Его спасли уставшие ноги. Если бы он не уселся на корточки, зажав ухом трубку, то ему не посчастливилось бы заметить их первым. Трое спешно перемещались по нижней балюстраде, шершавыми взглядами цепляя по лицам. Еще двое в противоположном конце галереи путешествовали вниз по эскалатору.
Эти ребята не работали в Конторе, такие рожи он бы отложил в памяти. Несмотря на развязно-юношеский стиль, компания резко выделялась озабоченным видом, да и возраст не соответствовал. Дьявол, как они ухитрились его вычислить? Оставалась микроскопическая вероятность, что ребята в коже ищут не его, но подходить и спрашивать не хотелось.
– Да, алло! – сказала Шаулина.
Макс чуть не выронил трубку, он даже забыл, куда звонит.
– Привет! – сказал Макс. – Тебе тоже не спится?
– Избавься от телефона! Зараза! Я ему говорила… – Он был потрясен, в каком темпе она въехала в ситуацию. – Ребята уже едут. Пятнадцать минут продержишься?
– Постараюсь… – вздохнул Молин, глядя на дверь женского туалета.
По направлению к выходу, пьяно хихикая, торопились две навороченные барышни с голыми пупками, зато в норковых коротеньких полушубках. Одна на ходу расстегнула сумку и достала ключи с брелоком автомобильной сигнализации. Макс качнулся навстречу, толкнул, рассыпался в извинениях. Троица внизу достигла кольцевой развилки и разделилась. Двое, что спустились с верхнего этажа, неотвратимо надвигались. Периодически они терялись в водоворотах людской массы, но трех минут им будет достаточно, чтобы достичь туалета.
Он рванул дверь, моля бога, чтобы никто не пудрил нос над раковиной. Повезло несказанно, плюс дальняя кабинка была свободна.
Если они берут след по прибору, то должны уже заметить, что объект удаляется. В женский сортир вряд ли сунутся, но… Гораздо хуже, если девица обнаружила в сумочке чужой телефонный аппарат еще на стоянке и попросту выкинула его в снег. Тогда те, кто за ним охотятся, не покинут подземелье. Он видел милые хари этих ребят, они получили приказ и перевернут здесь все.
Сперва он устроился сбоку, у стенки, потом рассудил, что сквозь дверь стрелять не станут, опустил крышку унитаза и расслабился. Как поступил бы старина Снейк? Снейк бы меньше всего рефлексировал, вывернул бы из пола два горшка, надел бы их на любознательные головы ближайшей парочке, затем спрыгнул вниз и переломал ноги остальным. Вот когда не помешало бы аналитические способности поменять на четвертушку звериной ловкости…
Он произвел ревизию карманов. В числе прочего за подкладкой обнаружилось нечто твердое и тяжелое. Да, склероз идет вслед за паранойей… Про купленный утром ножик он и забыл. Раньше такого не случалось, чтобы столь важные детали выпадали из памяти. Либо сказывается переутомление, либо «барабан» продолжает так своеобразно воздействовать на мозг.
Уставившись в тусклое зеркало лезвия, Молин ощутил внезапный скачок настроения. Где-то в дебрях подкорки сгорел последний предохранитель, удерживавший хозяина тела в рамках порядка. Бурлящее мстительное отчаяние прорвалось наружу и резво затопило мозг. Жалкие остатки сомнений побарахтались и затонули, он не стал их спасать. Никто, ни одна сволочь не посмеет встать на пути!
И сразу пришла легкость. Он прекратил вздрагивать от каждого скрипа дверной пружины, дернул защелку, улыбнулся изумленной уборщице и выскользнул в коридор.
Людей прибавилось. Горячий нагнетаемый с потолка воздух вибрировал от непрестанного гомона. Изучая подсвеченные витрины бутиков, Макс дос-тиг эскалатора. Снаружи в последней ночной агонии билась зима, засыпая крошевом ледяную корку на брусчатке. Он перемахнул через столбик ограждения и широким шагом двинулся наперерез нескончаемому потоку фар.
– А ну стоять!
Догоняли двое, балансируя, бежали след в след. Там, где недавно снегоуборочный комбайн спрессовал снег в грязные глыбы, пешеходы протоптали узкую извилистую тропку. Молин рванул изо всех сил, свернул на Большой Кисловский, затем еще раз направо. Парни не отставали. Утомились охотники не меньше его, в тишине переулков их дыхание походило на хриплый птичий клекот.
Оставленные на ночь авто здесь теснились плотной елочкой, забравшись колесами на тонкую полоску тротуара. Тропа сузилась. Бегущий последним споткнулся и немного отстал. К счастью для Молина, им не хватило ума преследовать его по проезжей части, где снег был утрамбован. Макс задыхался. Он сбросил темп, стараясь успокоить сердце. Ребята передвигались гораздо лучше, но бесконечная гонка в его планы уже не входила. Он подпустил ближнего преследователя вплотную, качнулся в сторону, оскальзываясь понарошку…
Почувствовав на воротнике чужую руку, Молин присел в развороте и дважды ударил. Инерция протащила противника еще пару метров; прижимая руки к животу, он складывался в воздухе, сдувался, точно лопнувший шарик, и замер в позе мусульманского намаза. Второй не успел ничего понять, Молин уже оттолкнулся ногой от скрюченной спины его подельника и летел навстречу. Они рухнули, обхватив друг друга, под колеса занесенного снегом «уазика». Макс нарочно вытянул вперед левую руку, предоставляя возможность противнику совершить захват, сберегая за спиной правую, с ножом. Спарринг-партнером оказался амбал под метр девяносто, ближний бой с подобной тушей не сулил обнадеживающих перспектив, но соперник был совершенно вымотан марафоном и путался в собственных конечностях. Когда сообразил, стало поздно. Макс полоснул наотмашь, раз, другой, с невероятным трудом сдержал кошмарное желание ударить в лицо.
– Ах, сука! – проскулил боец, хватаясь за бок.
Свободной пятерней он проворно полез за пазуху, но опять припозднился. Рыча, словно раненый леопард, Молин обоими коленями упал ему на грудь, проткнул кончиком острия горло.
– Нет, брат! Не надо, прошу…
– Ствол брось, гондон!
Громила послушался, пистолет отлетел в сторону. Грудь бандита ходила ходуном, ветровка слева пропиталась кровью, у Макса даже брючина намокла.
– Братишка, прошу… Мы тебя не собирались кончать, честно…
– Поищи родню в другом месте. Кто послал?! Макс обернулся на звук. Подвывая на пригорке, прополз мусорный фургон. За сплошным частоколом машин, с улицы, заметить их было невозможно. Ближайший фонарь раскачивался на углу, светились вдали одинокая витрина и парочка окошек на верхнем этаже в доме напротив. Пьяный голос слагал в проходных дворах незатейливые рифмы, верещала где-то автосигнализация. Далекий шелест проспекта почти не достигал купеческих закоулков. Тот, что напал первым, лежал, не шевелясь, свернувшись в комок, лишь колени подрагивали. Я убил человека, сказал себе Макс. Не химеру, не кибера с нуклеиновым процессором в животе, а такого же, как я. Нет, не такого, хуже!
– Кто послал, я спрашиваю? – Молин усилил давление.
От воющего пехотинца омерзительно несло пивом, кровью и мочой.
– Бархат не велел тебя кончать… Только привезти…
– Адрес?!
– «Ракета», в Лианозово…
– Звони! – Молин держал лезвие у подбородка поверженного врага. – Доставай трубу и звони. Скажешь дословно: «Мы его взяли, везем. Пищит, что будет разговаривать только с Вукичем».
– Не могу… Меня потом грохнут!
– Вот беда-то! Тебе где нос сломали?
– На тренировке…
– Вот там бы и оставался, дольше бы прожил! Звони, «потом» уже не будет! И не наделай грамматических ошибок!
Молин разогнулся и едва не потерял сознание от боли. Сжав зубы, перевернул второго бойца, потрогал шею. Пульс прощупывался, хотя совсем слабый. Рассовал по карманам оба ствола, шокер, телефоны.
– Ну что, какие новости?
– Бархат сказал: «Будет ему и Вукич, и срукич!» – Пехотинец приподнялся, опираясь на бампер спящего вездехода, расстегнул ветровку, морщась, ощупал рану. – Слышь, брат! Спасибо…
– Не за что. Возвращайся в большой бокс.
– Я не боксер… Слышь, не ходи туда. Бархат говорил, там серьезные челы подкатили, вояки и менты… Мочканут, валить тебе надо…
– Заботишься? Так, теперь давай ключи, и где искать твою тачку? Перепутаешь – я вернусь!
Спустя десять минут он обзавелся сверкающей «БМВ». И как им только удается в такую грязищу чистыми кататься? На водительском сиденье, разинув рот, похрапывал юноша пятьдесят шестого размера.
– Подъем! – Молин постучал в окно пистолетом. – Не то самое интересное пропустишь!
Юноша произвел несколько резких движений, намереваясь выйти на холод. – Нет, нет, ноги промочишь! – отсоветовал Макс. – Курточку снял, аккуратно бросил назад. Теперь отвори мне дверь, и поехали в ваше космическое заведение… Или предпочитаешь вздремнуть в багажнике?
По пути шофер не переставая зыркал в зеркальце заднего вида. Молин порылся в его косухе, но оружия не нашел. Плохо дело, либо под сиденьем, либо в «бардачке» держит.
«Ракета» произвела на него впечатление неприятное. Наглухо залепленные плакатами окна, полуживые елочные гирлянды, неубранная льдистая каша перед чугунным крыльцом. Ближние жилые блоки отстояли метров на двести, очаг культуры арендовал угловую двухэтажную пристройку бункерного типа в производственном комплексе. Расшатанный бетонный забор на заднем плане огибал металлические ангары и уходил в весеннюю неизвестность. Административный корпус, из которого торчал беленый аппендикс с моргающей надписью «Кафе-клуб», сурово взирал на прохожих пыльными бойницами.
– Вылезай, открой багажник! – Макс поежился на сыром ветру. – Кинь ключи на заднее сиденье…
Лицо водителя дернулось, в темноте Макс не мог его хорошенько рассмотреть, но, похоже, легко сдаваться парень не собирался. Ростом он не превосходил капитана, но в плечах был раза в полтора шире. Они оба бросили взгляд по сторонам. Пустошь, машина по бампер увязла в грязи, а от улицы их отделяла широкая полоса кустов.
– Выбирай. – Макс начал терять терпение. – Ты шумишь и становишься первым трупом. Дальнейшее тебя не касается. Вариант второй: ты внятно и честно говоришь, что и как там внутри, заходим вместе, ложишься на пол и ведешь себя очень тихо. Три секунды на обдумывание. Учти, я стреляю по пятницам, десять лет без перерыва.
Как выяснилось, входить и стучать следовало с заднего входа. Пленный, понурившись, двинулся к крылечку, но Макс его развернул и поставил на время в угол. Паренек, очевидно, привычный к таким командам, исполнительно сложил ладони на затылке и уперся лбом в кирпичную кладку. Дворик умеренно освещался прожектором, местная территория убиралась не в пример парадному подъезду, и здесь же стройными рядами дожидались хозяев боевые скакуны. Три серьезные иномарки, «девятка» и милицейский «москвич». Последний был самого привычного бутылочного оттенка, но за задним стеклом торчали две фуражки и мигалка.
С чувством глубокого удовлетворения Молин порезал всем пятерым задние колеса. Затем с чувством не менее глубокого удовлетворения набрал номер Шаулиной, морщась, выслушал о себе массу интересного. Наконец удалось вставить слово.
– Я так понял, тебе некогда, дорогая? Ну, подходи, как соберешься, начнем без вас…
– Нет! Нет, я сказала!..
– Вот так с ними, женщинами, всегда… – пожаловался Макс. – Ладненько, Вова, пора нам отметиться. Стучи!
– Я тебе не Вова…
– Это верно, для меня ты кусок дерьма. Стучи, или я твоей башкой постучу!
Веселый настрой не проходил, это было приятно…
В неровном куске корабельной брони, по ошибке поставленном здесь вместо двери, распахнулось окошечко. Вова был поставлен прямо напротив амбразуры, но подать сигнал мимикой не успел. Его опознали без вопросов, амбразура захлопнулась, а в броне появилась щель. На пороге щурилась и портила воздух спиртными парами рыхлая лысоватая фигура, в чине старшего сержанта. Этот напряженный момент Молин прокатал в голове заблаговременно, поэтому не стал ждать, когда Вова предпримет глупость, а резко шагнул вперед и залепил милиционеру рукояткой «Макарова» по зубам. Второй ствол тут же упер Вовику в лоб.
– Заходи. Не запирай. На колени. К стене. Повернулся к сержанту. Тот качался, не сводя глаз с пистолета, норовя пальцами зажать порванную губу. Люди вообще излишне отвлекаются на вид собственной крови, это Макс давно приметил.
– Ай-яй-яй, нехорошо! – укоряюще покачал головой Молин. – Употребляем при исполнении?
– Ответишь… – прошамкал искалеченный оппонент.
– Все мы когда-то ответим, – охотно согласился Макс.
В глубине здания Миша Круг напевал одну из своих печальных баллад, где-то слышался смех, журчала вода. Через три метра коридорчик, забранный «вагонкой», уходил вправо, там висело широкое зеркало, стоял бархатный табурет и виднелась следующая дверь. На секунду музыка стала громче, затем снова стихла – кто-то прошел по коридору.
– Наручники есть? – спросил Макс. Сержант кивнул.
– Утри сопли! Пристегни моего друга к трубе. Не здесь, подальше, нам двери ни к чему запирать. Вова, не будешь сидеть тихонько, я вернусь, понял? Теперь вперед, служивый!
Первая дверь за поворотом вела в сырую, забитую хламом мойку. За второй располагался темный, вкусно пахнущий веником предбанник. Дальше коридор упирался в двустворчатые железные ставни. Из щели пробивались свет и запах жареного мяса. Слева, в узком кафельном тупичке, теснились калитки с буквами «М» и «Ж». Совершенно некстати Макс почувствовал жуткий голод, желудок принялся сжиматься и елозить. Из мужской уборной раздался шум воды и выкатился жующий юноша, весьма похожий на того, что охранял у заднего выхода батарею отопления. На ходу поправляя брюки, он скомкал салфетку, закурил, отодвинул плечом застывшего сержанта и взялся за ручку железной двери. Молин даже позавидовал обладателю каменной нервной системы. Еще секунда – и парень бы ушел, не заметив постороннего с пистолетом.
– Вернись, Вовик! – негромко позвал Макс. Тот наконец удостоил его вниманием, поднялмутные глазенки. Потом он рассмотрел разбитую харю сержанта, уставился на Макса, и проблеск разума посетил его фасадную часть.
– Вернись на горшок! – Молин был предельно убедителен. – Там закройся и покакай хорошенько, не торопясь. Мы за тобой вернемся. Выйдешь раньше времени – остаток дней будешь срать через катетер, понял?
Вовик номер два спиной вперед отступил в место общественного пользования. Молин вытер со лба набежавшие капли пота. У пленного сержанта трепетали кожистые складки на затылке. Плечи тоже начали дергаться, словно он уловил древнюю шаманскую мелодию и пытался взять нужный ритм.
– Эй, ты что, боишься? – поцокал языком капитан. – Не может быть! Ты ведь мафиози и не должен бояться такой ерунды, как смерть…
– Какой я мафиози? – Сержант не скрывал слез. – Я постовой…
– Брось, не скромничай! Ты думаешь, что мафия – это итальянцы? Нет, служивый! Мафия, это когда такое дерьмо, как ты, надевает погоны, чтобы лизать пятки вовикам… Жить хочешь?
– Да…
– Сколько их там?
– Че… четверо или пятеро наших и гости… Трое.
– Что за гости?
– Откуда я знаю? Мне же не представляются, мое дело – ворота отпирать…
– Как выглядит Бархат?
Макс оглянулся. Висевшее в углу зеркало отражало приоткрытую заднюю дверь и скукожившегося в одной рубахе, обнявшего батарею Вовика. На двери в сауну болтался открытый навесной замок.
– Так, бери с собой дружка из туалета, и оба – в баньку…
Закончив дела, он толкнул ставень и очутился на кухне. Над рядом остывших газовых плит змеились жестяные коробы вентиляции. Два засиженных мухами фонаря отражались в надраенном металле разделочных столов. По ранжиру стояли и висели сковородки, задумчиво побулькивал в углу титан, точно дрессированный носорог, опустивший ноздри в ведро с водой. Левый проход вел в мясной цех, где скалились голодные мясорубки, по правую руку над допотопной хлеборезкой покачивались полуоткрытые створки раздаточного окна. Видимо, до последней русской революции здесь находилась обычная заводская столовая. За раздаточным окном в приглушенном свете ночничков открывались внутренности барной стойки и претенциозное убранство танцевального зала.
На угловом диванчике, на кожаных пуфиках, сдвинувшись в кружок, закусывало мужское общество. Но там были не все, откуда-то сбоку доносился стук бильярдных шаров.
Макс отыскал вход в бар. Теперь он видел весь зал, почти круглой формы, затянутый темно-красной драпировкой. Отдельный вход вел в помещение с гордой надписью «VIP», оттуда торчал краешек зеленого стола, блистал традиционный шест и клубами валил сигарный сладкий дым.
То, что ему предстояло совершить, не укладывалось ни в какие рамки прежних представлений о справедливости. Однако, если он сейчас повернется и уйдет, эти люди будут его преследовать, причем бездумно, ничего личного, так сказать… А он будет жить в ожидании пули и так и не узнает, кто стоит за всей этой поганью…
Он выровнял дыхание и шагнул за барную стойку. Перевернутые пузатые рюмки висели над ним, словно спящая стая летучих мышей.
– Привет, братишки! – поздоровался Молин. – Кто не спрятался, я не виноват!
17. Вукич
Пацаны оглянулись. Молин выложил на стойку обе руки и улыбнулся насколько мог приветливо. Сигареты повисли на губах. В вип-зале продолжали катать шары.
– Кто начнет, ковбои?
«Ковбои» зависли на полусогнутых. Бархата среди них не было. Три человека за столиком, двое показались из бильярдной.
– У меня такое предложение: никто ни в кого не стреляет, а ты, – Макс ткнул в сторону крайнего, крепыша с кием наперевес, – позови сюда Бархата!
Но они не послушались. Проходя через возраст увлечения вестернами, Молин всякий раз восхищался, до чего крепкие загородки в салунах. Почти в каждом фильме наступал момент, когда герой падал за барную стойку и оттуда метко отстреливался от бестолковых краснокожих.
В клубе «Ракета» дела обстояли иначе – то ли пули делать стали более качественные, то ли древесина пошла неважная. Он, во всяком случае, успел выстрелить дважды и спешно отступил на четвереньках под прикрытие кондитерской печи. Там, где он только что горделиво размахивал дальним родственником «кольта», шрапнелью взрывались бутылки и осыпались остатки цветомузыки. Не послушался, собственно, один, наиболее темпераментный, с автоматом. Сквозь свежие дыры в фанере Молин, устроившись на полу, различал медленно приближающиеся ноги.
– Моя очередь! – тихонько предупредил он и открыл залповый огонь, стараясь накрыть максимальную площадь. В фанере образовалась новая россыпь дырок, но прежде, чем противник опомнился, Макс перекатился за плиту.
Судя по воплям, счет стал четыре-ноль. Трое заперты, один наверняка ранен. Противник совещался. Теперь, согласно основам тактики, они должны попытаться обойти Макса с тыла. Не спуская глаз с окошка раздачи, он отполз в коридор. Вовик, не жалея сил, сражался с наручниками, видимо, в детстве тоже насмотрелся кино. Но, в отличие от храбрых шерифов, юноша никак не мог выломать чугунный радиатор.
– Не кряхти так! – посоветовал Макс. – Грыжу знаешь как непросто потом вправить?
Так и есть, двое или трое чавкали по жидкому снегу, огибая пристройку. Макс отворил дверь настежь, вышел на пандус, отступив от потока света. Хуже всего, если основные персонажи уйдут через парадный вход.
Но основные персонажи меньше всего хотели бежать по Москве пешком. Первым из-за угла вылетел кривоногий боец с «Калашниковым», совсем еще мальчишка. Его отшвырнуло назад, метра на три, на пирамиду пивных ящиков. Макс переместился за капот «вольво», запаркованного вплотную к ступенькам. Еле успел он пригнуться, как за шиворот полетели осколки стекла. Противник также залег – на дальнем конце пандуса, не рискуя приближаться.
В этот момент в здании клуба возобновилась перестрелка, не только внизу, но и на втором этаже. Прямо над навесом крыльца распахнулось окошко, оттуда выбрался некто массивный, дважды выстрелил внутрь и спрыгнул в сугроб.
Огораживающая двор сетка прогнулась. Зарычал дизель ближнего к выезду «чероки». Макс улегся на капоте и всадил десяток пуль в мотор джипа.
Мальчишки были всего лишь эскортом, прикрывали отход тех самых «гостей». В ослепительном проеме черного хода мелькнула тень. Заднее стекло «вольво» побелело от трещин, вырвалось и ударило Молина в лицо.
Повалив сетку, во двор въезжал «ГАЗ-66». Со второго этажа на пандус выпрыгнули еще двое. Макс выстрелил, зажмурив правый глаз. Кровь из разбитой брови мешала целиться, заливала щеку. Один на пандусе упал. Двое выскочили из раненого «чероки», полезли на бетонный забор. Из грузовика сыпалась целая армия в шлемах и нагрудной броне. Несколько автоматов заговорили разом. Из клуба доносилась артистичная матерщина. Трассирующая очередь простучала по верхней секции забора. Тот, кто был уже наверху, вскинул руки и завалился назад. Второй отлепился и послушно лег ничком. Стрелок на пандусе отшвырнул пистолет.
Молина окружили люди без лиц. Он открыл рот для приветствия и получил прикладом в ухо…
После он подпрыгивал на заднем сиденье, запрокинув разбитое лицо, а длинный особист, что допрашивал его на базе, держал на его глазу ледяную примочку.
– Где… где Шаулина?
– Не рыпайся, скоро увидитесь. Нам нельзя оставаться, там скоро весь горотдел соберется.
– А этого… Бархата взяли? Дай мне с ним поговорить!
– Не наговорился еще? Убит он.
– А Андрей?
– Симоненко? Под арестом.
– Как же?..
– Эх, врезал бы я тебе, майор, от души! Из-за твоей дурацкой самодеятельности вся операция пошла к черту!
Молин не без труда приподнял заплывшее веко. Опять его выставили виноватым, но это ерунда. Главное, что цела бутылочка, завернутая в платок.
– Сейчас едем в госпиталь, там тебя срочно хотят видеть.
– А почему?..
– Потому. По твоей милости омоновцы застрелили знаешь кого? Абалишина. Слышал о таком?
– Нет…
– Вот именно. Лезешь, куда тебя не просят. По документам он помощник депутата Думы, фамилий тебе ни к чему. Этого кадра эфэсбэшники почти год вели, ни с какой стороны не могли подъехать, там прикрытие такое… Сигналы не раз поступали, что всплывают кое-где разработки Конторы, но реально уцепились лишь недавно.
– Зинуля?
– При чем тут Зинуля?! – отмахнулся офицер. – Придумали, понимаешь, водичку для облегчения ломки! По мне, так этих наркоманов разок в кучу собрать и… Тут чисто жадность сработала, кинул начальник ваш зятьку косточку на бедность, это ерунда по сравнению с делами Абалишина. Сто лет прошло бы, пока они там путного чего добились бы. Если б ты их не спугнул, мы до конца могли бы размотать!…
Вукич лежал, замотанный бинтами, как снеговик, лишь острый нос торчал из подушки. Молину уступили табурет. Вся группа в сборе: Костин, Пильняш, Заведин… Кого-то он не видел больше года. Сдержанно поздоровались. Шаулина сидела в изголовье, еще двое из первого отдела – на стульчиках, при входе в палату.
Молин вытаращил глаза. Возле капельницы, бок о бок с медсестрой, суетился Арзуев. Главный мельком кивнул, почмокал губами, не одобрил синяки. Он-то когда успел из Дагомыса?
– Вот так, Макс… – Вукич скосил глаза, речь давалась ему с напряжением. – Принимай группу, майор…
Молин находился в полнейшей прострации. Ребята сопели, словно двоечники перед поркой, Светка промокала Владу пот со лба.
– Парни… на десять минут… – Раненый закашлялся, на губах выступила кровь. – Доктор, ты тоже… пожалуйста.
Остались втроем, Шаулину Влад цепко держал за руку. Побелевшие пальцы его буквально впились ей в запястье. Старший, вне сомнения, испытывал жуткую боль. Максим придвинулся вплотную. В который раз за истекшие сутки он чувствовал себя полным идиотом.
Шаулина приложила палец к губам: молчи и слушай! Майор выглядел так, будто огромным насосом из него выкачали половину живого веса, а оставшееся покрыли известкой. Из известки бледные усики торчали, как щетинка старой зубной щетки.
– Такое дело, Максим… Обязательно повторишь опыт, пятьдесят тысяч кубов я для тебя сохранил, заберешь в нижнем ящике… Чтоб не считал меня врагом прогресса… – По вискам майора струился пот, запавшие глаза смотрели в потолок. – Курс подготовки у Анны, в одиночку не пытайся… Временно, пока я не поднимусь, назначаешься Старшим, приказ подписан. Сперва закончишь лечение, там получишь инструктаж и допуски… Костин после догуляет, отправитесь с ним на Алтай…
– Влад, что с тобой случилось? Светлана показала Максу кулак.
– Потом… Неважно… – Вукич сглотнул. На его небритом горле тяжело вздрагивала вена. – Макс, дело не в «барабане», точнее, не только… Примешь должность, прогони результаты алтайской серии, ты поймешь.
– Я все ему покажу, не напрягайся! – Шаулина плакала.
Вукич снова зашелся в кашле. Позади распахнулась дверь, Молина оттеснили белые халаты. Он сжал виски, правое ухо пылало. Вот так, и никакого смысла прятать пузырек! Если бы кто-нибудь еще удосужился объяснить, что происходит, которая из команд наконец берет верх и на чьей стороне ему предстоит дальше играть…
Ребята рядком расселись на топчане в коридоре. Завороженно рассматривали его сливоподобное ухо, подбитый глаз и вымазанную в крови одежду. Медики бегом закатывали в палату нечто громоздкое, на маленьких визжащих колесах. Дергая щекой, просеменил посеревший Арзуев, на ходу натягивая перчатки. В дальнем конце коридора показались трое: первый, низенький, шел, стремительно отбрасывая локти, точно гребец на байдарке, остальные поспевали за ним вприпрыжку. Зрение у Макса затуманилось, он отчаянно старался проморгаться, но фокус никак не налаживался. Который раз пронеслась далекая барабанная дробь. О нет, только не теперь! Вдобавок жутко хотелось пить. И спать…
Группа вытянулась по стойке «смирно».
Махавший локтями крепыш остановился вплотную. Молин узнал генерала. Он попытался принять вертикальное положение, но туловище никак не желало слушаться.
– Сидите, сидите! – Хозяин Конторы выглядел чудовищно постаревшим, из-под спортивного костюма торчал на груди краешек клетчатой сорочки, на подбородке отрастала беспорядочная седая щетина. Макс подумал, что впервые с ним говорили лично и впервые лично пожали руку.
Выскочила красная Шаулина, сморкаясь в платок. Макс обнаружил в себе очередную перемену. Драться ни с кем не хотелось, хотелось лечь, сунуть голову под подушку и послать всех к черту. Он поймал себя на странном ощущении: цельная картина окружающего мира распадалась на отдельные фрагменты. Иногда он только видел, звук пропадал начисто. Вот Света, плачет и от слез стала почти красивой. Вот Арзуев, выстригает ему волосы на затылке, промокает рану какой-то жгучей гадостью, говорит сердито. Вот они едут с Шаулиной в машине, а магнитола поет голосом Агутина.
Молину купили двойную шаверму, он проглотил, не жуя, выпил залпом три чашки кофе. Начиналось свинцовое утро.
– Ты на особые откровения не рассчитывай! – Шаулина, отвернувшись, пыталась спасти остатки косметики на лице. – Влад представлен к ордену… Когда выкарабкается, займет место начальника отдела. Он нам очень помог. Еще два года назад, когда планировали второй «Алтай», парни из ГРУ взяли в Чечне одного араба, неважно откуда… Так вот, в программе подготовки смертников обнаружилось нечто знакомое. Улавливаешь?
Молин кивнул.
– Хорошо. Дальше сам додумаешь. Но Вукич нащупал нитку еще раньше. У него была знакомая, попалась на крючок, насчет работы. Пришла по объявлению – полный зал народа, угощают пирожными, веселятся, в ладошки хлопают…
– Можешь не продолжать.
– Да, ты же у нас сообразительный! Сперва он пришел к нам. Мы отправили к этим фирмачам человека, проверили. Все сходилось. Потом Вукич явился к вашему бывшему патрону и заявил: или берите в долю, тоже кушать хочется, или я звоню в ГРУ. Ребята, конечно, его страховали…
Светлана шмыгнула носом.
– И его взяли в долю. Святые яйца, я-то думал… – потерянно прошептал Макс. – А что с фирмой? Деньги людям вернули? – О чем ты? Не путай нас с милицией, еще не хватало Конторе выбивать деньги из лохотронов! Фирма давно съехала, они больше трех недель на месте не сидят…
– Неужели так просто? Неужели его взяли в долю и ни разу не попытались… – Макс прикусил язык.
– Не попытались что? Убрать? Все очень просто. Полковника бы убрали вместе с ним, тот сам не хотел огласки, представил Влада покровителям как надежного парня. Если подумать, этим все и кончилось…
– Они были вместе?
– Да. «Папа» заехал за Владом вечером и чуть ли не насильно увез с собой. Влад даже не успел меня предупредить. Якобы их вызвали для переговоров с новым покупателем. Что он хотел купить, Вукичу не доложили. «Папа» сам не ожидал такого конца. Встретились на мосту. Влад сразу догадался и прыгнул в воду, повезло, что не попалась льдина. Они успели всадить в него две пули. Полковника сбросили в реку уже мертвым.
– Но почему?..
Шаулина тяжело вздохнула, отвела взгляд:
– Максим, ты обхитрил Старшего, подал рапорт через его голову, непосредственно «папе». Представь, как ты его напугал. Полтора месяца его зятек копает золотую жилу, осталось тихо свернуть проект, обозвать его бесперспективным, экспертизы все равно никто не назначит, и вдруг появляется рядовой испытатель, эдакий правдолюбец, и принимается качать права…
– Господи, так это моя вина…
– Лишь отчасти. Ничего не случилось бы, если бы Антон Зинуля пожаловался тестю. Ничего с Владом, я имела в виду. Но он позвонил кому-то другому… А теперь еще убили этого бандита с депутатской коркой. – Абалишина?
– Да. Но не он там заправлял, кишка тонка до нашего уровня подняться. У него был смежный бизнес, если можно так выразиться. «Отмазывал» от ментов и ФСБ подпольные заводы наркоты, в том числе и вашего Змеевика. Представляешь, откуда дует, какие верхи замешаны?
– Да уж… – Молин вспомнил конспиративное свидание в машине Любановского, как прятал лицо тот парень с фотографиями.
Дежурный был предупрежден и без лишних слов открыл кабинет Вукича. При этом остался в дверях наблюдать. Макс, не глядя по сторонам, потянул нижний ящик. Коробочка из плотного картона. Запечатанный конверт, ампулы в футлярах.
– По пути почитаешь! – сказала Света. – Некогда нам…
– Господи, теперь-то почему некогда? И куда мы едем?
– Ты чокнутый? Забыл, как тебя накрыли по «жучку» в телефоне?
– Так что, Андрей с ними заодно?
– Хуже! – вздохнула Света. – Он круглый идиот, этот Симоненко. Генерал его сгоряча под арест посадил, ну, ничего, к обеду выпустит. Там, на пульте… Короче, чтобы ты не расслаблялся, а вообще, я это говорить не имею права. Станешь Старшим – поймешь. На пульте дежурят четверо, у каждого свои задачи. Еще трое теоретически могли зайти и подсмотреть, где ты со своим телефоном бродишь. Спасибо Катеньке, администраторше в отеле, она чужих моментом просекает. Короче, мы не знаем, кто это. Полвека назад расстреляли бы всех семерых, сам понимаешь…
– О, вам дай волю…
– Не юродствуй попусту, капитан!
– Значит, кроме «папы» есть другой предатель…
– Ты неисправимый максималист, Молин. Вчера ты считал предателем Вукича, так? Молчишь? Все гораздо сложнее, чем просто деньги или военный шпионаж… Слушай, я отвезу тебя домой, помойся. Ты весь в крови. В час дня нас ждут в Управлении, постарайся поспать. С тобой останется Леша.
Молин включил неразговорчивому Леше телевизор и улегся в ванну. Конверт положил рядом, на полочку. Она права, о каком предательстве идет речь? Умная женщина, в который раз небеса посылают ему умного человека в союзники, а он упорно не прислушивается. Не желает прислушаться, хотя кричат ему прямо в ухо. Он вспомнил железную тетрадку. «…Так уж устроен человек, друзей путает с врагами, а врагов придумывает сам…» Какое право он имеет судить других, клеить ярлыки изменников? Изменников чему? Вся эта кодла участвует в бесконечной игре, в грандиозной Охоте, им нравится по ходу пьесы меняться масками, а иногда не нравится, тогда они дерутся… Но при этом редко предупреждают статистов, таких как он, попросту нет никому дела до миллионов статистов. Какое им дело до глупого капитана, который так радовался жирному пайку, так благоговел от одного лишь слова «Контора», и вдруг уперся, заметил фальшивую нотку! Знал ведь прекрасно свои слова, за тринадцать лет-то выучил, всего делов – выйти в третьем акте, произнести скромно «такой-то прибыл!» и убраться восвояси…
Получить к пенсии восемнадцать метров на подступах ко МКАДу, пару дополнительных побрякушек на бархатных подушечках, которые и надеть-то стыдно, и бесплатный проезд в транспорте! Чего еще надо? Кого он вознамерился обвинить в нечестной игре, когда вместо суфлера в будке дуло пулемета? Они получают кайф от взаимной слежки, взаимных угроз и смены масок, они ничего не боятся, потому что за всякой их шалостью всегда стоит компромисс. Да, черт побери, они всегда в конце концов между собой договорятся, перетрут и обкашляют!
Он вскрыл пухлый конверт.
«Максим, на тот случай, если со мной произойдет неприятность. Привожу список статей в британских журналах, разберешься. Некоторые ингредиенты сегодня нельзя воссоздать искусственно, но кое-где на Западе занимаются схожими разработками. Лет через пятнадцать синтез станет возможен, а с ним и массовое производство. Перспектива у „барабана“ есть, но, действительно, совершенно не в нашей области. Почти полное снятие ломки. Но дело не в этом.
Максим, у меня есть точные сведения, что Змеевик убит. Тот химик, что заварил кашу. Как это ни смешно, теперь я с чистой совестью могу передать тебе некоторые данные, о которых никто не знает. Грязные, оборванные бумажки, их попросту проглядели, не обратили внимания.
Экспериментируя на своих подопечных, он делал сперва, как и мы, одну инъекцию. Потом его что-то натолкнуло, и двоим он провел серию по нарастающей. Но полученный эффект его хозяев вряд ли бы заинтересовал. Он был далеко не идиот.
Почитай его записи внимательно, ты поймешь. А если не поймешь, тебе понадобится хороший напарник. Ускоренное выведение шлаков, за полтора-два часа, регенерация печени, селезенки. Полагаю, это далеко не все, речь идет о принципиально новом подходе к очистке организма. Думай. Работы непочатый край.
Последний совет. В тебе осталось то, что когда-то называлось „честь\". Я бы не стал искать напарника тут. То, что попало к нам, назад, на гражданку, не возвращается. Но честные люди встречаются везде. Бумаги Змеевика у того человека, что отдал тебе коробку. У меня есть причины доверять. Писанину мою сожги. Не вспоминай плохо. Влад».
Минут пять Макс лежал, разглядывая сквозь клубы пены собственный большой палец на ноге. Палец почти успел свариться и приобрел оттенок парникового томата, потому что прямо на него падала толстая струя кипятка. Когда осязание вернулось, Макс чуть не завопил от боли. Он забыл, где находится, пена перевалила через край и окутала тапочки на коврике. Туман поднимался к решетчатой заслонке вентиляции, и ручейки стекали по зеркалам.
Он выбрался наружу, прошлепал в кухню, опустил скомканный конверт в пепельницу. Глядя на веселые голубые язычки огня, Молин начал смеяться. Идиотский смех вырывался из него тонкими свистками, как перегретый пар из пробитого паровозного котла. Чтобы как-то отвлечься, он занял руки кофейными манипуляциями, закурил, но смех не проходил. Он отворил форточку, высунул мокрую голову во двор, жадно пыхтел сигаретой, сжимая зубы с таким остервенением, что откусил наконец фильтр. И продолжал беззвучно смеяться.
Похоже, появилась достойная команда, к которой не грех присоединиться! А он-то ломал голову, словно крошка, что пришел к отцу и задает вечно безответный вопрос.
Старина Вукич… Надо было ощутить дыхание старухи за плечом, чтобы верно выбрать сторону. За которую играть. Но он успел это сделать, он понял, что граница лежит не между своими и чужими, а совсем иначе. Он пришел к тому же, о чем толковал Шакиров, но решил уравнение с другого конца. Вот так. Они забыли собственные присяги, они размыли ответ на вечный вопросик крошки-сына, так почему он должен нести крест своей присяги, своих подписей и обещаний?
– Ты только не умирай, пожалуйста! – Сложив распаренные руки в замок, Молин голой грудью навалился на мерзлый подоконник, смотрел до рези, до появления огненных сполохов на сетчатке туда, где вполнакала светили ранние звезды. – А ты, если ты есть, если не зря ради тебя жгли людей и книги, сделай хоть одно доброе дело за выходные, оставь его в живых!
Вскипел кофе. Он высыпал на кухонный стол всю наличность, отложил в ящик пару сотен. Выпил залпом две кружки. Спать уже не придется. Молин переоделся под пытливым взглядом Леши.
– Одевайся, – сказал он. – Приставлен охранять, стало быть, пойдем вместе. Впрочем, можешь поспать, я не обижусь…
Два оставшихся дела он обязан был провернуть сам. Для начала заскочил в сберкассу, опустошил счет.
Мать Антона Зинули тряслась на руках соседок и каких-то дальних родственников. И на площадке, и в квартире двери были нараспашку, воняло аммиаком, по полу катались пустые бутылки из-под водки. С улицы входили не разуваясь, в большой проходной натоптали, вешалка сорвалась, не выдержав веса мокрых женских шуб.
Молин не встретил ни единого молодого лица, – очевидно, коллеги Зинули еще пребывали в неведении, оно и к лучшему. На него никто не обратил внимания, женщины шептались на кухне, щуплый скуластый дедок потягивал чай, обхватив чашку трясущейся ладонью.
Молин подошел и остановился рядом с постелью. Из смежной клетушки тоже доносилось невнятное бормотание, и он вдруг почувствовал, как спина покрывается холодным потом. Представился какой-то древний фильм, свечи, священник в рясе и длинное белое тело под простыней…
– Я от Петра Григорьевича, ребята собрали немного для вас… – Молин положил пакет на колени почерневшей от горя женщине. Она подняла опухшие глаза, не узнавая. Гостеприимная жизнерадостная толстушка за сутки превратилась в старуху.
– Люба… Как же Любочка… – спросила она, явно путая его с кем-то из друзей Антона.
– Невестка-то с внуком на югах… – подсказала шепотом соседка. – Не знает ишо, не звонили покамест…
Мать убитого по-прежнему всматривалась в Молина с рассеянным ожиданием, царапая ногтями перетянутый резинкой пакет. Она не могла взять в толк, каким макаром объявились Петины сослуживцы, так быстро узнали, и как ей следует поступить. Она даже пыталась вскочить, откликаясь на внутренний инстинкт хозяйки, пригласить этого неуловимо знакомого молодого человека к столу, но ноги не желали ее держать…
– Позвольте, я ей позвоню! – неожиданно предложил Молин. Ему показалось это вдруг исключительно важным – самому поговорить с вдовой, первому выпить горькую чашу ответственности, которую несли они все, вся Контора, и от которой ему никогда не избавиться.
Закончив разговор и передав трубку хозяйке, он прошел в кухню, уткнулся лбом в стекло. Старичок на пару с громадным Лешей смотрел в экран. Люба выслушала Макса с удивительной выдержкой, лишь в конце разговора ее голос пресекся, точно на шею накинули петлю. Она умоляла перезвонить, как только он вернется из командировки. Спросила, не мог бы он их встретить в аэропорту.
Внезапно Молин погрузился в бездну чужого горя и сопутствующих ему типичных российских проблем. Выяснилось, что с похоронами помочь абсолютно некому, что нет среди родных и близких ни одного мужчины с машиной, а сотрудники института с Антоном были на ножах… Молин дал слово, что свяжется с ней при первой возможности. Затем плюнул на все запреты и продиктовал оба номера. Вот теперь, кажется, все. Если у Вукича и была семья, то за семь лет Макс не удосужился поинтересоваться. Кто-то слышал краем уха, что Старший недавно развелся, а про детей и речи не шло. Поздно пить минералку, хороши подчиненные. Сколько же требуется нам похоронить друзей, чтобы начать любить оставшихся, спрашивал себя Молин, спускаясь за широкой Лешиной спиной к выходу.
– Спать поедем, – сообщил он.
У несчастного конвоира аж плечи расправились. Он не сказал ни слова, но всю дорогу демонстрировал недовольство столь вопиющими нарушениями режима безопасности.
Молин даже пожалел его. «День какой-то странный, всех жалею. К добру это или наоборот? А ведь ему предстоит еще разгон, бедному слонику Леше, за то, что я намерен учудить. По первое число влетит. Любопытно, а он пожалел бы меня?»
По пути домой Молин купил Леше сушек и халвы, переставил ему телевизор в кухню и заварил чай. Леша забрасывал сушки в рот целиком, оружие положил рядом на стол.
Капитан застелил тахту, из темноты следил, как движутся жернова Лешиной челюсти, и спрашивал себя: что бы сказал об этом парне хозяин Сократа? Как так получается, что нам отпущен примерно одинаковый срок на Земле, но он спокойно хрустит сушками, а я готов кинуться с балкона?
Он притворил дверь, в свете настольной лампы черкнул несколько строк крупными буквами. Разорвал упаковку шприца. Вытащил из брюк ремень, перетянул бицепс, удерживая пряжку зубами.
Зазвонил Лешин телефон.
– Да, так точно, порядок. Спать лег. Хорошо, ждем!
Макс нажал на поршень. Пискнул вызов домофона. Леша с грохотом отодвинул стул, стукнул костяшками пальцев в узорное стекло.
– Фигушки вам! – улыбнулся Молин. Его ноги уже оторвались от кровати. Комната вращалась вокруг дивана, сперва плавно, затем все быстрее и быстрее.
– Подъемник! – прогудел Леша. – Начальство приехало!
– Я иду к вам, ребята! – ответил Макс. – Я же обещал, что вернусь!..
Мелькание предметов слилось в яркий поток. В ушах бесновались тамтамы.
18. Органический вирус
Сколько прошло времени? Черт возьми, здесь-то почему у меня все так болит? Такое впечатление, что несчастного Снейка в мое отсутствие лупили резиновыми шлангами!
Да, эти татуированные клешни я ни с какими другими не спутаю! Слава богу, я прибыл вовремя… ну, по крайней мере, угодил в родное тело, это уже успех. Сколько прошло времени? Старина Антонио, очевидно, задал им жару!
Обитые пробкой камеры из моды давно вышли, я висел в плотном белесом коконе, мог свободно шевелиться, но не более того. Вдобавок по телу перемещались сразу три амебоподобные твари, щекотали невероятно, но дотянуться, чтобы их поскидывать, никак не получалось. На самом деле они жутко полезные, разминают мышцы при длительном застое, но от этого не менее гадко щекочутся!
Зажегся свет, церемонно подплыли три узкоглазые девчушки, то ли люди, то ли нет. За ними, смешно сдерживая прыжки, появился инспектор пансиона, его я узнал. Тут, в марсианской тюряге, был всего один инспектор. – Господин Антонио…
– Я уже не Антонио. Сколько дней прошло?
– Двадцать одни земные сутки. Госпожа Ли оповещена о вашем пробуждении. Вы можете принять ванну, одеться и позавтракать, если голодны. Челнок прибудет через сорок минут.
– Ух ты! Когда же вы успели?
– Смена параметров мозговой активности зафиксирована пятнадцать минут назад.
– А мой личный хард?
– Получите на Земле.
Итак, связи меня лишили. В том, что меня здесь похоронят, не возникало ни малейшего сомнения. Оставалось полчаса, чтобы привести в действие последнюю часть плана Стасова и перехитрить азиатов. Есть я не хотел, и вообще, сложилось впечатление, что Снейк как-то ослаб за истекшее время. То ли звериная закалка постепенно выветривалась, то ли перележал в паутине, не знаю…
В массажной я врубил музыку погромче, позволил себя намылить и тихонько назвал пароль. В глубине моего пищевода, за грудиной, повинуясь команде, проснулся крошечный маячок, псевдонасекомое, вживленное еще на Земле. О его существовании, кроме Стасова и Воробья, знали два человека, милые женщины, врачеватели киберов, Людвиг с помощницей. Обнаружить пассивный маяк последнего поколения можно было, лишь разрезав меня на куски.
Три недели назад я попрощался с Изабель у самого пансиона, а в его задачу входило спрятать в ближайшей расщелине ретранслятор, с виду обычный булыжник. Если спутник еще на орбите, то ждать осталось недолго. Другое дело, насколько серьезно экипирована местная безопасность, засекут ее приборы сигнал длительностью пару миллисекунд или нет. Маяк выдал пеленг, теперь его крошечной батареи хватало лишь на то, чтобы найти выход из тела. Предстояла процедура не из самых приятных.
Я выкинул фрукты, положил на пол поднос и согнулся над ним в поклоне, стараясь дышать как можно глубже. Боли почти не было, тварь анестезировала слизистую, я почувствовал, как что-то колючее стремится вверх, преодолевает гортань, карабкается по языку. Изо всех сил сдерживая рвоту, я позволил чуду биоинженерии вывалиться наружу.
Чудо не превышало размером спичечную головку. Вместе с ним на поднос попало несколько мелких капель крови. За мной, конечно, следили. Пока они сражались с дверным замком, я добежал голышом до ближайшего компьютера местной сети и опустил «паучка» в приемное гнездо. Он моментально растекся, принимая форму пластинки книжного носителя, и не успел я моргнуть, как от маяка остался легкий дымок. Вирус вошел в сеть.
При входе в оранжерею меня встретило целое войско. Тело привычно напряглось, готовясь к броску, но старший из офицеров предвидел мои действия. Не считая наплечных, солдат прикрывали четыре наступательных гана, кружащихся под потолком.
– Господин Антонио, у вас при себе передающее устройство малого радиуса.
– Вы ошибаетесь. Я чист, как младенец в купели.
– Кому вы отправили сообщение?
– Вам почудилось, офицер. Обыщите меня.
– Следуйте за мной. Учтите, у меня есть инструкция, в случае неповиновения…
– Не беспокойтесь, я – сама покорность.
Эскортируемый десятком солдат, я попал в сканер-конус, который, конечно же, ничего не выявил. На лицах окружающих читалась неприкрытая злоба. Старший с удовольствием поджарил бы меня на медленном огне, руки у него так и чесались, но я повода не дал. Сидел себе смирно и ждал.
Мне их даже жаль немного стало. Что они видят? Дальний гарнизон, опасные преступники под боком, одни и те же рожи ежедневно, искусственный воздух, крохотные каюты…
Где-то далеко, на границе слухового восприятия, пискнула сирена. Я улыбнулся. Старший заметил мою улыбку и утроил подозрительность. Парень отвык общаться с нормальными людьми, но ничего, очень скоро его службе придет конец.
Сирена загудела громче. Сюда, в пансион, звуки из других корпусов почти не долетали, я представил себе, как же оно ревет на самом деле! Теперь помимо сирены пробивались отрывистые хлопки – это закрывались герметические переборки в тюремных блоках.
Я улыбался. Офицер занервничал. Он получил какой-то приказ и разрывался между необходимостью куда-то бежать и необходимостью следить за мной. Помимо солдат в сканерной суетились двое техников, они также принялись тревожно переглядываться. Личные харды в служебной зоне не имели доступа к мировой сети, а единственный экран внутреннего обзора молчал. Я решил как-то успокоить своих надзирателей.
– Офицер, я не убегу, даю слово. Можете меня запереть.
Он, не удостоив меня взглядом, отрывисто выкрикнул команду. В зале остались двое с оружием, остальные умчались. Происходящее вне медблока я представлял лишь в общих чертах.
Спустя семь секунд после срабатывания маячка вирус поразил линии связи, его дочерние цепочки начали одновременную атаку на коммуникации. Они сбросили ложный покров и накинулись на все, что хоть каким-то образом имело отношение к местным сетям. На земных объектах такой трюк бы не прошел, но марсианская колония оказалась к вирусной атаке не готова.
Свет вспыхнул, погас, снова загорелся. Техники озирались, откуда-то прибежал взмыленный инспектор.
Наступала вторая фаза. Я ожидал чего угодно, рева двигателей штурмового корабля, подземного взрыва, стрельбы, но никак не того, что случилось в следующую минуту. У паренька в форме, что постоянно держал меня на прицеле, затряслись руки. Секунду он еще пытался удержаться на ногах, затем выронил пушку, схватился за голову, срывая шлем, и вытянулся на подсвеченном полу. Его тяжелые ботинки отбивали чечетку. Напарник в недоумении оглянулся, сделал шаг и упал на колени. Шея у солдата неестественно напряглась, свернулась вбок, мне показалось, еще чуть-чуть, и оторвется голова. Он покачался несколько секунд, как марионетка на ослабших нитях, словно из его тела щипцами выдернули скелет, и повалился рядом с товарищем.
Старший из техников продержался дольше всех, пытаясь отползти в угол на локтях – ноги его полностью парализовало. Он следил безумными глазами, как я подбираю оружие и вытряхиваю солдата из брони.
Что-то со мной случилось, мне было искренне жаль их всех. Зато я знал теперь, какая начинка пряталась три недели в грудной кости. Я выпустил на волю новейшую забаву миролюбца Стасова, органический вирус. Полный паралич нервной системы наступит в течение минуты. Они могли бы спастись, если бы догадались оторвать от ушей харды.
Я бежал по переходам колонии, оглушенный сигнализацией, перепрыгивал через тела погибших, судорожно восстанавливая в памяти схему здания, которую раздобыл для Стасова один из китайских Мудрых, вступивших в сговор отступников. Некоторые люди дергались в конвульсиях, вероятно, их еще можно было спасти. В верхней шлюзовой я последний раз посмотрел на часы. До посадки корабля корпорации оставалось примерно одиннадцать минут. Без помощи извне не выбраться. Лифты не ходили. От непрерывного бега по лестницам темнело в глазах. Невзирая на слабое тяготение, мышцы ног стали деревянными.
Последние метры до площадки вездеходов я преодолевал, хватая ртом воздух. У колпака кабины не выдержал, скинул проклятую броню. Сердце скакало в глотке. Последним отчаянным рывком втиснулся в люк и вручную задраился изнутри.
Скользкими от пота руками я выдернул из паза тубу с жидким скафандром. Двигатель вездехода был мертв, но это неважно. Важно, что напротив следующей в ряду машины светится значок четвертого терминала. Я жутко боялся опоздать и мчал со всех ног.
Первые два взрыва четвертый шлюз выдержал с честью, в иллюминатор я видел, что слегка погнуло несущие шпангоуты. После третьего выстрела образовалась дыра, а соседнюю многотонную машину сорвало с места и завалило набок. Следующий заряд прошел внутрь. Будто титаническая ладонь приподняла мой вездеход над стапелем и швырнула в сторону, как пустую сигаретную пачку.
От удара прикусил язык. Ремни удерживали туловище кверху ногами, я болтался, словно беспомощный майский жук, свалившийся на спину, и бился шлемом скафандра о подголовник. Держатель заклинило. В десятке сантиметров от моего багрового от натуги лица сияла безмятежная улыбка Серж Аркелофф.
Челнок стартовал с таким ускорением, что моему многострадальному языку досталось вторично. Я забрасывал Серж вопросами. Изабель норовил чмокнуть меня в губы. Волк хохотал. Вместо Марио в кабине сидел недовольный Юлий. Он никак не рассчитывал проторчать на орбите, в полной изоляции, столько времени. Изабель шепнул мне, что у Юлия на Земле чрезвычайно свирепая пара.
Где же остальные? Серж помрачнела. Медведь выпал в пробой, место вожака заняла в его теле плаксивая баба. К счастью, остальные вовремя сумели это обнаружить, и Марио достался жребий сопровождать бывшего зверя на Землю. Обратно вернуться, не привлекая внимания, он не мог.
Черти такие! Я побоялся спросить, как они тут вытерпели друг друга столько дней. А если бы меня не было еще пару месяцев?
Мы вышли на расчетную орбиту, Серж сложила с себя полномочия главнокомандующего и уступила кресло бортового харда. Сказать, что мне не терпелось погрузиться в мировые новости, – значит ничего не сказать. Дерганый я вернулся, выбитый из колеи до неприличия, нетерпеливый. Нельзя так, если не расслаблюсь, натворю ошибок.
Но Изи-старший не дал мне освоиться, моментально перекрыл все каналы:
– Поздравляю, мистер Молин. То, что нас интересует?..
– Со мной.
– Слушайте внимательно. Никаких возражений. План меняется, челнок почти наверняка задержат в стартовом коридоре. На перехват идут четыре звена, мы их обманем. Вы немедленно перейдете в эвакуационную капсулу и стартуете по моей команде. Двигатель не включать. Пилот?
– На месте! – отозвался Юлий.
– Возвращайтесь на орбиту по заданному мной курсу.
– Курс получил!
– По моей команде отстрелите капсулу и зайдете на посадку в американском секторе. Передайте сигнал бедствия уровня «С», все оружие выкинуть в космос. Ясно?
Серж заворчала, Юлий схватился за голову.
– Это единственный шанс уцелеть. Вашего пассажира подберет французский патрульный катер, с капитаном мы договорились.
Я понимал, что Стасов прав. Уровень «С» означал разгерметизацию, при этом ребята могли рассчитывать на помощь всех судов и свободную полосу посадки любого космодрома. Так или иначе, китайцы вряд ли решатся атаковать американские заводы.
Мы обнялись. Я взглянул в заплаканные глаза криэйтора и сам чуть не пустил слезу. Мальчишка видел во мне прежнего Снейка и любил, черт возьми, тоже Снейка, а вот, поди ж ты, рисковал своей тонкой шейкой по мотивам, которые ему не вполне понятны. Ему было скучно, он с азартом ввязался в дикую авантюру, как и молодой дурак Молин, загоревшийся в свое время от одного намека служить в Конторе…
Святые яйца, как много я пропустил! Кувыркаясь в тесном ложе капсулы, я старался гнать от себя мысли о встрече с патрулями корпорации и усердно копошился в нэте. Произошли события удручающие, если не сказать хуже. В Совете Евросоюза решался вопрос о переводе пробитых на социальный минимум! На практике это означало замораживание миллионов счетов, приостановку членства в жилищных кондоминиумах и прочие кошмары, не свойственные демократии уже лет пятьсот. А главное, это означало насильственный, пусть и временный, вывод из гражданства. Восточный пакт большинством голосов отменил ранее принятые решения о строительстве быстросборных закрытых поселений для европейских пробитых, которые, вне гражданства, становились опасной обузой. Россия выделила зону за Уральским хребтом, туда перевезли уже более трех миллионов человек. Адаптационные команды психологов наперебой рапортовали о колоссальных успехах. На самом деле почти все «вольноотпущенные» вместо того, чтобы интегрироваться в культурный процесс, набрасывались на бесплатные развлечения, опустошали, в буквальном смысле, вирт-шопы или толпами укладывались в камеры Диипа, ломая стандарты игр.
Демократия растерялась. Криминальная обстановка в некоторых мегаполисах вызвала к жизни забытое понятие комендантского часа. С пеной у рта лидеры стран обсуждали поправки к Конституциям. Расчеты полиции пришлось удвоить, затем утроить. Поскольку в регулярных армиях личного состава почти не осталось, в города пришлось бросить пограничные патрули. Соединенные Штаты под шумок вышли из Конвенции по чистоте. Мексиканские мутанты воспряли, начали требовать квоту в органах власти и право на свободное передвижение. Испуганная Европа закрыла границы и тут же подписала соглашение с Восточным пактом о взаимном свертывании демо-притязаний. Большая война отодвинулась, Стасов выиграл время. Китай отказался от немедленной экспансии в Россию и тем самым вызвал шок у союзников по блоку. Восточную империю занимали теперь совершенно иные проблемы.
Все началось с волнений в пригороде Гуанчжоу. В потасовке между порчеными и натуралами было убито несколько десятков человек. Как я понял, лидером порченых выступил кто-то из недавно пробитых, чужак вроде меня. Неожиданно общество раскололось на два смертельно враждующих полюса. Одни кричали, что все зло пришло от порченых, это они бесконтрольным спариванием уничтожали здоровый генотип в дикие века, другие возражали с оружием в руках. Выяснилось, что не только семья магнатов Ли чтит традиции, прокатились громкие процессы по поводу криминального деторождения,в некоторых городах порченых начали избивать на улицах. Попутно досталось и мутантам, тем, кто, имея безобидные отклонения, допускались к работе в университетах. Китай долгое время радушно принимал детишек-«отказников» из Европы, их там скопилось великое множество, несмотря на запреты к воспроизводству. Запахло настоящей гражданской войной, ультраправые кричали о сумасшедших расходах на содержание поселений, ООН твердо стояла на своем, не желая выделять больше ни гроша.
Россия, как свойственно великой азиатской державе, не осталась в стороне. Госпожа президент в обращении заявила, что Партии натуралов нет места на политической арене. Ответом на ее легкомысленное заявление стал ряд погромов в городах южной промышленной зоны. Мутанты из сельских закрытых районов, имевшие пропуска в города на сезонные работы, боялись там появляться. Впервые за много лет случились перебои с доставкой воздуха и с работой транспорта. Партии вчерашнего либерального центра резко качнулись вправо. Демонстранты шли с бодрыми лозунгами: «За чистое будущее наших детей! Порченые и мутанты, ваше место на Станциях очистки!» До хрипоты шли дебаты, подвергать ли пробитых уголовным преследованиям. Масло в котел подлило решение некоторых африканских стран. Они прямо заявили, что пробитые, пропагандирующие порченый образ жизни, приравниваются к государственным преступникам. Единственная реальная воинская сила, парни из контингента ООН, прочесывали деревни в поисках подпольных роддомов.
Но самое неприятное ждало меня впереди. Прав был старый циник Изабель Вонг, науку не притормозишь. Наиболее прозорливые уже били тревогу по поводу органических вирусов, но к ним пока мало кто прислушивался. Никто еще не видел того, что видел я, никто не предполагал, что смерть может прийти через собственный компьютер, вживленный в височную кость. Без этого твердого комочка человек ощущал себя голым на ночной заснеженной дороге. Даже серьезные ученые, питомцы Академий, не могли всерьез допустить такую несуразность, что людям придется расстаться с их лучшим, а для многих единственным другом, путеводной нитью, кормчим, как хочешь назови. Личный хард – это все, это личная вселенная, это пища, кров, зрелища, друзья, а иногда и семья. Нет, такого просто невозможно себе представить.
Я сильно подозревал, что обычный бюргер не намного лучше меня разбирается в ученых тонкостях. Упрощенно дело сводилось к следующему. Заглотивший вирус хард продуцировал некие сложномодулированные вибрации в непосредственной близости от мозга, чем-то сродни вредным высокочастотным колебаниям от наших доисторических сотовых трубок. Только тут все происходило на гораздо более глубоком, избирательном уровне. Эта зараза не просто разрушала иммунную систему или провоцировала психические отклонения, нет, она способна была заставить мозг отдать команду. Например, команду остановить сердце или вызвать желудочный спазм, что и проделал шутки ради озорник Стасов с братьями Ли.
И что же дальше? Ничего. Как поступили бы мы в двухтысячном году, если бы нам предложили насовсем отказаться от воды, ввиду того что в ней обнаружена новая бацилла? Правильно. Ринулись бы в очередь за новыми моделями фильтров, принялись бы кипятить воду по два часа. Примерно такой точки зрения держались умудренные оптимисты двадцать пятого столетия – на всякое средство нападения найдется защита, не стоит паниковать раньше времени, наши киллеры защищают сети от вторжений, и вполне успешно, так займемся чем-нибудь поважнее, братья! К примеру, сконструируем для доблестной полиции портативный детектор для экспресс-проверки на предмет мутаций… И сконструировали.
Я прокрутил эту запись дважды. Группа разработчиков вручает счастливым подтянутым шерифам опытную партию передвижных анализаторов, больше похожих на вертикально поставленные на гравиплатформы квасные бочки. Бравый седоусый полковник на трибуне. «Теперь мы с большей эффективностью сможем поддерживать порядок и с большей предупредительностью, с большим уважением поддерживать свободы и права граждан. Не станет унизительных процедур, когда нашкодившие шалопаи отправлялись под конвоем в пансионы Демо и проводили там не один час в обществе преступников в ожидании свободного анализатора… »