Я трогаю кошачий череп, невесть сколько лет назад подаривший червям последние остатки шерсти, и слышу покой. Я знаю, что Анка бы вскрикнула и, скорее всего, мне еще предстоит наслушаться ее причитаний, потому что она остро переживает чужую боль. Как это ни грустно, она не способна слышать покой, поскольку обычные представляют мир разрозненно. Анка будет жалеть кошку, хотя надо жалеть совсем не ее, и не тех, кто ее распял на колышках. Жалеть нужно Того, кто приходит по зову боли.

Он ведь тоже часть мироздания, и в равной степени заслуживает жалости. Примерно так объяснял мне мой папа, когда в первый раз взял меня делать порубки. Папа говорил, что нельзя обрывать жизнь дерева во имя удобства или необходимости человека. Это философия обычных, и она приведет планету к состоянию пыльной пустыни. Дерево можно убивать лишь тогда, когда оно мешает собственным детям…

Это все сложно.

Нам с тетей Бертой предстояло здорово потрудиться. Глядя на Анку, я впервые за время нашего с ней знакомства почувствовал, что сегодня что-то может сломаться. Сегодня лишний раз предстояло проверить, насколько обычные далеки от нас. Не самое удачное время и способ проверки. А пока у нас нашлась работа, и работа не самая простая. В левой части пещеры было сыро, в выбоинах кирпично-красного кварцита плескались лужицы, неистово текло с потолков, прилив еще заявлял о себе. Здесь и воздух был самый обычный, морской и полезный, а не такой, как на террасах, — сухой буквально дерущий ноздри.

Мне жутко не хотелось взбираться наверх, туда где с рюкзаком ждала тетя Берта. Она достала тонкое лезвие, шепча, отмеряла шаги и делала пометки на скатавшейся золе. Следовало очень точно измерить расстояния между жаровнями, как того требовали древние описания церемонии. На самом деле, идеальных описаний не существовало, тетя Берта надеялась на удачную импровизацию. Больше нам надеяться было не на что. Трава росла в расщелинах, имела мучнисто-бледный, почти прозрачный цвет, но держалась невероятно крепко. Резать ножом ее нельзя, главная сила Ахир-Люсс заключена в длинных корнях, уходящих на несколько футов в мутный кварц. Корни нам предстояло потом хитрым образом заваривать и пить, чтобы обрести силы для возвращения.

Силы необходимы, потому что Изнанка затягивает. Потому что Изнанка дает иллюзию вечной жизни, и покидать ее гораздо тяжелее, чем туда добраться.

Пока мы ползали по твердому отсыревшему кварцу, дядя Эвальд развел костер. Оказалось, что в нише у стены были кем-то нарочно оставлены вязанки хвороста и несколько внушительных поленьев.

— Бернар, — жалобно простонала моя девушка. — У меня все руки порезаны…

Честно говоря, мои ладони тоже выглядели не лучше, но я переглянулся с дядей Эвальдом и сказал, что надо продолжать сбор. Анка не стала спорить, только попыталась перевязать ладони носовыми платками. В некоторых местах о неровный потолок можно было стукнуться головой, но чаще он терялся где-то высоко, и оттуда сползало искаженное, шепчущее эхо. Вода лагуны, где покачивалась наша громоздкая лодка, слегка светилась, точно работала сварка. Вероятнее всего, там обитала светящаяся плесень или особые подземные рыбы, но лазить в воду с научными целями мне совсем не хотелось.

Я рвал коренья и думал о Тех, кто сюда приходит.

Я не сумел бы их описать. Они приходили откуда-то из иных пространств, чтобы улечься на этих продрогших плоских камнях и завыть на луны, примерно как воют земные волки. Возможно, они не издавали никаких звуков, но все их устремления сводились к недостижимому.

Те очень хотели бы попасть в наш мир. Вместе с дыханием вырывался пар. Дядюшка позвал Саню, чтобы он сменил меня, а Мария отправилась вдоль канала к выходу из пещеры. Все-таки ей не давали покоя зубастые морские обитатели. Дядюшка даже не пытался уверить наездницу, что в эти каверны не посмеет проникнуть ни одна тварь из плоти и крови. А я сразу понял тайную мысль, которую он мне передал: пусть Мария делает что хочет, но нельзя позволять Анке сесть и успокоиться. Скала мигом вытянет из нее тепло и принесет болезнь. Несмотря на костер, здесь стоял дикий промозглый холод.

Анка продолжала собирать упрямые корешки.

Все же она была не совсем такая, как многие обычные. Она была очень сильной внутри, моя девушка. Она не пасовала… Как бы это сказать?

Одним словом, мне становилось стыдно возле нее показывать слабость.

Мы с тетушкой и дядей Эвальдом начали приготовления. Если честно, меня знобило, и я далее не считал нужным это скрывать. Старики все равно раскусили бы меня за минуту, и внешняя храбрость не имела никакого смысла. Однако у меня постоянно крутилось в мозгах, что тетушке было бы гораздо спокойнее со взрослым Саней на моем месте.

Ведь я тогда еще не знал, что задумал глава септа.

Вначале мы разделись. На террасах температура неведомым образом держалась градусов на семь выше, чем внизу, возле лодки. Дядя Эвальд предложил хитрое решение — раздеться до белья, но набросить наши зеленые дождевики. Перед тем как закутаться в дождевик, мы помогли друг другу намазаться мазью, которую дала тете Берте Камилла. Ведьма ничего не дала даром, за пять бутылочек кровники расплатились вполне обычными фунтами. Мазь не пахла. Не прошло и минуты, как начала действовать. Я разрезал мешочек с углем, убедился, что он не подмок, и тут меня прихватило…

Я слышал, как Мария дышит и чистит оружие, хотя до нее было довольно далеко. Я слышал, как Анка спрашивает у дяди Сани, куда мы запропастились. Я слышал, как в глубинах океана перемещаются дивные, лишенные разума создания и как стучит зубами от холода часовой брауни в двух сотнях футов над нами. Я слышал, как едва заметно трещит и осыпается в море мрамор. Снадобье ведьмы обостряло чувства до предела. Но не только чувства, я начал вспоминать то, чего со мной не было. Тетя Берта еще не наметила точек для пентаграммы, а я уже знал, как следует расположить костры. Виски буквально распирало от умственной энергии, вернулись позабытые заговоры и песни Долины, откуда ни возьмись, на язык попросились даже мамины присказки для огорода…

Мне осталось совсем немного, чтобы подхватить за тетушкой заклятия Тагайрим.

Мир Пограничья окутала тьма.

Теперь я учуял, что старики тоже боятся. Сердце дяди Эвальда билось неровно, он потел, пока раскладывал и укреплял на ножках складные жаровни. У тетушки Берты едва не выскакивало сердце, она сглатывала и никак не могла остановить икоту.

— Я не уверена, что мы все делаем верно, — просигналила нам тетушка. — Бернар, следи за мной, хорошо?

— Тетя Берта…

— Что бы ни случилось со мной или с Эви, ты обязан закончить. Иначе Тот уйдет, и мы никогда…

— Тихо! — беззвучно прикрикнул на двоюродную сестру Эвальд. — Ни к чему пока!..

Снаружи море начало превращаться в вогнутое зеркало. Я не мог видеть его сквозь толщу камня, но чувствовал, как Пограничье стремится принять форму замкнутой сферы. Во время прилива вода вспучилась пузырем, а теперь размазывалась, точно выдавливаемая по центру беспощадной силой.

Океан без дна сворачивался в шар, замыкая в звездную горловину две взбесившиеся луны. На периферии мира смутно перешептывались сиды умерших пиктов. Я открытым ртом втягивал смрадный воздух могилы.

Мне страшно хотелось проснуться.

Или сесть в лодку и любым путем вернуться назад

— Как закончить? — спросил я. Я не стал задавать глупых вопросов, что с ними может случиться, после встречи с ведьмой Камиллой я ожидал от наших знахарей чего угодно. — Тетя Берта, как закончить, если я не знаю слов?

— Слова не нужны, будем петь, — снова ответил за нее дядя Эвальд. — Тебе понадобится только одно — мужество, которого нам может не хватить! Мы собирались сюда вшестером, а не вдвоем…

— Бернар, ты поймешь, что надо делать, если я устану, — тетя Берта потрепала меня по щеке, — только не поднимайся с земли и не смотри!

Я впитывал каждый звук внезапно обострившимся слухом и сразу заметил невесомую нотку фальши, проскользнувшую между взрослыми. Даже не фальшь, а невнятную несогласованность; словно тетушка ровно вела беседу о чем-то серьезном, но тут ее перебили напоминанием о вещи, несравненно более важной, требующей немедленного переключения всех сил и внимания. Что-то они задумали, касающееся меня.

Я хотел спросить, но не успел.

— Мы уже много собрали! — Голос Анки звонким набатом отскакивал от покрытых моросью стен, — Бернар, а можно мне к вам?

Дядя Эвальд кивнул мне.

— Поднимайтесь, — позвал я. — Мария, никто нас не тронет, слышите?! Вы тоже идите сюда!

Все равно им нельзя было оставаться вдалеке, и нас бы действительно никто не тронул. Глубины кишели рыбой и другими водяными тварями, но ни одна из них не смела приближаться к пещерам красного кварца.

Потому что здесь начиналась Пыльная тропа, пока что скрытая от нас.

Дядя Эвальд кинул мне моток проволоки и жестом приказал размотать. Тетя Берта по одной доставала из рюкзака спеленутых, уже почти проснувшихся кошек с завязанными мордами. Я откусил плоскогубцами первые четыре кусочка проволоки и накрепко затянул их вокруг безвольно висящих кошачьих лапок. Потом разрезал липкую ленту на мохнатой мордочке.

Мазь Камиллы вызывала дикое брожение в мозгу. Меня никто толком не учил, что надо делать, но руки справлялись сами. Настолько сами, что я следил за собственными манипуляциями даже с каким-то трепетом.

Дядя Саня подсадил Анку на первый уровень террас, Мария взобралась следом. Разожженное внизу пламя вдруг начало метаться, и вместе с ним задрыгались причудливые тени в изломах отсыревших потолков. Пурпурные сталактиты раскачивались вместе с языками костра, а под лодкой засеребрилась вдруг легкая рябь. Сквозь узкие щели в толще горы проклюнулись звезды: снаружи, по-видимому, происходило настоящее чудо, наступала ночь.

Четыре переносные жаровни дядюшка тоже приобрел на автозаправке, из-за них баул весил, как ящик со снарядами. Теперь мы видели, что можно было этого и не делать. Тот, кто сорок лет назад побывал тут до нас, обошелся без решеток барбекю. В кварце сохранились отверстия и крюки.

— Давай, Бернар! — подбодрил дядюшка.

Он словно нарочно дождался, когда все соберутся. Я положил кошку спиной на решетку и прикрутил ей задние лапы. Когда начал прикручивать передние, кошка приоткрыла мутные глаза и жалобно мяукнула. Ее теплый живот беззащитно подрагивал В мои голые пятки впивались мелкие иглы. Я старался не думать, откуда здесь пепел толщиной в дюйм. Моя девушка покачнулась, но Саня ее подхватил,

— Чем тут разит? — недовольно рыкнула Мария.

Тетя Берта разровняла под жаровнями угли и заготовила бензин.

— Ой, как тут жарко… — протянула Анка. Она держалась за руку дяди Сани и подслеповато щурилась, пока дядя Эвальд не зажег фонарь. Она пока ничего не видела.

— Что это вы задумали? — грубо окликнула наездница. Оказывается, пока мы занимались углями, Мария натянула над костром веревку и, никого не стесняясь, сушила свою одежду. Она осталась лишь в нижнем белье спортивного покроя. Такие мускулы у женщин я видел только на соревнованиях по бодибилдингу.

— Вам втроем надо спрятаться вон там, в углу! — Тетя Берта повелительно махнула рукой.

— Бернар, что ты делаешь?!

Я повернулся к Анке.

— Обещай мне, что будешь тихо лежать в углу и молчать! Нет, ничего не спрашивай, просто обещай! Если ты веришь мне, то ни о чем не спросишь! — Мой голос разносился в сырых лакунах, как плеск безглазых рыб.

— Обещаю, — сразу кивнула она, застывшим взглядом упираясь в мои голые ноги.

Я плотнее запахнул клеенку. По сравнению со мной раздетая, измазанная бурой мазью тетя Берта выглядела как живой кошмар.

— Эй, вы хотите, чтобы я валялась тут мордой вниз? — занервничала Мария.

— Позвольте предложить вам сухой свитер? — галантно обратился к наезднице дядя Саня и, подхватив обеих дам под руки, чуть ли не насильно поволок в угол.

Согласно легендам, церемонию проводили без магического круга, но посторонних следовало окружить растертой травой. Эти же дикорастущие травки не позволяли Тем, когда они спускались на зов, выбираться по низкой воде из пещеры. Дядя Саня выбрал замечательное место. Под нависающим зернистым козырьком можно было только лежать или сидеть, согнувшись, а траву не пришлось выстилать по кругу. Судя по заблестевшим глазам, русский Фэйри был сражен Марией наповал. Он во все глаза пялился на мускулистые плечи наездницы. Мария была шире его раза в полтора. Мне внезапно тоже стало не по себе, словно раскаленной проволокой провели по позвоночнику. Все это происходило крайне не вовремя, у Фэйри начинался период весенних танцев. За себя я, в общем-то, был спокоен, лишь бы не накатывало сильнее, чем в прошлом году, а вот от Сани неизвестно чего можно было ожидать.

Дядя Саня усердно разыгрывал роль балаганного шута, а сам косо переглядывался со стариками.

Никто не знал, что произойдет, когда Тот почует посторонних.

Если Тот вообще появится на зов.

Дядюшка Эвальд достал из баула остальные запечатанные герметичные пакеты с углем и высыпал угли под жаровнями. Тетя Берта, ползая на коленях, рассыпала вокруг Анки и Марии мокрую траву, добавляя в пучки Ахир-Люсс кашицу из пузырька. Затем, не удовлетворившись этим, потребовала от Сани и женщин натереть шеи и затылки той же дрянью что натерлись мы. Намазавшись, дядя Саня подал пример и первый растянулся на животе, подложив под себя джемпер.

Мария улеглась от него слева, Анка оказалась в центре. Я знал, что она следит из темноты за каждым моим движением. Тетя Берта разожгла три костерка.

— Надо торопиться, — на языке Долины напомнил дядя Эвальд. — Мы не знаем, когда начнется прилив.

Я достал из рюкзака следующую кошку и привязал ее возле первой. Мои руки двигались чисто механически, я старался ни о чем не думать. Сейчас необходимо было настроиться на совместное пение.

Тетя Берта вполголоса начала напевать. Такого Покрывала силы я еще не встречал. Подобных песен не пели ни на хороводах, ни на праздниках Фэйри.

— Мамочки… — вздрогнула во мраке Анка. Одна из кошек невероятным образом освободила пасть от скотча и принялась орать. Как ни странно, ее вопли на меня подействовали успокаивающе. Меня охватило удивительное двойственное ощущение. От удивления я даже перестал чувствовать холод, хотя ноги покрылись мурашками и дрожали, как листочки в бурю. С одной стороны, над нами поднималась вполне материальная толща скальной породы, высотой в сотни футов, она была незыблема и конечна, как подтверждение законов тяготения. С другой стороны, я никак не мог зацепиться за морское дно. Мои кисточки сигнализировали, что под нами дна нет.

Под нами расстилалось бесконечное безразмерное пространство. Возможно, оно притворялось водой, возможно, что в других местах вселенной оно притворялось чем-то иным — например, космосом, густо нашпигованным звездами и метеоритами. Я подумал, что каждый мир имеет право на свою бесконечность.

Дядя Эвальд устроил распятия еще четверым кошкам. Почти все они очнулись и принялись мяукать. Пока они подавали слабые недоуменные звуки, дергали лапками, не пытаясь освободиться.

Тетя Берта соорудила еще два костра на равном расстоянии вокруг жаровен, подкинула хвороста и опустилась на колени. Получилось нечто вроде неровной пентаграммы. В самом центре остался пятачок, где нам надлежало сесть, прижавшись спинами друг к другу, а вокруг извивались на стальных решетках несчастные, ни в чем не повинные животные.

Дядя Эвальд плеснул из канистры. Противно понесло бензином, любого Фэйри с детства выворачивает от этого запаха. Вдобавок ко всему несколько кисок от страха обделались.

— Аррех… — хрипло произнесла, точно выплюнула, тетя Берта, и я не узнал ее голос.

Старики сели на пятках, сдвинувшись спинами.

— Аррех…нсассс…аал, — подхватил дядя.

— Аррех, — повторили мои губы, и вдруг на моей ладони очутился спичечный коробок.

Кровники доверили мне начать церемонию Тагайрим.

Так получилось, что Фэйри, до двадцатого колена предков принадлежащий к Благому двору, начинал свой путь с Темной церемонии.

А для того, кто не прошел Ритуал имени, это вдвойне опасно. Мир может покачнуться в глазах такого человека. Обычным этого не понять, потому что их дети уже много лет не проходят Ритуалов. Обычные растут в высоту быстрее нас и обгоняют нас в толщину, но редко кто из них достигает внутренней высоты.

Потому что они не умеют выходить из детства.

— Ааалло…ххпонс…аррехх…

Я зажег длинную спичку. Стало слышно, как Саня уговаривает Марию и Анку затолкать в уши ватные тампоны.

— Аррехх…

В раскатистых звуках мертвого языка сквозили сполохи пожаров, топот загнанных хрипящих коней и скрежет затупившихся мечей. Этот язык был древнее, чем память всех поколений Фэйри, он перетирал нашу память в бесцветную муку вечности, он лепил из нее бесформенные лепешки легенд.

— Аррехх…

Я бросил спичку.

В ушах зашумело, словно неподалеку прорвало небольшую плотину. Это дядя Эвальд и тетя Берта начали ткать. Я зажег уголь под всеми жаровнями и лучистый потолок заколыхался и потек мне навстречу. В изломах кварца миллионы раз отразились наши перекошенные лица.

Мне показалось, что оставленная на привязи лодка капельку сдвинулась и потерлась ободранными боками о сглаженные стенки лагуны. Получился звук, как будто кто-то скрипнул зубами. Мне не понравилось, что застывшее зеркало воды снова неспокойно. Если начался прилив, нас затопит, а если снаружи, у входа в наше убежище появился кто-то или что-то…

— Добрая Соседка, может, девочке не стоит присутствовать? — проявила заботу Мария.

Наездница обнимала трясущиеся лопатки Анки, та прятала лицо в ладонях, но сквозь растопыренные пальцы горели глаза. На камешке перед собой Мария разложила в ряд три пистолета. Ее приготовления были смешны.

— А потом что с ней будет? — прервалась тетя Берта.

— Как понять?!

Сегодня тетушке никто не мог мешать. Сегодня был ее день. Мужчины Фэйри не умеют вызывать Темных духов, тем более Тех, чье имя нельзя упоминать без повода.

Мужчины не умеют, если их этому не научат женщины.

— Что будет с девочкой потом, если она не заглянет в колодец своей души? — раздраженно повторила тетя Берта. — Бернар, спроси Аню, она хочет уйти?

— Нет… — замотала головой Анка. — Я со всеми…

Кошки визжали истошно, чтобы их перекричать, тетушке приходилось напрягать голос.

— Но вы ее мучаете, ее всю колотит! — взвилась Мария. — Кому нужен ребенок-психопат?! Вы сами вечно кричите, что надо беречь детей!

— Беречь детей от угрозы для здоровья, — поправил дядя Эвальд. — Но не беречь их от сквозняков. А теперь, будьте любезны, закройте рот и не мешайте!

Дядя произнес это таким тоном, что великанша послушалась.

Кошки орали, все восемь, хотя им еще не было больно. Я слышал биение каждого сердечка, я слышал, как вытекают остатки слабого кошачьего разума.

Дядя Эвальд жесткими пальцами ухватил меня за плечо и усадил рядом. Сидеть оказалось тяжелее, чем стоять.

— Аррехх…сноооос…ааалло…

— Аррехх…

Потянуло паленой шерстью.

Я прикрыл глаза, не в силах выносить блеск камня. На моей спине когда-то росли крылья. Сейчас я чувствовал, как в раздувшихся, болезненно-усохших наростах пульсирует кровь. Я слышал ее жаркое биение в каждом уголке тела. Лопатками, сквозь нелепый зеленый плащ, я соприкасался с трясущейся плотью кровников.

Их сердца стучали с перебоями, но Покрывало силы уже зародилось в сердцевине нашей песни. У меня было ощущение, какое возникает, если слабой машиной тащишь на прицепе грузовичок. Мотор колотит, а сцепление проворачивается.

Я был их сцеплением, посредником между миром Пограничья, не вполне адекватным, но пригодным для жизни, и миром Тех. Миром демонов, куда не могли попасть ни люди, ни другие расы разумных.

Ибо разум пришлось бы оставить на пороге.

Я пел, надрывая глотку, но почти не раскрывая рта. Так надо было, потому что наша песня не предназначалась для окружающих. Покрывало силы можно ткать и в полной тишине.

Особенно такое Покрывало, без единой светлой нити. Поэтому кровники и нуждались во мне, их потрепанные сердца не справлялись с нагрузкой.

— Сснооос…ааллоо…бепрееер…хынн…

— Ты, с чьих когтей стекает свет последних звезд…

— Ты, чьи уши слышат, как дробятся льды на хребте планеты…

— Ты, чьи зубы перекусывают надежды неродившихся детей…

Иногда, теряя нить мертвых звуков, тетя Берта переходила на язык Холмов.

— …Выйдешь ли из пламени, чтобы пролить слезы по кровникам своим?

— Выйдешь ли, Большеухий?.. Ааллоо…

Где-то на краю восприятия, в немыслимой дали, девочку по имени Анка начало тошнить. Я отметил это малозначащее событие как досадный факт. Аня пока нам не мешала, но если она попытается встать, Покрывало может порваться.

Дядя Эвальд тяжко всхрапывал при каждом вздохе. С его напряженных лодыжек струями стекал пот, и пепел под ногами превратился в грязную лужу.

Мы сидели спина к спине.

На ближайшей ко мне кошке загорелась шерсть. Животное выгнулось, едва не оторвав лапы, оставляя на жаровне чадящие клочья. Ее соседка по несчастью, светло-бежевая «сиамка» издавала душераздирающие вопли, какие могут издавать только представители этой породы. Проволочные путы до крови растерли ее тонкие конечности, когти то вылезали, то прятались, хвост бился о решетку, обрастал искрами и на глазах обугливался.

Горький жирный дым окутывал террасы.

По углям разгуливали лиловые сполохи.

Я не ожидал, что это окажется так больно. С меня словно заживо сдирали кожу. Кисточки доносили страдание каждого животного, разрыв каждого нерва, шипение каждой капли крови, падающей в огонь.

Мы пели.

Свет потускнел, а вскоре сместился куда-то вбок. Я открыл глаза, ожидая увидеть потухшие костры, но ничего не изменилось. Тусклым багровым светом переливались прогоревшие угли, решетки под кошками раскалились.

Почти все они бились в своих путах.

На голове у меня шевелились волосы, пот тек двумя грязными струями по вискам и бровям, периодически приходилось сплевывать. Пот имел кисловатый отвратительный привкус гари. Глаза я не отваживался открыть, потому что кошки смотрели на нас.

Мы пели, не пытаясь перекрикивать визг и вой. Покрывало трепетало, прорастая сквозь пространство нашего мира, как многослойный энергетический плед, как вывернутая шляпка медузы, покрытая подвижной, пропитанной электричеством бахромой.

Кошки горели. Тетушка приказало мне ослабить пламя, убрать в сторону часть углей.

Я давно потерял счет времени, хотя обычно без часов не ошибаюсь больше, чем на три минуты. Я охрип и вторил дядюшке скорее носоглоткой, чем голосовыми связками. Возможно, прошло несколько часов, а может быть, и несколько суток.

Я слышал, как Анка и Мария уснули. Меня немножко успокаивало, что дядя Саня не подвел. Мы договаривались — когда начнется самое неприятное, он незаметно усыпит обеих, а потом еще и введет им по капсуле со снотворным. Они уснули очень вовремя.

Только усилием воли я заставлял себя не чувствовать невероятный смрад от горящего мяса. Для фэйри отключить обоняние носа — не великая проблема, но как отключить кисточки…

Кисточки показывали мне все, даже при закрытых глазах. У мужчин Фэйри кисточки дают картину вроде рентгена или УЗИ. Если очень постараться, я могу увидеть людей сквозь стену дома, стоящего в полумиле, но дальше все расплывается. Люди похожи на выпуклые сгустки разного цвета, они плывут среди неподвижных граней и вздрагивают в ритме своих сердец. Мой папа узнает знакомых через три кирпичные стены, а могучие знахари, вроде дядюшки Эвальда, способны на большее, но не признаются. Однажды дядя Эвальд угадал наших кровников в пролетавшем самолете. Иногда мне жаль, что кисточки невозможно отключить.

У обычных нет такого органа чувств, потому они способны мирно спать, когда рядом убивают их кровников.

Дядя Саня пришел к нам, разделся и влился в общий круг. Его сердце пристроилось к суммарному биению за каких-то пять секунд.

Мне сразу стало легче. Только теперь я заметил, какую нагрузку возложила на меня тетя Берта. Описать человеческим языком это невозможно; меня как будто расплющило под массой темной энергии Покрывала.

И еще приходилось выдерживать взгляд выпученных, налитых кровью кошачьих глаз.

Добрые Соседи не поступают так, как мы сегодня. Все вывернулось наизнанку, все происходило наоборот. Мы творили церемонию Темного двора…

— Выйдешь ли из пламени, Ты, чьи усы оставляют борозды в металле?..

— Выйдешь ли изо льда, Ты, чьи лапы раскачивают корни дубов?

— Выйдешь ли заступиться за своих кровников?

— Аррехх…

Наступил миг, когда в области затылка точно треснула скорлупка. Это случилось одновременно внутри и снаружи, во всех направлениях. Если раньше я не ощущал конечности мира под толщей воды, то теперь бездонная вселенная прорвалась со всех сторон.

Саня и Эвальд тоже почувствовали, их разгоряченные плечи разом вздрогнули. Мы раскачивались на пятках, спинами друг к другу, как четырехликое языческое божество или как стайка молящихся хасидов.

Сквозь трещины мироздания в уютную гавань Пограничья проникла мрачная чужеродная сила.

— Покажи нам Пыльную тропу — и мы выпустим твоих кровников…

— Покажи нам тропу! — Я выхаркивал эти подлые слова вместе со всеми, а мир продолжал трещать по швам.

И Тот пришел.

Дохнуло таким холодом, что моментально пересохли губы, натянулась и обветрилась кожа на скулах. Что-то дотронулось до моего лица и груди. Очень похоже обнюхивал Черный пастух, но дыхание пса отдавало огнем, Ку Ши принадлежал к породе демонов из плоти, он умел выходить в мир обычных людей, и, наверное, его можно было убить.

Меня же коснулось нечто неосязаемое и прозрачное, точно несколько острых, как бритва, и ледяных, как струи застывшего азота, волосков вспороли кожу. От ужаса я снял защиту с обоняния, но так и не почуял ничего, кроме горелой кошачьей плоти. Я осмелился приподнять веки, но встретил плотный дым, который начал немедленно выжирать мне глаза. Затем сквозь дым что-то промелькнуло. Не так, как мелькает колония мотыльков, и не так, как скользко проносится в жару преследования хищник. Это было нечто… Нечто запредельное. Нечто отвратительное.

Я не успел заметить, имел ли Тот морду, хвост или бока. Скорее всего, у него не было ничего того, что положено зверю из Верхнего мира. Скорее всего, в сгустке холода имелись совсем иные конечности и органы чувств. Невозможно внятно описать присутствие существа из плоского мира. Оно слишком счастливо и безумно от внезапной свободы, только его счастье и безумие губительны для всего живого. Оно ухитряется плыть одновременно слева и справа, зеркально повторяясь и тысячи раз в секунду пробуя на прочность Покрывало силы. Я не заметил, как распахнулась щель. И воздух Пограничья начал с воем проваливаться в Дыру. Зато я успел заметить, что сделала со мной Щетина Того. Или не щетина, а лапа…

Плащ поперек груди рассекли четыре параллельных разреза, дюймов по пять в длину, разрезана была и кожа, но боли не ощущалось, а кровь выступила мелкими каплями только по краям. Кожа на груди стала похожа на мрамор. Не представлялось возможным разобрать, насколько глубоки порезы, края их разошлись и застыли. Не хотелось видеть такое на собственном туловище, точно разглядываешь вскрытый и замороженный труп в больнице. Пока я пялился вниз, со щек и со лба на колени тоже упали несколько кровавых капель. Я поднес пальцы ко лбу и не ощутил их. Зато пальцы ощутили гладкую, обжигающе холодную поверхность.

Тот, проходя, заморозил нас, небрежно махнув лапой. Хотя почти наверняка у него не было ни лап, ни ушей.

— Покажи нам Пыльную тропу…

Сзади протяжно застонала тетя Берта. Мои губы продолжали автоматически повторять слова заклинаний.

Я его не видел и не слышал, но Тот кружил подле нашей группы, не в состоянии разрушить заклятия, не в силах преодолеть Покрывало. Вдруг дядя Эвальд покачнулся, на миг узор нашей песни подернулся рябью, а по ногам из мрака потянуло лютым сквозняком. Не просто северным морозным ветром; этот сквозняк останавливал молекулы воздуха в полете. Я перестал чувствовать ноги ниже колена, губы не слушались, в лицо ударил снежный вихрь. Костры мигом погасли, жаровни с шипением остывали, кошачьи стоны разом прекратились.

Большеухий стонал.

Услышать его стон можно было лишь низом живота, но никак не ушами. Если бы Покрывало силы пропустило в уши его стон, наши черепа взорвались бы мгновенно, наши глазные яблоки брызнули бы на кварцевые стены. Воздух сжимался в гармошку и дробился на куски от его немого страдания.

Внезапно я понял одну все время тревожащую меня вещь. Тот не был котом и не имел никакого отношения к животным Верхнего мира. Всего-навсего, кошки оказались теми чрезвычайно редкими созданиями, которые могли воспринимать миры демонов. А демоны воспринимали их, таких привычных для нас, пушистых домашних кисок.

За это кисок жгли веками вместе с ведьмами.

Мы орали песню, повторяя за тетей Бертой, и каждый вдох обжигал гортань, как будто в глотку попадал неразбавленный спирт. Щеки обметывала снежная крупа, снежинки из маленьких сказочных звездочек превратились в шрапнель. Очертания кварцевых стен размылись, все тонуло в сиреневой вьюжной мгле. Мы повторяли заклинания втроем, дядюшка Эвальд затих. Он внезапно начал крениться в мою сторону, но я не знал, как поступить. То ли бросить все и проверить, что с ним случилось, то ли продолжать рвать глотку. Старика трясло, в горле у него клокотало, дядюшка силился передать мне что-то важное, но не мог. Его хватало лишь на то, чтобы удержать Покрывало. Я слышал, как кровь сочится из перерезанных сосудов его спины и застывает ледяным пурпурным панцирем.

— Не трогай его! — гневно окликнула меня тетушка. То есть она не произнесла ни слова, я ощутил ее окрик, как пощечину на щеке. — Не трогай его, у тебя есть дело поважнее!..

…Дело поважнее, чем жизнь человека! И это говорит моя кровница…

…Покажи нам Пыльную тропу…

…Покажи нам…

Вдруг напор ветра стих. Разом, словно захлопну, ли форточку. Вернулись изломы мраморных плит, вернулись звезды в расщелинах, вернулась удушливая вонь жаровен. У меня с плеч будто свалилась штанга. Покрывало силы больше никто не держал. В последний миг оно показалось мне измочаленным, изодранным в клочья, и тут же рассеялось, как стайка невесомых бабочек.

В сгустившейся тишине я разобрал самый сладкий звук на планете. Неподалеку, живая и невредимая, мерно вздыхала во сне моя Анка.

— Кажись, отыграли… — сипло каркнул Саня и сплюнул.

Я его не видел, просто не в силах был повернуть шею. Я услышал, как звякнула о камень его застывшая слюна. Достаточно того, что все мы были живы; сердце дяди Эвальда билось неровно, но не умолкало.

Нас почти по пояс занесло снегом, но температура уже росла.

Я оторвался от кровников с величайшим усилием и тут же упал на колени в белое хрусткое одеяло. Плащ взметнулся за спиной, как сломанное крыло. Он пропитался моим потом и точно окостенел. Обе ноги страшно затекли, я их совсем не чувствовал, вдобавок кружилась голова. Из носа пошла кровь, я машинально вытер ее рукавом плаща.

Клеенчатый плащ затрещал, как пересохшие вафли. Рукав покрывала толстая ледяная корка. Кровь катилась у меня из ноздрей мелкими каплями, они застывали, не долетая до земли. Порезы на груди вздулись и начали побаливать. Кроме того, я убедился, что с каждой секундой все труднее управлять мимикой. По мере того как к задубевшей коже лица возвращалась эластичность, все шире раскрывались глубокие порезы.

Оставалось надеяться, что крупные сосуды не затронуты. И конечно, на врачебное искусство тети Берты.

По мраморным лакунам гулял пронизывающий ветер.

Я понимал только две вещи — что все мы замерзнем, если немедленно не начнем двигаться, и что церемония завершилась. Все были живы, но пока не могли прийти в себя. Сердца стариков стучали с перебоями, почти в два раза медленнее обычного. Состояние дяди Эвальда можно было назвать обмороком. С ним что-то случилось, я никак не мог определить, что именно. То есть конечности целы и мозг функционировал, но…

Мой любимый кровник словно надорвался.

На остывших жаровнях скрючились три кошачьих трупа, остальные исчезли. Большеухий унес их с собой.

От камней поднимался пар, как в деревенской бане дяди Сани. Багровый ночной свет, проникавший раньше сквозь щели в мраморе, сменился пульсирующим голубоватым сиянием. Вокруг нашей пентаграммы волнами наметало рыхлой перловки. Снег походил на пенопластовую труху, он скрипел и вздрагивал под моими голыми пятками, точно на глубине начиналось извержение вулкана.

Прошло гораздо больше времени, чем мне казалось раньше. Не час, и не два, возможно, целые сутки. Угли почти прогорели, вместо костров тети Берты остались темные колодцы в сугробах. Меня качало из стороны в сторону. Анка и Мария спали прижавшись друг к другу, полузасыпанные снегом. Большеухий не решился пересечь запретную черту из травы.

С неровных потолков протянулись сосульки, пурпурный камень подернулся инеем, словно его присыпали мукой. Я обернулся ко входу в пещеру и понял, что не ошибся. Море тряслось, от падающих сверху валунов вскипали буруны. Но это было еще не все.

Я чувствовал, как снизу, из бездонной дыры, что-то поднималось.

Часть вторая

ПЫЛЬНАЯ ТРОПА

Глава 14

РИТУАЛ ИМЕНИ

Мрамор трясло. Всю гору трясло. Моя шевелюра резко заныла, отдавая тупой болью в виски, что означало крайнюю опасность.

— Что?… — первой очнулась тетя Берта. — Что? Бернар, ты где, мальчик?..

— Я тут. Надо скорее бежать!

Возможно, это было землетрясение, или действительно проснулся вулкан, разбираться было уже некогда.

— Буди девочек! — распорядилась тетушка. Не обращая внимания на мороз и на свою наготу, она принялась хлестать по щекам окаменевших мужчин.

Саня и дядя Эвальд походили на застывшие статуи, иней покрывал их щеки и губы, ресницы стали, как на рекламе туши, только белого цвета. Тетя Берта, тормоша кровников, одновременно натягивала хрустящую одежду. Я тоже ринулся надевать брюки. Брюки и рубашка, оставленные на краю верхней террасы, смотрелись так, словно искупались в цементном растворе. Пытаясь застегнуть «молнию», я содрал ноготь, даже не почувствовав боли.

Разбудить женщин оказалось несложно. Я еще не умею усыплять, как это делают взрослые, но вывести сознание из сумрака — дело трех секунд. Мария очухалась, тут же схватившись за пистолеты, поводя вокруг себя осоловевшим взглядом. Анка ойкнула и села в снег, не отрывая взгляда от чего-то у меня за спиной.

На ее белом, как простыня, лице играли голубоватые молнии.

— Скорее! — позвал я. — Разотри уши и нос, можно замерзнуть! Скорее вставайте, здесь опасно!

Позади надрывно кашлял дядя Эвальд. Он перевернулся на бок. От его зада по заиндевевшему песку расползалась паутинка дымящихся кровавых ручейков.

— Священные духи, о нет! — всхлипнула тетя Берта. — Помогите же ему!

Глава септа лежал ничком в тающей луже. Он силился подняться, но трясущиеся руки разъезжались в мокром крошеве, и дядюшка снова тяжело падал лицом вниз. Мы кинулись к нему одновременно с трех сторон, подняли и перенесли вниз, к лодке. Там не было теплее, но мы накидали одежды и стянули с дядюшки то, что осталось от зеленого дождевика. Дождевик превратился в бахрому. Очевидно, кружась возле нас, демон ухитрился отыскать щель в Покрывале и нанес удар.

— Бинты, живее сюда все тряпки!

Порезы обнаружились и у Сани: у него почти надвое была рассечена щека в четверти дюйма от глаза. Тетушка наскоро залепила наши дырки, затем все вместе мы накинулись на раны дяди Эвальда.

Большеухий порвал ему спину в нескольких местах, и порвал очень глубоко. Тетя Берта остановила кровь, но не могла с уверенностью сказать, не повреждены ли внутренние органы. Когда дядюшка снова открыл глаза, он несколько минут никого не узнавал. Затем его щеки порозовели, дядюшка подмигнул мне и погладил по ладони тетю Берту. Впервые я видел, как тетушка плачет. Зато пока мы суетились, тряска прекратилась, и камни больше не сыпались снаружи по стене. Теплее так и не стало; но тетю о холоде предупреждала Камилла, и мы захватили свитера.

— Вот так штука, верь-не-верь… — прохрипел Саня. Он как раз спустился к озерку отмыть от копоти физиономию, да так и застыл возле воды в молитвенной позе.

Я обернулся к лодке и испытал новый шок. Розовая вода лагуны до дна превратилась в лед, наша могучая лодка вмерзла килем. Узкий проход, по которому Саня и Мария с трудом нас буксировали, расширился в несколько раз, только вместо канала теперь была суша. За краями неровной дыры, сквозь которую мы проникли в пещеру, в безмолвном прыжке замерло багряное море. Волны застыли, словно на них дохнул холодом волшебный дракон. А среди пенных бурунов выросло то, что я с таким испугом предвкушал раньше. Крайне необычная суша.

Больше всего это походило на хребет доисторического динозавра. Невысокие, пологие сопки, покрытые розоватым песком, начинались возле самого выхода из пещеры. Они торчали из воды, тянулись вдаль и вверх, вместе с закругляющимся волнистым горизонтом, все увеличиваясь в размерах. Небо придвинулось вплотную, роняя скупой маслянистый отсвет на уснувшую фотографию волн.

— Вот так дорожка в небеса… — Сплюнула черную от сажи слюну Мария.

— Пыльная тропа… — поправила тетя Берта. В ее голосе звенели слезы. — Эви, ты слышишь? Эви, мы сумели, мы попадем в Изнанку, мы прикоснемся к Священным холмам…

— Да, да, холмы… — Сонный взгляд дядюшки скользил, как луч слабого фонарика в густом тумане. — Бернар, ты где?

— Я здесь, дядя Эвальд!

— Ты должен дойти по Пыльной тропе до конца, понимаешь меня? — Потная ладонь дядюшки накрыла мое запястье. Я слышал, как неровно взбрыкивает его уставшее сердце.

— Я понимаю, дядя Эвальд. Мы дойдем вместе.

— Нет, ты не понял, наклонись ко мне!

Я послушно нагнулся. Под глазами кровника залегли темные круги, кожа вокруг рта шелушилась от перепадов температур.

— Где эта женщина… советница? Она не слышит нас, Бернар?

— Нет, она далеко, моется.

— Хорошо… — Кровник облизал потрескавшиеся губы. — Она… она не должна нас услышать… Все получилось не так, как мы хотели. Случайностями полон мир, от них не убежать. Мы надеялись выступить осенью, в канун Сауина, когда знахари септа в полной силе… Если бы не Григорий с его деревней…

Мне показалось, что дядя бредит, но тетя Берта издалека покивала мне. Я все еще ничего не понимал.

— Бернар, если я не дойду, ты должен выполнить то, ради чего мы затеяли поход… Поклянись духами своего фина!

— Клянусь духами, оберегающими здоровье моей матери! — торжественно произнес я. — Я вытащу Лукаса и брата Анны!

— Это не главное, — поморщился дядюшка. — Теперь ты взрослый, наклонись ниже. Я скажу тебе новое Имя…

С замершим сердцем я упал на колени и получил от главы септа Имя. Несмотря на то что я так давно ждал этого момента, оказалось все равно неожиданно и очень приятно. Формально дядюшка имел право провести Ритуал, потому что с ним были еще двое взрослых Фэйри. Теперь я стал взрослым и мог наравне с кровниками принимать любые решения. Меня даже могли выбрать главой фина. А еще я мог…

Я теперь мог станцевать с любимой девушкой весенний танец.

Оставалось только продержаться и не погибнуть до этого светлого дня.

Дядюшка тяжело поднялся. Мне не понравилось, как от него пахнет. За порогом пещеры, над полировкой водной глади вспухли розовые кочки. На ближайшей сидел черный пес Ку Ши и умиротворенно вылизывал шерсть. Затем он потянулся и небрежно перемахнул на следующую кочку. Облачко розовой пыли повисло, как миниатюрный снарядный разрыв.

— Пора, пора, нельзя отставать от пастуха, — засуетился дядюшка. — Саня, заберите всю траву! Видишь ли, Бернар, Камилла не стала бы нам помогать ради людей Атласа…

— А ради чего же? — остолбенел я.

— Пыльная тропа открывается тем, кто готов отдать жизнь, — устало улыбнулся дядя. — Но не жизнь взамен жизни. Духи Священного холма не поймут, если мы все погибнем, а обычный мальчик останется жить. Что бы ни случилось, ты дойдешь до Священного холма. Мы собирались сделать это на следующий год, мы изучали предания и готовили эликсиры… Не все складывается так, как хотелось, не все случайности происходят вовремя… Я знаю, что ты хочешь спросить, Бернар. Тебе непонятно, почему до сих пор никто из наших септов не спустился в Изнанку и не попытался отыскать вход в Священный холм…

— Я уже понял, дядя.

— Ты уверен?

— Да, я понял это сегодня, когда мы пели. Ведьмы не пропускают в Пограничье, если не обещать им собственную жизнь. Кто-то из нас погибнет, да? Поэтому Фэйри не спускались сюда…

Дядя потрепал меня по щеке.

— Спускались, Бернар.

Кажется, до меня начало доходить.

— Значит, экспедиции уже были?

— Если ты доживешь до моих лет и станешь знахарем, ты узнаешь многое. И очень многое из того, что ты узнаешь, перевернет твою душу.

— Они все погибли… да?

Они не вернулись. Это не одно и то же, согласен? Иногда лучше погибнуть в пути, чем не вернуться к тем, кто тебя ждет. Сокровища Священного холма остаются для нас пустой сказкой, потому что Изнанка не выпускает тех, кто пришел за ними. Обещай мне, Бернар, что ты пройдешь тропу до конца и непременно вернешься наверх, как бы сильно тебе ни хотелось остаться…

— Мы вернемся вместе, дядя Эвальд! — Я произнес эту фразу излишне горячо, уже чувствуя собственную фальшь.

Кому-то из нас суждено навсегда остаться тут.

Старик молча ждал. В уголках его губ запеклась кровь, в груди влажно чавкали легкие. Мы кое-как выбрались наружу и ступили на первую сопку.

— Какую клятву я должен принести, дядя Эвальд?

— Постой, это не все. Пыльная тропа приведет нас во владения Неблагого двора. Когда ты их увидишь, возможно… возможно, ты поймешь, что они тебе такие же кровники, как и мы с Бертой.

У меня язык прилип к гортани. Неблагий двор — наши кровники?! Похоже, душа уже начала переворачиваться.

Мария помогала тете Берте перескочить на следующую горку. Там, где прошел Ку Ши, между сопками плескалась вода; достаточно было сделать неосторожный шаг в сторону, и уснувшее время могло засосать человека навечно.

— Я вижу, что ты прикипел к этой обычной девочке… Тихо, тихо! — Дядюшка пресек мои попытки оправдаться. — Сейчас, после того как получил Имя, ты имеешь право кое-что узнать. Твой отец… Ты думаешь, разве он отпустил бы тебя с нами? Конечно нет. Но твой отец поверил Берте, а она, как никто, видит связи, возникающие между людьми. Вы оба еще слишком юны, чтобы претендовать на серьезное чувство, но Берта хочет дать тебе и Анне шанс…

— Шанс? — снова не понял я.

— По преданиям, именно Неблагий двор порождал бастардов, которых потом невежественные церковники жгли на кострах. Их ведьмы умеют сделать так, чтобы у Фэйри и обычных рождались дети…

— Так мои родители… об этом знали?

— Все, прошедшие Ритуал Имени, об этом знают. Твоя старшая сестра, она тебя очень любит. Она первая пришла к Берте и заговорила о том, что ты захочешь попытать счастья в Изнанке.

— Каролина…

— Да, она просила взять тебя с собой, если мы соберем следующую экспедицию. Так что ты все равно бы узнал. Все, Бернар, ничего сейчас не говори. Когда придет время выбирать, ты вспомнишь мои слова. Обещай мне, что, когда придет время выбирать, не забудешь о тех, кто ждет наверху…

В тот момент слова дяди Эвальда показались мне кощунством. Я даже представить не мог, что забуду родителей.

Я еще не был знаком с Пыльной тропой.

Глава 15

ПО СЛЕДУ КУ ШИ

В самом страшном сне Младшая не смогла бы вообразить столь дикий и нелепый пейзаж. Едва маленький отряд выбрался за пределы пещеры, как она разом забыла про ноющую боль в висках, про кошмарный запах паленой шерсти, про все свои обиды на Бернара за то, что он позволил ее усыпить. Младшая не сомневалась, что, пока она спала, Добрые Соседи занимались чем-то невероятно гадким. Достаточно было взглянуть на их покрытые сажей руки или понюхать их жирные волосы.

А еще дядюшка Эвальд. Ему наложили бинты, его тело растерли травами, после чего старик поднялся. Он довольно бодро ковылял, опираясь попеременно на Саню или Марию, но Младшая робела заглянуть ему в лицо. Она видела, как много крови осталось на камнях в пещере, но интуиция ей подсказывала, что Бернара лучше на эту тему не тормошить. Она попыталась поймать его взгляд в пещере, когда он мылся, наклонясь над последней замерзающей лужей, и ужаснулась.

В зрачках у парня отражалась бездна. Теперь Анка цепко держалась за его руку и послушно брела след в след. Похоже, Бернар, да и все остальные, начали приходить в себя.

Но она не могла себя заставить не глазеть по сторонам, и потому раз десять налетала сзади на Бернара, когда колонна, предводительствуемая тетей Бертой, внезапно останавливалась. Это происходило всякий раз, когда Черный пастух резко менял направление.

Мир Изнанки не походил на картинки из учебников географии. Для начала, здесь было очень холодно, но мороз стоял какой-то особенный, сухой и безветренный. Такой мороз можно наблюдать внутри заводских холодильников, где хранят запасы мяса. Ничто не тревожит воздух — ни дуновение ветерка, ни жужжание одинокого насекомого, ни посторонние запахи.

Здесь было холодно и стерильно. Младшая с содроганием вспомнила, как они с маманей приходили прощаться к отцу. В том помещении, где лежал в гробу папа, было так же сумрачно, тихо и безрадостно.

Не прошло и минуты, как они покинули пещеру, вырубленную в утесе из красного мрамора. Теперь с высоченной, казалось бы, незыблемой скалой происходили чудовищные метаморфозы. Далекий верхний край, где жили брауни, заслонили вязкие лиловые тучи. Затем тучи стремительно опустились, пожирая свет и укорачивая гору. Пурпурный цвет камня начал бледнеть и бледнел до тех пор, пока шестидесятиметровая скала не распалась на ряд неровных бледно-розовых торосов. Торосы оплывали, как кусочки мыла, распадались на мелкие фрагменты и таяли на горизонте.

Скала будто растворилась.

Нижний мохнатый край облачности трепыхался на высоте не больше трех десятков метров. Анке казалось, что вся эта водная масса может сорваться вниз и прихлопнуть людей, растереть их в пыль, как человек растирает жалкую моль на ковре. Горизонт ловко спрятался за линию туч, хлопающих и гудящих, как обвисшее дакроновое полотнище. Застава брауни исчезла.

Помимо влажного хлопанья Анкино ухо улавливало однотонный ноющий гул. На памяти Анки так гудел бабушкин обогреватель, но никак не ветер, и уж явно не морской прибой.

Привычный плоский мир превратился в котел, и люди находились в его самой нижней точке. Куда ни поверни, пришлось бы карабкаться в гору. Стены «котла» плавно закруглялись кверху и терялись в полумраке. Младшей показалось, что море обмелело и тут же до дна промерзло. Из заледеневшего розового покрывала со всех сторон выперли мелкие острова, больше всего, и в самом деле, похожие на обглоданные позвонки титанического морского змея. Бесконечные цепочки невысоких, присыпанных мельчайшей пылью сопок разбегались во всех направлениях и терялись в лиловом сумраке. По ним можно было двигаться, хотя и с большим трудом, поскольку постоянно приходилось то взбираться в гору, то, балансируя, скатываться вниз.

Но лишь одно направление было верным — то, которому следовал проводник. Анка видела в розовой пыли мощные отпечатки лап Ку Ши и вспоминала, как пес, щурясь и мурлыча от удовольствия, лакомился ее кровью.

Теперь он трусил где-то впереди, то превращаясь в мелкую черную точку, то возвращаясь сложным зигзагом среди сопок.

При каждом шаге ноги по щиколотку зарывались в грязно-розовый тальк. Пыль кружилась над тропой, оседала алебастровой пыльцой на одежде, на коже, но так же легко стряхивалась. В горле першило от сухости, слюна стала густой и горчила, но воздух при этом оставался неподвижным и холодным. Очевидно, здесь никогда не шли дожди. Позже Младшая сделала еще одно неприятное открытие. Уже в трех шагах от нее пропадал звук. Голос Марии, искаженный, словно из железной трубы, она еще слышала, а о чем впереди говорили Саня и дядя Эвальд, разобрать было невозможно.

Пушистые хвосты лиловых туч висели так низко, что, чудилось, достаточно протянуть руку — и можно вырвать клок сырой ваты. Казалось, наступил вечный сумрак, закатная минута слабо барахталась на краю тьмы, как мошка, попавшая на мороз.