— Кстати, та секретарша, Сэлли Хатфилд, — как бы ненароком сказала Каролина. — Детектив Пеппер вчера разговаривал с ней. Я прочитала ее показания, и там говорится, что Триш Магуайр была последней, кого секретарша впустила в дом Чейза, перед тем как закончить работу. Так что, Уилл, нам в любом случае пришлось бы встретиться с мисс Магуайр.

Голова у Фемура по-прежнему гудела, а во рту, несмотря на завтрак и мятную зубную пасту, стоял мерзкий вкус. Детектив понимал, что Каролина права насчет Магуайр, но признавать этого вслух не собирался.

— А Чейз трахался со своей секретаршей? Если верить газетам, все политики только этим и занимаются.

Каролина усмехнулась.

— Только не в случае с Чейзом. По крайней мере на тот момент. Думаю, если бы он захотел, ее долго уговаривать не пришлось бы. Уж она-то точно была не против. Однако, насколько мне известно, дальше молчаливого обожания дело не зашло.

Несколько секунд Каролина колебалась, по всей видимости, пытаясь определить, стоит продолжать или нет. Наконец добавила:

— В отличие от Деборы Гибберт. Чейз когда-то работал вместе с ней в Лондонском университете.

Фемур обхватил больную голову руками и бессознательно закачал ею из стороны в сторону.

— Пожалуйста, Келли, не надо. Я-то думал, единственная связь, которая есть между ними, это попытки Чейза доказать, что Гибберт не убивала отца. По всей видимости, он просто хотел привлечь к себе внимание перед очередными выборами.

— Нет, не только. Они были старыми друзьями. Ты разве не читал этого в показаниях Магуайр?

— Я велел ей надиктовать показания Стиву Оулеру. Думал, прочитаю записи сегодня утром, когда будет время. Вообще-то мне казалось, я запомнил все, что было важного в ее рассказе.

— Если верить Магуайр, Чейз считал Гибберт невиновной в убийстве именно потому, что давно ее знал. Поэтому он и взялся ворошить ее дело.

Теперь во взгляде Каролины читалось сочувствие. Такое сочувствие, с каким она обычно смотрела на жертв преступления или их родственников. Фемур подумал, что пора взять себя в руки. Он не имел права распускаться до такой степени. Он не хотел, чтобы его жалели окружающие, пусть и такие чувствительные, как сержант Каролина Лайалт.

— Ты смогла бы убить мать или отца? — неожиданно спросил он.

— Как Дебора Гибберт? Нет, Уилл, не смогла бы.

— Даже если бы они умирали в страшных мучениях, а доктора не могли бы им ничем помочь?

— Даже тогда не смогла бы. Наверное, я просто трусиха.

— Законопослушная трусиха. — Он чуть заметно улыбнулся.

— Насчет законопослушной не уверена. Надеюсь, что не очень.

— Я тоже надеюсь.

— Кстати, Уилл, если отец Гибберт хотел, чтобы ему помогли умереть, он не обратился бы к Деборе.

«Выходит, — подумал Фемур, — ты очень внимательно изучала показания Триш Магуайр. Внимательно изучала и нашла в них что-то подозрительное. Вот дьявол!»

— Почему?

— Потому что он обратился бы к другой сестре, старшей. Все знали, что Дебору он не любил. Если человек хочет, чтобы ему помогли уйти из жизни, он попросит об этом того, кого любит и кому доверяет. Разве нет?

— Возможно, — ответил Фемур. — А что у нас имеется насчет личной жизни мистера Малкольма Чейза? В конце концов мы расследуем именно его убийство, а не чье-то еще. Наверное, он жутко кого-то достал.

— Он достал массу людей, — сказала Каролина и протянула Фемуру отпечатанный список имен, которые удалось узнать за прошедшее с момента убийства время.

Фемур прочитал список, бормоча что-то себе под нос и перечисляя в уме всех крупных наркоторговцев, которых не мешало бы проверить. Наконец он оторвался от чтения и почувствовал, что понемногу приходит в себя.

— Возьми, пожалуйста, отчеты по двум другим отделам. Проверь, не встречаются ли там те же имена, что и у нас. Так мы не потратим зря время и силы на то, чтобы идти по одному и тому же следу и оказаться в одном и том же тупике. Упустить что-нибудь важное тоже не хотелось бы.

— Все под контролем, Уилл, — сказала Каролина и заглянула в свои записи. — Значит, так. Получены первые отчеты из баллистической лаборатории — пуля, к сожалению, не представляет собой ничего особенного. По волосам и волокнам ткани пока ничего нет, потому что еще слишком рано, а у них куча работы. Первый отдел проверяет мотоцикл. Результаты пока что нулевые — модель очень распространенная, таких каждую неделю продают тысячами, причем не только новые, но и подержанные. Угоняют их тоже предостаточно.

— Звучит обнадеживающе.

— Опрос соседей тоже ничего путного не дал. Наши ребята собирают записи с уличных камер видеонаблюдения по всему пути мотоциклиста. Сейчас они потеряли его где-то за мостом Воксхолл. На той стороне реки камер вообще немного.

— Значит, пока ничего стоящего?

— Ничего. Ты не переживай, Уилл, в других отделах продвинулись ничуть не дальше.

Ее глаза снова смотрели с жалостью. Фемур подумал, что если не отучить Каролину от этой привычки как можно скорее, недолго и самому втянуться.

— Значит, у тебя все под контролем, да? Наверное, мне вообще можно все время сидеть на заднице, пока вы, сержант, ведете расследование, — произнес он, стыдясь того сарказма, с которым звучали его слова, и тем не менее будучи не в силах смолчать.

— Ты сам знаешь, Уилл, это что-то из области фантастики, — спокойно ответила Каролина, привычная к его непростому характеру. — Честно говоря, я очень сомневаюсь, что мы найдем более или менее реального подозреваемого без чьей-то наводки или просто счастливой случайности.

— Скорее всего. Такие убийства раскрыть практически невозможно. Господи! Ну почему я не могу выкинуть из головы эту женщину?

— Триш Магуайр?

— Ее самую. Наверное, придется все-таки съездить к Гибберт, поговорить с ней. Ты права, нельзя игнорировать такой след, даже если он выглядит тупиковым. Договорись с администрацией тюрьмы о свидании, ладно? И будет лучше, если ты поедешь со мной, Келли. Мне самому трудновато находить общий язык с несчастными женщинами.

Каролина кивнула и, не говоря ни слова, отправилась выполнять поручение. Слава Богу, что на свете существуют такие женщины, как она. Фемур не знал, что будет делать, если она уволится или переведется в другое подразделение. Наверное, уйдет в отставку. Время как раз подходит… И все-таки без работы жизнь стала бы чертовски унылой. Наняться частным консультантом по безопасности? Нет уж, спасибо. С другой стороны, если Сью и правда слиняет к любовнику, придется устраивать жизнь по-новому. Отставка могла бы удачно сюда вписаться.

«Вот когда убийце Чейза будет предъявлено обвинение, — сказал себе Фемур, — тогда и будешь думать, что делать дальше, а сейчас рано. Пока нет результата, об отставке забудь».



Дебора Гибберт сидела в комнате для свиданий, уныло навалившись на край липкого столика. У нее не оставалось никаких сил. Сначала пришло известие, что у Мэнди опять какие-то проблемы со здоровьем, хотя она вышла из комы и начинала поправляться, а теперь погиб Малкольм.

Складывалось такое впечатление, будто всех, кого она когда-либо любила, ждала ужасная судьба. Дебора боялась даже представить, что могло в будущем случиться с Кейт и другими детьми. Если бы она думала об этом хоть немного чаще, то наверняка сошла бы с ума. Сидя здесь, в тюрьме, она не могла сделать ничего, чтобы помочь им.

Узнав о смерти Малкольма, Дебора долго плакала, но теперь глаза у нее были сухими, а выражение лица каким-то бессмысленным. Все, что она пережила и узнала со времени ареста, научило Дебору не плакать перед полицейскими. Она не собиралась помогать им. Даже пытаться не собиралась. Она последует примеру остальных толстых, несчастных и тупых женщин, которые обитают в этом Богом проклятом месте, и не выкажет ничего, кроме безысходной тоски и апатии.

Один раз она уже пыталась помочь полиции. Отвечала на все их вопросы так полно, как только могла, делала собственные предположения, заваривала литры чая. В итоге ее арестовали, судили и приговорили к пожизненному заключению.

Не глядя на полицейских, Дебора полностью сосредоточилась на трещинке в пластиковом покрытии столика и ковыряла ее пальцем, хотя сама терпеть не могла, когда другие делают то же самое.

— Мы знаем, что Малкольм Чейз был вашим другом, и сочувствуем вам, — сказал мужчина-полицейский.

Дебора не помнила, как его зовут, и ничуть об этом не сожалела. Не поднимая головы, она продолжала ковырять пластик.

— Мы хотим, чтобы вы рассказали нам все, что знаете о нем самом и его жизни, — добавил полицейский.

— Я?

Дебора так удивилась — и так разозлилась, — что все-таки посмотрела на полицейского. Его лицо казалось дружелюбным и очень усталым. Более того, он выглядел так, что ему хотелось доверять, хотя это наверняка какой-то трюк. Деб не понимала, чего они хотят от нее на самом деле. Их не могли интересовать ее воспоминания о Малкольме. Все знают, что они не общались уже много лет, за исключением того визита пару месяцев назад, когда он приехал рассказать об Анне Грейлинг и предполагаемом телефильме.

— По-моему, — сказала Деб, — даже полицейский должен был сообразить, что я не могла застрелить Малкольма, сидя здесь.

— Разумеется, миссис Гибберт, мы здесь не потому, что подозреваем вас в причастности к убийству, — произнесла женщина-полицейский таким тоном, словно не считала Деб круглой дурой, не заслуживающей никакого уважения. — Мы беседуем со всеми, кто встречался с мистером Чейзом за последние полгода. Вы — одна из этих людей. В журнале посещений есть запись, что он приходил к вам восемь недель назад.

— Да, приходил.

Деб ужасно боялась того визита. Они встречались впервые с того ужасного дня, когда она решила порвать все отношения с Малкольмом. Во время последней встречи она разозлилась так сильно, что практически впервые в своей жизни ругалась и кричала во весь голос. Малкольм казался совершенно сбитым с толку. Стой он рядом, она, наверное, ударила бы его, но Малкольм благоразумно держался на расстоянии. Когда Деб выскочила из комнаты, он закричал ей вслед, что им надо обсудить все как следует, однако Деб не стала ничего слушать и убежала.

Здесь, в тюремной комнате для свиданий, он сидел вместе с остальными посетителями и в своем роскошном костюме смотрелся так неуместно и надменно, что Деб почувствовала себя еще униженнее, чем в тот день, когда ей предъявили обвинение. Она казалась себе ужасно толстой. Одежда выглядела особенно уродливой и страшно воняла, а волосы стали совсем седыми и сальными. Они начали разговаривать, и Малкольм вдруг улыбнулся своей старой, загадочной улыбкой, и Деб поняла, что они снова могут стать друзьями.

— О чем вы разговаривали, когда мистер Чейз приходил сюда? — спросила женщина-сержант.

— В основном о прошлом.

Женщина-полицейский дружески улыбнулась. Деб почувствовала, что невольно отвечает ей, и тут же, будто одеяло, натянула на себя прежнюю апатию. Пока она не поняла, что полиции нужно на самом деле, нельзя попадаться на их дружелюбие, как когда-то — на угрозы. Деб настороженно собралась в комок, и дряблые мышцы ее живота напряглись под внушительным весом плоти.

— Очень немногие знали мистера Чейза так давно, как вы. Расскажите, каким он был — как человек, а не как член парламента.

Дебора пожала плечами, сопротивляясь из последних сил. Это было непросто. Она вонзала ногти себе в ладонь так глубоко, что думала, на коже появится кровь. Однако ничего, кроме пота, на ее ладонях не выступило.

— Не считая того посещения, я не видела Малкольма многие годы, не говоря уж о том, чтобы думать о нем…

— Насколько я знаю, люди вообще и мужчины в частности за восемнадцать лет сильно не меняются, — заметила сержант. — Каким Малкольм был, когда вы с ним встречались?

Не успела Деб подумать, как уже открыла рот, чтобы ответить на вопрос. Она поняла, что долго изображать апатию не сумеет. Всю свою жизнь она только и делала, что старалась не злиться, быть доброй, всем нравиться. Избавиться от этой привычки оказалось очень непросто, хоть Деб и понимала, как часто ее старания оказывались напрасными.

— Внешне он казался очень эффектным и харизматичным, — начала Деб.

Лицо сержанта Лайалт тут же радостно просветлело. Дебора не успела вовремя остановиться и улыбнулась в ответ, а затем добавила:

— Но я знала, что на самом деле, под маской, он очень неуверенный в себе человек. Наверное, поэтому он так… так сильно мне нравился. Я ведь и сама почти такая же.

— Мы с вами обе такие, — сказала сержант. — Кстати, с вашей стороны было очень умно заметить это в Чейзе. Никто из тех, с кем мы успели поговорить, ничего подобного не рассказывал. Как вы догадались?

Дебора распрямила спину и разжала кулаки. Теперь она чувствовала себя гораздо лучше.

— Не знаю. Ничего особенного я не замечала, просто мне хотелось заботиться о Малкольме, защищать его. Наверное, так я и догадалась. Конечно, еще он терпеть не мог, когда над ним смеялись и подтрунивали.

— А кто над ним смеялся?

— Ну знаете… Другие университетские преподаватели, например. Те, кто считал его факультативные семинары о вреде наркотиков глупыми и наивными. Ну и… Наверное, кое-кто из моих знакомых. Среди них иногда встречались высокомерные типы…

Деб вспоминала прошлое с отстраненным интересом и думала о том, как странно — после трех лет тюрьмы и пятнадцати лет тяжелой работы в уродливом домике в пригороде Бирмингема — рассказывать о жизни, которой она когда-то жила.

На самом деле она никогда не была частью того изысканного общества из Восточной Англии, которое проводило неделю в Лондоне, а на выходные возвращалось в свои огромные каменные особняки. Она просто знала некоторых из них, и время от времени они приглашали ее на свои приемы и вечеринки. Ходить туда с Малкольмом было гораздо легче и удобнее. Он выступал и как спутник, и как причина, на которую можно сослаться, если хотелось уйти пораньше.

— Малкольм не любил снобов?

— Верно, — ответила Деб. — Он презирал и самих снобов, и все их предубеждения. Хотя, мне кажется, ему все-таки хотелось им нравиться. Наверное, ему даже хотелось стать одним из них. Вы ведь знаете, Малкольм происходил из не очень обеспеченной семьи. Хотя моя семья тоже не из богатых. В том смысле, что у нас никогда не было много денег, но мы знали таких людей. То есть людей того круга… А Малкольм не знал, и ему хотелось туда попасть.

Деб вспомнила, как долго пыталась уговорить его съездить на выходные в дом ее родителей. Только поняв, почему именно он так упорно отказывается ехать, она сдалась и оставила надежду увидеть, как ее проклятый отец понимает, что презренная Дебби способна заинтересовать такого умного и привлекательного мужчину, как Малкольм Чейз.

— Он часто ошибался. Путал, когда надо надевать одно, а когда другое. Не знал, как произносятся некоторые слова. Конечно, он был ужасно умный и преподавал философию, и все студенты его очень уважали. Просто некоторые банальные вещи я знала лучше, чем он.

— Например?

— Ну, всякие там глупости и условности. Например, как произносится имя Федерстонхо или Марчбанкс или еще что-нибудь в этом роде.

Дебора на секунду прикрыла глаза. Она до сих пор помнила то смущение, которое испытала на вечеринке у Сигги и Пога Федерстонхо. Она ходила туда вместе с Малкольмом, а он, поблагодарив хозяев за приглашение, неверно произнес их фамилию. Он видел ее только на карточке, а Деб представила их по именам, так что откуда ему было знать? Разумеется, сами хозяева не обратили на ошибку никакого внимания, но кое-кто из гостей захихикал.

— Погодите, ведь ему уже было… сколько?.. Лет тридцать пять, наверное?

— Да, но он очень много работал и, кроме как в своих левых университетских кругах, почти нигде не вращался. Хотя ему не особенно нравились всякие модные левые течения. Он хотел попасть в парламент и оказаться в более таком… традиционном, что ли, обществе, и поэтому…

Может, поэтому он и обратил на меня внимание, подумала Деб неожиданно для самой себя и совсем не вовремя. Наверное, Малкольм нашел ее интересной только потому, что она водила знакомство с парой-другой побитых молью аристократов… Да, это многое объясняло.

— Вы сказали, некоторые преподаватели насмехались над его семинарами о вреде наркотиков. Видимо, он считал свое дело очень важным, раз продолжал его, несмотря на издевки? Он ведь терпеть не мог, когда над ним смеются.

— Да, он считал это очень важным. В то время Малкольм казался мне невероятно храбрым, потому что не сдавался, не уступал всяким зубоскалам. Я им восхищалась.

— Понятно, — сказал мужчина-полицейский и подался вперед. — Как вы думаете, мог он заниматься чем-нибудь подобным перед тем, как его убили? В смысле, мог он вступить в противостояние с кем-нибудь настолько влиятельным, чтобы тот человек приказал его убить?

Деб удивленно посмотрела на полицейского. Похоже, он говорил совершенно серьезно. Но зачем он задавал ей такие вопросы? Откуда она могла знать? Дебора так ему и сказала.

— Я подумал, может, он рассказывал вам о своей работе. О какой-нибудь секретной кампании, которую собирался провести, или о своих врагах. Что-нибудь в этом роде. Такое, что могло напугать или сильно разозлить кого-то.

— Он мог напугать только настоящего убийцу моего отца, — сухо ответила Деб.

Заметив, какое выражение появилось на лице полицейского, она почувствовала, что кровь у нее будто вскипает маленькими пузырьками надежды.

— Поэтому вы сюда и приехали? Кто-то наконец понял, что я не убивала?

— Нам сказали, что ваша невиновность вполне могла стать мотивом убийства, — серьезно ответил Фемур.

Деб почувствовала, что от радостных пузырьков ее тело становится почти невесомым и вот-вот оторвется от стула.

— Кто сказал?

— Вы наверняка слышали о телефильме, который собираются снимать, — начала сержант, и пузырьки в крови Деб тут же полопались, и она снова грузно навалилась на край стола.

— Я думала, вы имеете в виду каких-то официальных лиц.

Слезы — глупые и унизительные — навернулись на глаза. Дебора прикусила губу, чтобы остановить их. Не помогло. Слезы покатились по щекам и подбородку. Деб вытирала их обеими руками, но остановить уже не могла. Они все текли и текли, нагоняя друг друга и смешиваясь. Деб подняла футболку, чтобы обтереть лицо, почувствовала холодок на голом животе и опустила ее обратно.

Теперь она ревела в голос и тоже ничего не могла с этим поделать. Из сдавленного плачем горла вырывались тонкие, хриплые вскрики. Мужчина-полицейский отвернулся в сторону, а женщина вынула из сумки упаковку бумажных носовых платков и протянула Деб. Та схватила сразу несколько штук и попыталась вытереть слезы, но платки очень скоро промокли насквозь. Из носа у Деб потекла отвратительная водянистая слизь, заливая рот, а потом и подбородок. Все еще не в силах остановиться, Дебора рыдала, оплакивая и Малкольма, и Кейт, и саму себя, и всех остальных. Она уронила голову на столик и сама услышала глухой стук, с которым лоб опустился на пластиковое покрытие. Деб казалось, что все горе, отчаяние и гнев, копившиеся в ней долгое время, вытекают сейчас со слезами. Чья-то рука мягко похлопала ее по спине, но от ласкового прикосновения стало еще хуже.

Полицейские принялись расспрашивать ее о Мэнди, и только тогда Деб начала понемногу успокаиваться. Она говорила о своей сокамернице и о том, кто мог принести ей наркотики, и чувствовала, что мало-помалу приходит в себя. Минут через тридцать Дебора почти полностью взяла себя в руки.

Она рассказывала полицейским о последнем посетителе Мэнди, Спайке Хампере, и вдруг поняла, как ловко ее обвели вокруг пальца, заставив поверить, что пришли помочь. Господи, какая же она дура! Она тут же заявила, что хочет вернуться в камеру, и полицейским осталось только смириться с ее решением. Это единственное, что доставило Деб некоторое удовольствие. Плюс выражение бессилия на их самодовольных лицах.



— Фу! — облегченно сказал Фемур и посмотрел на небо. — Наконец-то мы оттуда вырвались. Ты отлично поработала, Келли. Без тебя я бы ни за что не справился. Сбежал бы сразу, как только она разревелась, и мы так и не узнали бы имени сутенера-наркоторговца. Давай-ка поезжай в участок и передай ребятам из второго отдела все сведения.

Фемур выглядел таким уставшим, что, казалось, был не в состоянии отдавать настоящие приказы.

— Может, мне самой все проверить? Версия с наркотиками гораздо перспективнее, чем с загадочным бытовым убийством, пусть даже за него и правда сидит невиновный человек.

— Келли, зачем ты так со мной, а?

— Как — так?

— Только не говори, что считаешь Гибберт невиновной в убийстве отца.

— Почему бы мне так не сказать? — спросила Каролина с неожиданно старомодной чопорностью. Наверное, опять наслушалась своей Джесс. — Ты ведь и сам так думаешь.

— Ты чересчур хорошо меня знаешь, — со вздохом сказал Фемур. — В любом случае то убийство нас не касается. Деборой Гибберт пускай занимается полиция Норфолка или комиссия по пересмотру уголовных дел. Нас не должен волновать никто, кроме Чейза и тех, кто его заказал.

— Может, ты и прав. Знаешь, что мне сильнее всего бросилось в глаза? Не считая почти очевидной невиновности Гибберт, естественно.

— Нет, не знаю. И что же?

— То, что у антинаркотической кампании Чейза действительно был какой-то очень личный мотив. Поэтому заниматься им должны мы, а не второй отдел.

— Почему личный?

Не то чтобы Фемура особенно интересовал этот вопрос, да и энергия Каролины его утомляла, но он понимал и ценил ее нежелание отдавать ценную информацию другому отделу.

— Гибберт сказала, что Чейз не выносил, когда над ним смеются. Он ни за что не выставил бы себя на посмешище, если бы не имел какой-то личной, очень серьезной причины бороться с наркоманией.

Фемур вздохнул чуть свободнее. Вот что делало сержанта Каролину Лайалт такой исключительной особой. Она всегда понимала, когда остановиться и ослабить напор, а когда следует поднажать.

— Возможно, — проговорил он.

— Все могло начаться с того, что кто-нибудь из близких Чейза пострадал от наркотиков. Например, любовница, сестра или просто друг. Как думаешь, Уилл?

Каролине все-таки удалось передать ему частичку своего энтузиазма.

— Не исключено, — сказал Фемур, стараясь ради нее изо всех сил.

— А что, если сейчас тот наркодилер превратился в респектабельного человека и боится, что люди узнают о его темном прошлом? Может, он сложил два и два и понял, что некий член парламента, сильно озабоченный проблемой наркомании, способен вывести его на чистую воду.

— Понял и застрелил его? Брось, Келли. Не говори глупостей.

— Но ведь кто-то его застрелил! Ты ведь сам сказал, что Чейза наверняка заказал тот, кто занимается распространением наркотиков.

— Да, говорил. Это было обычное предположение, — ответил Чейз и выдавил из себя улыбку. Ему нравилось, что Каролине так хочется поймать убийцу самой. — Как дела у Джесс? Ты уже несколько недель о ней не упоминала.

Глаза Каролины смягчились, а на лице расплылась широкая радостная улыбка и пробилась сквозь дурное настроение Фемура в ту частичку его души, которая еще не потеряла способности радоваться. Ну если не радоваться, то хотя бы не унывать.

— Спасибо. Уилл, у Джесс все отлично. Работает. Преуспевает. Говорит, что счастлива.

— А ты? — спросил Фемур с нежностью, которую в последнее время могла вызвать только Каролина. И то не всегда.

— Я тоже счастлива.

Он наклонился к Каролине и тут же замер, сообразив, что собрался было ее поцеловать. Он хотел поцеловать ее в благодарность за то, что хоть кто-то в этом проклятом, злосчастном мире счастлив так, как того заслуживает. Однако сделать этого он не мог, а потому просто похлопал ее по плечу.

— Она сейчас на телевидении работает, — сказала Каролина, и Фемуру показалось, что она догадалась о его мыслях. — Поэтому по вечерам всегда сидит дома. Слушай, приходи сегодня к нам, поужинаем вместе. Джесс сама готовит. Кстати, что-что, а готовит она чертовски хорошо. Давай, Уилл, соглашайся. Тебе надо передохнуть. Дом у нас совсем недалеко от участка. Если мы с тобой кому-нибудь понадобимся, позвонят мне на домашний. Ну так как?

— А я вам не помешаю? — спросил Фемур и подумал, уж не догадалась ли Каролина, что Сью от него сбежала.

— Нисколько не помешаешь. Джесс всегда готовит, как на целый взвод. Она будет очень рада тебя видеть. — Каролина улыбнулась. — Она все уши мне прожужжала о том, какой ты замечательный. Ну давай, решайся. Мы с тобой и надышались тюрьмой, и надумались о ней, пора отвлечься.

— Ну, если ставить вопрос так, то разве я могу отказаться? — сказал Фемур и вспомнил, что фразу «если ставить вопрос так» часто повторяла Триш Магуайр.

Он должен выкинуть эту женщину из головы. Убийство Малкольма Чейза не имеет никакого отношения к Деборе Гибберт и смерти ее отца. Каролина права. Спайк Хампер, который доставил сокамернице Гибберт столько героина, что она на несколько недель попала в больницу — гораздо более перспективный подозреваемый. Да и вторая версия Каролины звучала правдоподобно. По крайней мере отчасти. Семейство Гибберт сюда никак не вписывалось.

Фемур улыбнулся Каролине.

— Пошли, — сказал он и добавил про себя: «А Триш Магуайр пускай идет к черту».

ГЛАВА 14

Триш сидела на своем любимом стуле в «Эль-Вино» и слушала Фила Редстоуна, покорно принимая на себя всю силу его негодования. Она не удивлялась реакции Редстоуна и ни в чем его не винила, отчего ситуация становилась еще мучительнее. В дополнение ко всему у Триш по-прежнему было такое чувство, будто ей предстоит снять не менее трех слоев собственной кожи. Надо забыть об убийстве Малкольма Чейза, побороть собственные страхи и, наконец, успокоить Редстоуна. В противном случае ей не удастся держать себя в руках столько времени, сколько потребуется, чтобы вытянуть из Фила хоть какую-то полезную информацию.

Триш заказала бутылку дорогого бургундского и наблюдала за тем, как Редстоун опустошил два бокала подряд до того, как она успела приступить к первому. Долив Филу вина, Триш воспользовалась паузой в его гневной филиппике:

— Поверь мне. Фил, я взялась за дело Деборы Гибберт не для того, чтобы доказать твою некомпетентность.

— Разве? Тогда для чего? Я помню, как ты разозлилась на меня два года назад из-за того дела об убийстве ребенка. Ты пытаешься отомстить мне? Я прав?

— Господи! Ну конечно, нет!

«Хотя тогда я и правда здорово на тебя разозлилась, — подумала Триш. — После того как мы вышли из зала суда, я в течение целого часа считала, что если маньяк-педофил убьет еще кого-нибудь, то виноват будешь только ты. Ведь это ты разрушил все доводы обвинения и выпустил убийцу на свободу».

— Я профессионал, — продолжала она. — Я понимаю, в суде случается всякое. В том, что ты делал на том процессе, не было ничего личного. В моих нынешних действиях тоже ничего личного нет.

— То было самое обычное дело, — заявил Редстоун, глотая изумительное, благоухающее малиной вино так, словно это дешевое пойло.

Триш тоже сделала маленький глоток и подождала, пока его вкус — богатый, солнечный и на удивление утонченный — не обволочет всю полость рта и не раскроется полностью.

— Сейчас все по-другому, — продолжал Фил. — Сейчас ты собралась публично выставить меня на посмешище ради того, чтобы поднять свой собственный авторитет.

— Неправда, — сказала Триш, чувствуя себя старой, умудренной опытом тетушкой, которая беседуете бестолковым племянником. — Перестань, Фил. Хватит обвинять меня бог знает в чем. Я преследую совершенно иные цели. Понимаешь, все, кто знал о деле Деборы Гибберт с самого начала, считали твою подзащитную бессердечной стервой, которая мстила старому, больному отцу за какие-то воображаемые детские обиды. Продюсеры фильма хотят разрушить это предубеждение. То, что Малкольм Чейз погиб, делает…

— Ты хочешь сказать, Чейз собирался участвовать в этом твоем цирковом представлении?

Триш с трудом, но проглотила оскорбительный выпад.

— Да, собирался, хотя я не назвала бы это представлением, тем более цирковым. Его смерть очень сильно расстроила Деб, и не только из-за фильма.

Заметив, как Редстоун удивлен — или даже шокирован, — Триш вкратце объяснила ему положение вещей и спросила:

— Ты когда-нибудь с ним встречался?

Фил, все еще очень обеспокоенный, отрицательно покачал головой.

— Ты рассказала об их отношениях полиции?

— Конечно, рассказала.

— Ну и что? Они считают, тут есть какая-то связь?

— Нет. Ко мне отнеслись, как к аффектированной девчонке, которая даром тратит их драгоценное время.

Фил откинулся на спинку стула и, облегченно вздохнув, вытянул ноги.

— Однако я все равно считаю, что связь есть, — сказала Триш и заметила, как на ногах у Редстоуна, под гладкой тканью его черных брюк, напряглись мускулы.

— Понимаю. Это было бы очень выгодно для тебя. — Фил натянуто улыбнулся. — Только я слишком высоко ценю тебя, чтобы предположить, будто ты способна выдвинуть настолько смехотворное предположение всерьез.

— Я очень польщена столь высокой оценкой. Разумеется, я могу ошибаться. В любом случае, прежде чем приступать к съемкам фильма, нам придется найти ответы на огромное количество вопросов.

— Ну неужели ты думаешь, что найдется хоть один телеканал, который захочет купить историю об обычном бытовом убийстве, если в фильме не будет участвовать такая знаменитость, как Малкольм Чейз? Я знаю, Триш, что дела у тебя идут неплохо, но не настолько же.

— Со смертью Чейза история Деборы не стала менее интересной, — холодно ответила Триш, не желая доставить Филу удовольствие и показать, что она поняла его оскорбительный намек. — Ни в чем не повинная женщина сидит в тюрьме и отбывает пожизненный срок за убийство, которого не совершала.

— Ладно, ладно. Задавай свои вопросы. — Фил передернул плечами. — Вряд ли я смогу рассказать тебе хоть что-нибудь полезное.

Триш сделала еще глоток и постаралась на секунду сосредоточиться только на вкусе вина.

— В суде адвокат не обязан доказывать, что его клиент невиновен, поэтому ты ничего доказывать и не стал, — начала Триш.

Фил одобрительно кивнул, словно признавая, что она оказалась сообразительнее, чем он предполагал поначалу. «Высокомерный придурок», — подумала Триш и продолжила:

— Тебе надо было сделать только одно — показать, что обвинение не смогло предоставить доказательства виновности твоей клиентки. Я понимаю, почему ты выбрал именно такую тактику.

— И на том спасибо.

Редстоун внимательно смотрел в свой бокал, и Триш не могла видеть глаз собеседника.

— Однако фильм будет сделан совсем по иному принципу. Он призван подтвердить, что Дебора Гибберт не должна сидеть в тюрьме, поэтому мы попытаемся доказать ее невиновность. В общем, в фильме все будет совсем не так, как в суде.

— Это я понимаю, — сказал Редстоун. — Просто не могу свыкнуться с мыслью, что один из моих коллег по адвокатуре собирается публично критиковать мою работу.

— Если честно, мне бы это тоже не понравилось, — ответила Триш. — Особенно если бы я сама верила в виновность своей клиентки и считала, что она получает по заслугам.

Фил Редстоун хотел было улыбнуться, но как только до него дошел смысл сказанного, улыбку как ветром сдуло. В глазах у Фила вспыхнуло что-то, похожее на искорки, от которых при невнимательности мог заняться целый пожар.

— Я права? — спросила Триш.

На сей раз она решила проявить настойчивость, потому что, во-первых, считала раздражительность Фила проявлением непрофессионализма, а во-вторых, не любила, когда первоклассное вино хлещут, как простую воду.

— Откровенно говоря, я изрядно подзабыл то дело, — ответил Фил с видом беззастенчивого лгуна.

Теперь Триш понимала, почему Дебора так невзлюбила Редстоуна, а Анна так хотела обнародовать и осудить все его ошибки.

— Насколько я припоминаю, — продолжал Фил с преувеличенной важностью, — полиция получила признание в убийстве от другого члена семьи, а моя клиентка дала показания, в которых полно и очень правдоподобно объяснила то, как появилась единственная заслуживающая внимания улика против нее.

— А сам-то ты поверил Деборе? Я имею в виду ее историю с полиэтиленовым пакетом.

— Это не имеет никакого значения.

Искорки в глазах Фила потухли. «Выходит, — подумала Триш, — тебя беспокоит не вопрос о виновности или невиновности Деборы».

— А что насчет таблеток?

— Обвинение не смогло представить никаких доказательств, что моя клиентка давала их жертве. Кстати, ее мать признавалась и в этом. У следствия не было никаких оснований предъявлять обвинение моей клиентке. Абсолютно никаких оснований. В суде не прозвучало ничего, кроме предположений.

Эту маленькую речь Фил произнес с такой чеканной убежденностью, что Триш подумала, уж не повторял ли он ее себе самому в минуты той ужасной душевной слабости, которая может охватить человека часа в три ночи. К адвокатам в такие минуты приходят воспоминания о проигранных делах и пытают их, извлекая из темных уголков сознания все те факты, которые они прятали от самих себя.

— Звучит очень убедительно, — сказала Триш и улыбнулась, чтобы хоть немного задобрить Фила, но он не ответил на улыбку. — Насколько я понимаю, ты потребовал провести повторное вскрытие, прежде чем решил не вызывать свидетелей защиты.

В глазах Редстоуна снова появились искорки. «Ну не мог же он не потребовать повторного вскрытия, — подумала Триш, надеясь, что Анне удастся раздобыть все материалы дела. — А вдруг один из документов потерян? Или уничтожен?»

Фил рассмеялся и взъерошил волосы. Он мог показаться совершенно спокойным, если бы не глаза. Глаза его выдавали. Триш повторила вопрос:

— Ты потребовал сделать повторное вскрытие, Фил? Потребовал или нет?

— Бога ради, Триш! Я понимаю, что ты стараешься ради своего фильма, но не надо перегибать палку. Никто ни разу и не усомнился в том, что старику дали лошадиную дозу лекарства, а потом удушили… Но разумеется, я потребовал, чтобы результаты вскрытия проверили еще раз.

— Отлично.

«Тогда почему он так волнуется?»

— К сожалению, нам не удалось использовать результаты вскрытия в свою пользу. Они снова подтвердили выводы обвинения. Что тут странного?

— Ничего. А что патологоанатом сказал о передозировке антигистаминными препаратами? Могло быть какое-то объяснение, кроме злого умысла?

Редстоун самодовольно улыбнулся и, упорно не глядя на Триш, взял бутылку, чтобы наполнить полупустые бокалы. Триш поняла — Фил знает, что не сможет контролировать свои глаза так же хорошо, как выражение лица, дыхание и руки. Он прекрасно играл свою роль, однако у всякого актера есть слабости, которые его выдают.

— Эта твоя передозировка никогда не казалась мне особенно важной для дела! — воскликнул Редстоун с прежней беспечностью. — Конечно, старику нельзя было давать оба препарата одновременно. Только ведь никто, даже обвинение и их патологоанатом, не утверждал, будто того количества астемизола хватило, чтобы убить человека.

— Похоже, я чего-то недопонимаю, — сказала Триш, сообразив, что Фил совсем недавно перечитывал материалы дела. В противном случае он никогда не вспомнил бы название того непонятно откуда взявшегося лекарства. Значит, он и правда сильно беспокоился. — Я-то думала, именно наличие в организме жертвы астемизола убедило полицию, что произошло убийство.

— Не совсем так, Триш. Просто в данном конкретном эпизоде грань между фактом и предположением почти исчезла. Как я уже сказал, астемизол присутствовал в организме в очень небольшом количестве и не мог причинить серьезного вреда даже в сочетании с передозировкой терфенадина. Однако его хватило, чтобы полиция заподозрила неладное. Следователи предположили, что старику намеренно давали чересчур большую дозу лекарств.

— Вот как?

— Да, именно так. Обвинение предположило, что перед убийством моя клиентка хотела усыпить отца, лишив его возможности сопротивляться или хотя бы поднять шум и разбудить жену. По их версии, Гибберт могла заметить, что один только терфенадин не дает достаточного эффекта, поэтому, решив убить отца, добавила к его обычным таблеткам немного собственного астемизола.

Триш успела прочесть все сказанное Редстоуном в протоколах судебных заседаний, однако ей хотелось услышать, как подаст информацию сам Фил. Она глотнула еще немного вина и после небольшой паузы проговорила:

— Фил, не пойми меня неправильно, но… почему ты не позволил ей дать показания в суде?

— Ты прекрасно знаешь, что доказывать виновность подозреваемого обязана сторона обвинения, а я…

— Это ты можешь сказать газетчикам, — перебила его Триш. — Для телевизионного фильма тоже сойдет, а для меня — нет. Ты испугался, что Деб сломается на перекрестном допросе?

Фил откинулся на спинку стула и издал нечто среднее между вздохом и нервным смешком.

— Триш, поставь себя на мое место. Представь, что ты имеешь дело с клиенткой настолько злобной, как будто она постоянно находится под напряжением в сотню вольт. После каждого вопроса, даже самого невинного, она готова вцепиться тебе в глотку. Кроме того, тебе известно, что незадолго до убийства она устроила скандал в клинике, чуть ли не требуя прикончить своего отца — ну, или избавить его от мучений, кому как больше нравится. Ты знаешь, что полицейские подозревают и недолюбливают ее из-за тех вещей, которые она им наговорила. Ты знаешь, что родная сестра твоей клиентки в своих показаниях рассказала о том, как обвиняемая оскорбляла их отца. Представила? А теперь скажи, рискнула бы ты вызвать свою клиентку на перекрестный допрос с Марком Сейвори и показать судье и присяжным, что она собой представляет?

— Может, и не рискнула бы.

Теперь, когда Редстоун говорил искренне, он нравился Триш гораздо больше, чем прежде. Вдобавок ко всему он не так уж ошибался.

— Ну, а почему ты не вызвал кого-нибудь другого дать показания в ее пользу?

— Кого, например? Эпизод со вставной челюстью и полиэтиленовым пакетом — если он действительно имел место — произошел в спальне ее отца. Единственный человек, который находился в доме в ночь убийства, то есть ее мать, уже мертв. Если бы я вызвал свидетеля давать показания о характере Гибберт, но не вызвал ее саму, то всем стало бы понятно, почему я так поступил. В суде я мог придерживаться одной-единственной тактики — доказывать, что у обвинения нет ни одной убедительной улики против моей клиентки, а полиция не имела никаких оснований не верить признанию ее матери.

— Согласна.

— У них ведь на самом деле не было никаких серьезных доказательств. Ты не можешь этого не признать.

— Не могу, хотя присяжные посчитали иначе. Значит, твой патологоанатом не обнаружил совсем ничего, что говорило бы в пользу защиты?

Редстоун вздохнул.

— Нет. Я хотел найти какое-нибудь свидетельство, что старика задушили подушкой, а не пакетом. Это избавило бы нас от всех проблем, несмотря на утверждение свидетелей, будто мать Гибберт была чересчур слаба физически. К сожалению, повторное вскрытие не смогло показать, чем именно было произведено удушение.

— Тогда почему ты не задал этот вопрос патологоанатому со стороны обвинения?

Редстоун уже начал поднимать к губам бокал, но после слов Триш со стуком поставил его на стол.

— Значит, ты действительно хочешь раскритиковать мою работу. Так я и думал.

Триш почувствовала его ярость — холодную и острую, как лезвие ножа, — и постаралась не терять самообладания, чтобы не ответить тем же.

— Я хочу сказать только одно. Фил. Сейчас, оглядываясь на прошлое, нам обоим понятно — если бы ты спросил у патологоанатома, доказало ли вскрытие, что убитого задушили именно полиэтиленовым пакетом, а не подушкой, это могло здорово помочь твоей клиентке. Если бы ты задал этот вопрос, обвинению пришлось бы признать, что таких доказательств нет.

В глазах Фила снова замелькали знакомые искорки. Выходит, он знал, что прокололся. Вот и отлично. Теперь понятно, почему он приходил в такую ярость при мысли о планируемом телефильме и попытках Деборы и ее барристеров добиться пересмотра дела.

— Не надо учить меня работать, Триш.

Редстоун говорил подчеркнуто вежливо, но в его голосе звучало скрытое пренебрежение, словно Триш была сопливой девчонкой, которая посмела дерзить большому человеку, работавшему в адвокатуре целую вечность и поедавшему таких, как она, на завтрак, обед и ужин. Триш смотрела на него молча.

— На суде я смог добиться от полицейских, которые брали показания у моей клиентки, очень важного признания. Они не могли доказать, что моя клиентка выдумала историю с пакетом, — надменно заявил Фил. — К сожалению, я не смог убедить присяжных, что наша версия событий соответствует действительности. Моей клиентке просто не повезло. Тебе не хуже меня известно, как оно бывает.

— Иногда выигрываем, иногда проигрываем? — спросила Триш, вспомнив замечание Дэйва.

Затем подумала о куче дел, которые ожидали в конторе, о том, как разворчится Дэйв из-за ее постоянного отсутствия в последние несколько дней… Триш почувствовала, как сжимается желудок.

— Вот именно, — сказал Редстоун.

Триш выдавила кривую улыбку. Фил слегка расслабился, однако не настолько, чтобы выглядеть совершенно спокойным.

— Ты согласен принять участие в фильме? — спросила Триш.

— Зачем? Чтобы из меня публично сделали дурака? Разумеется, нет.

— Никто не собирается делать из тебя дурака, — терпеливо принялась вразумлять Фила Триш. — Ты объяснишь, что мог сделать адвокат при тех уликах и свидетельских показаниях, которые имелась против Деб. Расскажешь о версии, которую отстаивала сторона защиты, и объяснишь, почему не позволил Деборе дать показания.

— А кто будет ведущим? Ты?

— Господи, нет, конечно. Кто-нибудь из профессионалов. У меня все равно ничего бы не вышло. Да я и не хочу этого делать. Я здесь просто девочка на побегушках.

«И не уверена, смогу ли когда-нибудь простить Анну за то, что она втянула меня в свою безумную авантюру», — подумала она.

— Не знаю, — сказал Редстоун. — Я не могу сказать наверняка, пока не узнаю, кто будет ведущим, и не прочитаю сценарий.

Однако Триш уже не слушала Фила, потому что в дверном проеме появился Джордж. Она поднялась со стула, жалея, что бургундского в бутылке совсем не осталось. Джордж поцеловал ее, затем пожал руку Редстоуну.

— Не знал, что ты тоже участвуешь в проекте, Джордж, — сказан Фил, заметно растерявшись.

«Ага, — подумала Триш. — Значит, Редстоун получает от Джорджа немало дел, и поэтому боится с ним поссориться. Почему он мне сразу не сказал?»

— Нет, я здесь абсолютно ни при чем, — жизнерадостно откликнулся Джордж. — Я пришел забрать отсюда мою женушку и отвезти ее домой. Пора ей встать у плиты и приготовить мне ужин.

Триш взглянула на озадаченное лицо Редстоуна и с трудом подавила улыбку. Он никогда не видел их с Джорджем вместе и понятия не имел, как они иногда друг над другом подтрунивают. Триш обрадовалась, что Джордж, судя по его поведению, справился со своими утренними страхами. Она закашлялась, пытаясь подавить смех. Редстоун удивленно уставился на нее.

— Прости, — сказала Триш. — Я смеюсь из-за Джорджа. Он иногда любит поиграть в тирана и женоненавистника.

— А она того и гляди начнет нос задирать, — доверительно сказал Джордж. — Приходится периодически напоминать, где находится ее место на иерархической лестнице.

К Редстоуну вернулось прежнее самообладание.

— Я смотрю, вы оба любите играть в довольно странные игры. Ладно. Мне пора идти.

— Спасибо, Фил, что не отказался со мной побеседовать. Да, кстати, пока ты не ушел… Ты просил, чтобы эксперты проверили записи доктора Фоскатта на предмет подчисток или фальсификации?

Редстоун посмотрел на нее, как на мокрицу, выползшую из-под сырых половиц.

— Разумеется, просил. Все документы оказались подлинными, без всяких исправлений или подчисток.

— Жаль… Но в любом случае спасибо.

— На здоровье. Кстати, для Джорджа это вино было бы чересчур хорошим, — сказал он, показав на пустую бутылку бургундского. — У твоего друга, Триш, не очень изысканный вкус.

— Придурок, — буркнула она, когда Редстоун ушел. — Почти все сам выдул, как будто это не вино, а смородиновый сок.

— Какое невероятное свинство! Заказать еще бутылку или лучше пойдем домой?

— Лучше домой.

Когда они шли через мост в сторону Саутуорка, Джордж вдруг сказал:

— Кстати, сегодня я разговаривал с одним человеком из социальной службы Вестминстера…

Триш посмотрела на него с удивлением.

— …и спросил, как идут дела у твоего протеже. По всей вероятности, его отдадут под опеку одной прекрасной супружеской пары, очень опытной. Он не…

— Мой протеже?

Триш растерялась и никак не могла сообразить, о чем идет речь.

— Я о ребенке того умершего наркомана. Помнишь статью в субботних выпусках газет? Ну, очнись же. Двухлетний ребенок. Ты ведь не могла о нем забыть. Ты же так из-за него убивалась, что готова была порвать кого-нибудь в клочья. Я думал, тебе будет интересно узнать о его судьбе.

Триш покачала головой.

— Нет-нет. Конечно, я не забыла. Насколько я понимаю, генетическая экспертиза показала, что он все-таки не внук тех людей?

— Верно. Как бы то ни было, с мальчиком все будет в полном порядке. В Вестминстере отличные социальные службы, и там работают прекрасные люди.

— Спасибо, что не поленился спросить. Джордж, ты у меня такой…

Он наклонился и легонько чмокнул ее в щеку. Триш знала, что может не объяснять ему, как непросто ей пришлось в последние дни, но иногда так хотелось пожаловаться — не столько ради Джорджа, сколько ради самой себя.

— Они не сказали, как у ребенка со здоровьем?

— Наркотической зависимости у него нет, но питался он очень плохо, поэтому проблемы есть. Сказывается нехватка витаминов.

— А мозг?