу. Я почти совсем вырос. Я мягко беру друга моего человека. Пусть сделает, как я хочу.
— Это менты твои, что ли?
Досчитав до пяти, он открыл глаза. Ничего не изменилось. Все та же крыша, все та же полная луна…
— Так точно. Удалось нащупать что-то твердое на глубине около метра. По размерам вроде бы похоже на задний борт автомобиля.
* * *
— Что думаешь предпринять?
Все дороги в центре были перекрыты, но у Ника даже не проверили документы. Лупая пустыми глазами, офицеры и спецназовцы отдавали Нику честь. Радио продолжало лопотать про правительство, чрезвычайное положение, про невмешательство войск… Ник попросил убавить звук.
— Я хотел посоветоваться, товарищ генерал. Извлекать машину из болота в непосредственной близости от дачного поселка опасно: можно привлечь внимание объекта, да и помимо него в этом поселке кто только не живет.
— Хочу к себе домой! — повторил господин Пепперминт, но опять все осталось по-прежнему. — Ну что это такое?! — возмутился господин Пепперминт. — Мало того, что я теперь не пойми на кого похож…
Он все понимал и так, он видел судьбу, мог мять ее, лепить из пластилина реальность по вкусу, он мог стать огромным и должен был стать таким. Надрывался телефон — отчитывался Стас, домогались корреспонденты.
— А нырнуть туда как-нибудь нельзя? С аквалангом, например?
— Ты похож на меня, когда у меня были веснушки, — уточнил Субастик. — Только без водолазного костюма.
Ник прикрыл глаза — это было надежнее, чем слушать новости. Он скользнул взглядом по России и с удовольствием увидел, что не только москвичи вышли на улицы. В Новосибирске велись уличные бои, в Питере у Зимнего клубилась толпа, все большие и малые, сонные и лихорадочно-оживленные города России заполнились протестующими людьми.
— Невозможно, товарищ генерал. Там двадцать сантиметров воды, а остальное трясина, каша. И потом, во время первой остановки машину наверняка обыскали — на том месте осталась всякая мелочь, которая обычно хранится в салоне. Значит, если дискета в машине, то спрятана надежно, и найти ее можно, только разобрав автомобиль по винтику. Никакому аквалангисту с этим не справиться.
— У тебя хоть были нормальные веснушки, а мне какую-то дрянь подсунули! — обиженным голосом сказал господин Пепперминт.
Пока что у бунта не было направления. Пока что имя Каверина вспоминали нечасто.
— Да, Северцев, наколбасили твои орлы, ничего не скажешь. Значит, поступим вот как. Машина пусть лежит, где лежала. Если посылка там, то лучшего места, пожалуй, и не придумаешь. Ты говоришь, трясина там? Так, может, эта чертова машина нашими молитвами вообще до центра земли провалится… С дороги это место сильно заметно?
Но Ник настроен был это исправить.
— Вовсе не дрянь! Первосортные, отборные веснушки! — возразил Субастик.
— Никак нет, товарищ генерал. Кусты частично распрямились, так что… В общем, похоже, как будто корова там прошла или лошадь…
Кониченко уже ждал на площади, и машина Борзова должна была остановиться у сцены с минуты на минуту. Ник знал, что скажет.
— Корова… Ладно, полковник. Пусть там аккуратненько наведут порядок: кустики подправят, следы уберут… ну, не мне тебя учить, сам знаешь, что к чему.
— Почему же они не действуют? — спросил господин Пепперминт.
Зазвонил телефон, Ник собрался сбросить вызов, но взглянул на экран: Реут.
— Так точно, знаю. Товарищ генерал… а как все-таки быть… ну, вообще. Ведь гарантий, что посылка именно в машине, никаких.
— Знаю, что никаких. От вас дождешься гарантий… Пожалуй, ждать нам больше нечего. Нужно что-то радикальное, вроде…
— Очень даже действуют! Смотри: хочу, чтобы мы с папой оказались у себя дома! — произнес Субастик, и — вжик! — ночные верхолазы приземлились посреди комнаты господина Пепперминта.
— Тимур Аркадьевич? — крикнул он, перекрывая шум толпы. — Спасибо, что помогли!
— Вроде несчастного случая, — подсказал Северцев.
— Где ты сейчас?
— В несчастный случай могут просто не поверить. Ты не торопись, подумай.
— Что же это такое получается? Когда я просил, ничего не происходило, а теперь — пожалуйста! — озадачился господин Пепперминт.
— В семье у него нелады.
— На Манежке, мы с ребятами…
— Это уже лучше. Это даже очень хорошо. Ты человека нашел? Лучше будет, если делом займется кто-то со стороны.
— Все очень просто, папа! — отозвался Субастик, поднимаясь на ноги. — Раньше веснушки были у меня, и ты мог загадывать желания, а теперь наоборот. Веснушки — у тебя, значит, желания должен загадывать я. Понимаешь?
— Слушай, это очень важно! — закричал Реут. — Я ошибся! Хозяев нет, есть сущность, порожденная самими же людьми, бог войны и смуты. Главный держал тварь в узде, но теперь она вырвалась из-под контроля, я не смог ее остановить. Она хочет тебя, Никита! Уезжай оттуда. Спрячься где-нибудь. Это может быть опасно!
— Ищу, товарищ генерал. Есть тут один…
— Кто такой?
— И все, что ты ни пожелаешь, теперь будет исполняться? — ахнул господин Пепперминт.
Но слова Реута падали в бесплодную почву, казались мелкими и ненужными. Какая тварь? Где? Ник взглянул на затянутое тучами небо и улыбнулся:
— Бывший инструктор ГРУ. Профессионал высокого класса, кличка — Ас.
— Не волнуйтесь, Тимур Аркадьевич, у меня все хорошо.
— Совершенно верно, — ответил довольный Субастик и зажег свет. — Хорошо бы сейчас чего-нибудь попить!
— И что?
В эту секунду в дверь постучали.
— Никита. Слушай. Не позволяй ему завладеть собой. Он не может существовать сам по себе, ему нужны наши чувства, наша кровь, — продолжал разоряться Реут. — Тварь на свободе, и мы должны ее остановить. Если этого не будет, прольется кровь, много крови…
— Войдите! — хором отозвались полуночники.
— Упирается пока. Придется нажать.
Наверное, Реут пытался придать своим словам значимость, напугать, убедить, но Нику не было страшно. Он чувствовал любовь, накатывающую волнами, он сам был — любовь, он нес свою любовь на сцену, чтобы поделиться с людьми. Никогда еще Ник не был таким счастливым, окрыленным.
— Давай побыстрее. Времени у нас, сам понимаешь… Этот Рахлин давно на тот свет просится. Надо уважить человека.
На пороге появилась госпожа Брюкман в халате и с подносом в руках. На подносе стояли две большие кружки.
— У меня все хорошо, — сказал он в трубку. — Извините, меня зовут. — Сунул телефон в карман и зашагал к сцене.
— Разрешите приступать?
— Действуй, полковник, да поживее. Как бы он нас с тобой не опередил.
— Слышу, вы все никак не можете угомониться! — строго сказала госпожа Брюкман. — Вот принесла вам сонного чая. А то вы мне до утра спать не дадите!
Люди, собравшиеся на митинг, расступались перед ним, как море перед Моисеем.
— Есть, товарищ генерал.
— Экий ты уставной, полковник. Ну, будь здоров.
* * *
Госпожа Брюкман поставила дымящиеся кружки на стол, пожелала господину Пепперминту и Субастику спокойной ночи и вышла из комнаты.
— Здравия желаю.
Крест вышел на митинг, потому что чувствовал — надо. Они все вышли. Он осмотрел своих друзей и остался доволен: бомберы, узкие черные джинсы, заправленные в высокие ботинки. Бритые головы. Холодно, но сразу видно, кто идет.
— Сонный чай… — разочарованно протянул Субастик. — Горький, наверное…
Генерал положил трубку и некоторое время сидел, неопределенно улыбаясь. Решено… Что ж, давно пора. Это разом решит все проблемы.
Крест один носил татуировку — свастику на голове. Чтобы выделяться.
Он вспомнил о пролитом кофе и встал из-за стола, чтобы переменить рубашку.
— Как заказал, — съехидничал господин Пепперминт. — Нужно точнее формулировать свои желания, — назидательно добавил он. — Придется теперь пить эту волшебную настойку!
Они пришли рано и стояли у импровизированной сцены. Кто собрал, зачем? Наверное, из «Щита» мудаки. Этим волю дай — они всю страну построят шеренгами и поведут в славное интернациональное будущее.
На другом конце телефонного провода его референт и ближайшее доверенное лицо полковник Дмитрий Антонович Северцев отключил подсоединенный к телефонному аппарату миниатюрный диктофон и, вынув кассету, спрятал ее во внутренний карман пиджака. Товарища генерала давно пора было поставить на место. Указать ему рамки полномочий, так сказать. Убирать его пока рано, а вот слегка одернуть не помешает. Ох, как не помешает!
Северцев едва удержался, чтобы не потереть руки от удовольствия. Но праздновать было рано. Впереди предстояла большая работа.
Крест сжал под курткой пистолет. Недавно добыл. Специально, чтобы убить Каверина. Этот педрила портил ему всю игру. Вылез в телик со своей смазливой рожей, всех обаял и понес пургу про мир во всем мире и любовь. Ну, может, не про это. Но ясно, что убить надо.
— Ну уж нет! — решительно ответил Субастик. — Хочу, чтобы сонный чай превратился в клубничный сок!
Главное, сначала пытался ведь по-хорошему. Письмо ему написал: не лезь, захлопнись, малахольный. Камень еще кинул с запиской. Для вразумления. И на другой день — нате! Рожа стеклом порезанная, глумливая, прямо в новостях. Любят журналюги Каверина, со всех сторон облизывают. Жиды. Или хачики. Каверин — он и тем, и тем сосет. Сразу видно.
Господин Пепперминт заглянул в свою кружку и увидел, как зеленоватая водица тут же превратилась в нежно-розовый напиток. В ту же минуту он почувствовал, как у него отчаянно зачесался нос.
В общем, он на сцену вылезет. Тут к гадалке не ходи — вылезет. И тогда нужно стрелять, не думая. Сразу палить.
— Ой! — вырвалось у господина Пепперминта.
Стрелять Крест умел, попадать тоже.
Глава 4
— Что, больно? — встревожился Субастик.
Сразу станет хорошо. Он сам поднимется на сцену, ребята помогут, мудаков из «Щита» побьют, ребят много, они — сила. Крест скажет людям, что все беды — от жидов и хачей. И пидоров тоже гнать. Люди же не слепые. Они поймут. Они пойдут и все вместе наведут порядок. Россия — для русских.
— Да нет, просто нос вдруг зачесался! — ответил господин Пепперминт. — Все чешется и чешется… Может, я простудился? Или вирус какой-нибудь подхватил, — забеспокоился он.
Вечером в пятницу Виктор Быков решил нанести короткий визит знакомому Иллариона Забродова Матвею Исааковичу Гершковичу. Он не любил откладывать дела на потом: они имели тенденцию накапливаться, и в результате можно было упустить что-нибудь важное. Кто-нибудь из фигурантов его списка мог ускользнуть в свой вонючий Израиль или вдруг стать богатым и заметным, отгородиться от Виктора Быкова тройной колючей проволокой больших денег, милицейской охраны и личных бодигардов, стать недосягаемым. На время, подумал Быков. Все придет свое время, всему свой черед.
Крест улыбнулся. Его мама могла бы поклясться — так ее мальчик, ее блудный сын, забывший свой народ, поменявший фамилию на отцовскую — Иванов, не улыбался с детства. Но мама его не видела. Год назад она переехала в Израиль.
По телевизору показывали «Поле чудес». С экрана, как всегда, кривлялся и глумился над русскими людьми инородец — пил привезенную этими недоумками водку, закусывал ими же привезенными огурчиками, отпускал шуточки, что-то такое примерял… По случаю летнего времени передача шла в записи — народный кумир не утруждал себя работой в разгар курортного сезона. Укатил, небось, на какие-нибудь Канары…
— Это не вирус, — уверенно сказал Субастик и отхлебнул сока. — Это веснушка. Когда веснушки исчезают, всегда чувствуется. Особенно если загадывается какое-нибудь сложное желание. Превращение чая в сок, например, считается очень сложным для исполнения.
Светловолосый лбина слева повернулся. Медленно. Крест узнал спортсмена — прихвостень Каверина и его любовник. Точно. Выстрелить два раза не дадут. Спортсмен стоял совсем близко, руку протяни — дотронуться можно. Глаза у светловолосого стали совсем пустые. Узнал, что ли? Не, не мог узнать. Ни разу не видел.
Хотя вполне могло статься, что и не укатил — в его семействе вроде бы появилось прибавление. Все равно, к знакомству со знаменитостью Виктор готов не был. Пока не был. Хотя то, что эти твари размножаются, ему весьма и весьма не нравилось. Как тараканы, честное слово. Это ж подумать только: каждую минуту на свет появляется еврей! И не один, наверное…
— Поэтому мой нос так зудит? — уточнил господин Пепперминт.
Вокруг завопили. Крест отвлекся, оглянулся — на трибуну вышел Каверин. Блин, пора, совсем пора! Он достал пистолет из потайного кармана.
В ванне, на четверть наполненной водой, вяло бултыхалась рыба. На этот раз Виктор подготовился к рыбалке более тщательно — это была плотва. Хотя, если разобраться, с этим Забродовым давно пора решать. Сколько можно играть в эти игры… Руки Виктора напряглись, сжав ободранные подлокотники кресла так, что побелели костяшки пальцев.
— Да, — подтвердил Субастик. — Исполнение желаний без человеческого участия — дело трудное.
Пора было ехать, а то как бы букинист не ушел домой.
* * *
— Что значит «без человеческого участия»? Объясни толком. Я ведь должен понимать, что меня ждет…
…Он позвонил Гершковичу еще утром, отрекомендовавшись знакомым Забродова. Как он и ожидал, фамилия последнего произвела магическое воздействие. Вначале старик говорил осторожно, с интонацией, заставившей Виктора почувствовать к нему чуть ли не симпатию: этот был еще из старых, которые знали свое место и боялись собственной тени, не то что нынешние. Те чувствуют себя хозяевами, царями природы, во всем стараются подчеркнуть свое мнимое превосходство: вы, мол, все дураки, а вот мы умные. «Где вы видели еврея с лопатой?..» То-то и оно.
— Если я говорю, что хочу пить, и госпожа Брюкман приносит мне чай, то это считается легким желанием. Потому что в этом случае желание исполняет госпожа Брюкман. А вот если я желаю, чтобы чай превратился в сок, то тут волшебная веснушка работает уже без всякой помощи. Ведь человек не может сам по себе осуществить такое превращение, верно?
Стасу Кониченко доложили, что скины готовят покушение, и он был начеку. С высоты своего роста Стас разглядел группу скинов и двинулся к ним сначала присмотреться, но с каждым шагом в нем просыпалась ярость животного, оберегающего свою стаю. Разум погрузился в багряный туман. «Убей, убей, убей», — пульсировало в сердце и разносилось кровью.
Но Гершкович был не из тех. Похоже, он многое повидал и, что еще важнее, хорошо запомнил. Услышав по телефону этот шелестящий голос, Быков едва справился с искушением прикрыть трубку носовым платком и, как в добрые старые времена, произнести хриплым зловещим голосом что-нибудь вроде: «Ты готов, пархатый? Мы идем за тобой…» Время от времени он еще развлекался подобным образом, но теперь все реже. С этим вообще пора было кончать — кругом развелось столько телефонов с определителем номера, что такие шутки стали здорово напоминать русскую рулетку, тем более, что милиция смотрела на подобные вещи несколько иначе. Не стоило из-за минутного удовольствия рисковать делом своей жизни.
Или ты знаешь кого-нибудь, кто справился бы с такой задачей?
Стас ходил в спортзал каждый день, занимался единоборствами. Его учили, что на расстоянии вытянутой руки даже безоружный может справиться с вооруженным. Скин направил пистолет на Стаса. Тот изобразил испуг, поднял руки на уровень воображаемой «линии угрозы». Скину нужна доля секунды, чтобы нажать на спусковой крючок… Левой рукой Стас захватил пистолет и вывернул вцепившемуся в оружие противнику запястье: теперь ствол смотрел скину в живот. Хрустнул в скобе сломанный палец. Стас отобрал пистолет и рукояткой со всей силы ударил гада в кадык. Скин упал. Стас отпустил труп и с ужасом, будто только очнувшись, уставился на свои руки.
Поэтому он изо всех сил постарался придать своему голосу любезность.
Он убил человека! Не соображая, что делает, убил человека!
— Добрый день. Это букинистический? Мне Матвея Исааковича, пожалуйста.
— Я? Нет, конечно, — ответил господин Пепперминт.
Скины, кажется, поняли, что случилось. Стас попятился, выставив ладони перед собой. Нет, нет, он не хотел! Какой бы пакостью ни был покойный — Стас не хотел его убивать! Господи, да они же сейчас растерзают его, ни сила не поможет, ни спорт.
— Ну вот видишь… — продолжал Субастик. — Именно поэтому такое желание считается особенно трудным для исполнения и процесс исчезновения веснушки протекает столь болезненно, — с ученым видом объяснял Субастик. — Мы, субастики, подразделяем все желания на три группы: легкие, средней сложности и особо сложные. ОСЖ считаются самыми неприятными. От них, бывает, прямо жжет. Будто оса укусила.
— Гершкович у телефона. Что вам угодно? «Открутить тебе башку», — чуть не выпалил Виктор, но взял себя в руки и вежливо, изображая легкое смущение пользующегося протекцией интеллигента, заговорил в трубку:
Стас в ужасе посмотрел на сцену. Там Ник. Вот же он, вот!
— ОСЖ? — переспросил господин Пепперминт. — А это что за штука?
— Мне порекомендовал обратиться к вам некто Забродов…
— Друзья! — сказал в микрофон Ник.
— Особо сложное желание, — расшифровал Субастик и зевнул. — Что-то спать хочется! Не пора ли нам на боковую?
— Как же, как же! — обрадовался старик. — Достойнейший юноша и настоящий знаток. Весьма приятно было иметь с ним дело. Польщен тем, что он меня не забыл.
Толпа замерла — он приковал все взоры. Волна горячего обожания захлестнула площадь. Раскаявшись, отступили скины. Конь, работая локтями, отодвинулся назад, затерялся среди других, вздохнул с облегчением. Сейчас Ник что-нибудь такое скажет, что все сразу поймут: вот он — достойный вождь.
— Погоди, какое спать?! — разволновался господин Пепперминт. — У меня еще так много вопросов! Мне же надо как-то разобраться… Это совершенно новая ситуация… Одно дело, когда я загадывал желания, а теперь мне придется исполнять твои…