После второго полицейского поста дяде Эвальду стало плохо. Пришлось остановиться и ждать, пока подействует сердечная таблетка…
— Он очень старый, — поделился с Анкой Бернар, когда они грызли сладости на пустой автозаправке в маленьком городке. Тетя Берта послала их в ночной магазинчик за пирожными, чтобы можно было спокойно раздеть и полечить дядю Эвальда. — Он может бегать не хуже нас с тобой, а волшебной силы у него втрое больше, чем у папы, но сдают нервы.
— Нервные заболевания — это самое плохое, — авторитетно подтвердила Анка, откусывая кусок гигантского эклера. — От них начинаются все болезни. Мне… — Она чуть не добавила «мне доктор Шпеер говорил», но осеклась.
Теперь она вспомнила все окончательно, откинула чужие одежды и села. Машина плыла по воде. Это было так нелепо и в то же время смешно, что Анка даже тихонько рассмеялась. Она потерла рукавом запотевшее стекло, и все встало на свои места. Анка никогда не ездила на пароме, но сразу догадалась как называется эта широкая, слегка гудящая внизу платформа, на которой в несколько рядов стоят машины. Она даже разглядела запрокинутые лица спящих пассажиров; некоторые читали, пили кофе из термосов и смотрели портативные телевизоры. Свет, отраженный потолком пикапа, шел вовсе не от встречных фар, а от низких фонарей, расставленных по бортику. Бортик находился совсем недалеко; там, на лавочке, сидели Бернар с дядей Саней, а Мария в сторонке совещалась со старшими Фэйри.
Анка выбралась наружу, и ветер тут же лизнул ее соленым языком.
Насколько хватало глаз, вокруг перемигивались миллионы изломанных зеркал. Горизонта не было, ночное мглистое небо сливалось с мелкими волнами. Иногда на зеркале воды вскипали мелкие барашки, иногда издалека долетал голубоватый луч света. Где-то глубоко под ногами уверенно постукивал двигатель. Младшая еще раз обернулась по сторонам и заметила, что с одной стороны света становится все больше. Там крепло и разрасталось сияние, потом оно разделилось на множество мелких огоньков, одни висели в пространстве неподвижно, другие непрерывно перемещались или подмигивали.
— Ирландия, — Бернар положил ей руку на плечо.
— Мы убежали от них? — не оборачиваясь, спросила Анка.
Ей внезапно стало так сладко от этого прикосновения; она наклонила голову и потерлась щекой о его руку.
— Нет, Мы оторвались, но Мария говорит, что от них никогда не убежать.
— Бернар, обними меня…
Парень прислонился к Анкиной спине вплотную, горячий ветер от его дыхания щекотал ухо.
— Наездница злится?
— Мария? Говорит, что надо спрятаться. Она не верит, что ведьма сумеет нам помочь.
— А ты веришь? — Анке хотелось замычать от удовольствия; так это приятно оказалось, когда парень обнимает тебя сзади, сцепив руки у тебя на животе.
— Я верю, — серьезно сказал Бернар. — Септ обращался к ведьме лишь в самых крайних случаях, она всегда помогала. Вот только…
— Что «только»?
— Папа говорит, что иногда помощь обходилась очень дорого.
— Бернар, у меня есть куча денег, мне Валечка дал. Ты скажи, сколько надо, и помоги мне с этой карточкой в автомате, а то я путаюсь…
— Дело не в деньгах, — неожиданно резко оборвал он, и Младшая почувствовала, как напряглись мышцы на его жилистых тонких руках. — Иногда бумага ничего не значит. Камилла не продает товары с маркой обычных фабрик. Не будем об этом…
Анке показалось, что Бернар вздрогнул.
Младшая смахнула с лица соленые брызги. Ветер сменил направление и теперь все сильнее дул в лицо. Очевидно, паром разворачивался, чтобы пройти между двумя трехметровыми буями, что качались впереди на волнах. Прожектора далекой Ирландии придвинулись, и оказалось, что море вокруг буквально кишит судами.
— Бернар, мне очень плохо…
— Мы отыщем его, я тебе обещаю. Камилла нам поможет!
— Ты не понимаешь… Я позвонила маме. Я поклялась себе, что не буду ей звонить; ведь она так не хотела отпускать меня сюда, — Анка всхлипнула.
— И… что? Она не отвечает? Возможно, она просто забыла где-то телефон. Ты ведь знаешь, что твоя мама не очень хорошо справляется с техникой…
— По-твоему, моя мама такая дура, что и с домашним телефоном не справится? Она не берет ни ту ни другую трубку, а там глубокая ночь! Тебе не понять! Она и так не хотела уезжать, она прервала лечение в Архангельске, и все потому, что Вале пообещали помочь с клиникой в Петербурге!..
— Аня, ты же знаешь, что все мы рады…
— Знаю, знаю, — она обернулась и впервые ответно обняла его за плечи. — Вы все добрые, но мама пока боится. Она не может просто так взять и переехать в Англию. Она не понимает языка и боится, что не с кем будет поговорить…
На верхней палубе зычно проревела сирена.
— Дети, отойдите от борта! — Мария объявилась, как всегда, внезапно и довольно бесцеремонно поволокла обоих вниз по трапам.
Там Младшую ждало очередное потрясение. К борту парома пришвартовалась длинная лодка с деревянными бортами, с фонариком на носу и с самым настоящим пиратским капитаном на корме. Этот человек был тощ и стар, почти как дядя Эвальд, его мощную шевелюру прикрывала черная косынка, на голых предплечьях синели татуировки, а изо рта, когда он ухмылялся, торчали длинные золотые зубы. Между зубов лохматый пират перекатывал колоссальных размеров сигару, и, когда он делал выдох, казалось, что над катером взрывалась небольшая дымовая шашка. Одной рукой пират придерживал штурвал, сам сидел на высоком вращающемся стульчике, прямо как пианист, голыми заскорузлыми пятками упираясь в пол. Откуда-то сверху прожектор светил прямо на лодку, два парня в форме раздвигали железный трап, а Мария и дядя Саня уже оказались внизу, принимая сумки и клетку с котами. Затем, с предосторожностями, в лодку опустили тетю Берту, и не успела Младшая опомниться, как сама очутилась под брезентовым пологом.
Только теперь она смогла оценить размеры парома. Это был настоящий плавучий город; сияющие огоньки иллюминаторов поднимались по невидимой отвесной стене. Где-то на самой вершине на секунду возникла малюсенькая голова в фуражке и помахала в ответ на прощальное приветствие дядюшки Эвальда.
Пират прошипел что-то нечленораздельное, выпустил клок вонючего дыма и закрутил штурвал. Прожектор погас, а еще секунду спустя белая стена завибрировала; где-то в глубине заработало могучее сердце корабля.
«Обалдеть можно, — подумала Младшая. — Они же ради нас посреди моря остановились…»
Ее затащили глубже под брезент, и оказалось, что изнутри катер гораздо больше, чем снаружи. Здесь противно пахло соляркой и рыбой, в маленькие иллюминаторы плескала вода, а сидеть всем пришлось, тесно прижавшись друг к другу. Некоторые кошки от ужаса метались в своих домиках и завывали на все голоса. Дядя Эвальд поднялся наверх и надолго застрял в компании зубастого моряка. Отсюда, из подполья, Анка видела только голые ноги пирата. Что-то ей казалось в этих волосатых лодыжках неправильным, но лампа светила слишком тускло, и разглядеть не получалось.
— Он наш очень дальний родственник, точнее, он родня тете Берте, — зашептал ей в ухо Бернар, глазами показывая на свирепого капитана катера, — Настоящий Озерный Фэйри, их осталось совсем мало…
— Озерный?!
— Ну да, они могут жить только возле воды. Не обязательно у озера. Фин дяди Рогги, например, много поколений занимается контрабандой в проливе… — Бернар мрачно усмехнулся.
— А как же наша машина? — Младшая уже думала о другом.
Ей, ни с того ни с сего, вспомнился автомобиль, забытый в недрах плавучей горы. Там, внутри, остались куртка, расческа и всякие мелочи… Не представить было, что можно вот так, запросто, выкинуть дорогущую вещь!
— У тети Берты есть большие друзья в пароходстве, — снова зашептал Бернар. — Она позвонила из телефонной будки, и нас устроили на паром. А капитану пришлось заплатить за вынужденную остановку. Теперь те, кто нас ждет в Дублине, встретят пустую каюту…
— А нас там ждут? — похолодела Анка.
— Не дождутся. Дядюшка Рогги отвезет нас к своему причалу, а там уже рукой подать…
«Рукой подать» растянулось еще на два часа. Наконец катер сбросил скорость и пошел прямо на берег. Все ближе раздавался звук прибоя, черная неровная стена загородила небо, но во мраке не было, видно ни одного ориентира. Анка приготовилась, что нос суденышка вот-вот с размаху врежется в камни, и вся их компания окажется под водой, но тут капитан негромко свистнул, и в скале распахнулись ворота. Перед ними оказался длинный крытый док на сваях, а внутри, в ожидании канатов, напряглись два босых, чудовищно заросших парня, здорово похожих на капитана Рогги.
Катер по инерции заполз под крышу, один из внуков Рогги сдвинул ворота, второй включил свет и распахнул двери внутри помещения, где уже поджидал микроавтобус с включенным двигателем. Пока Добрые Соседи обнимались между собой, Младшая рассматривала ноги моряков. Ничего необычного, просто очень волосатые, большие-пребольшие ступни, издалека похожие на ласты. Потом один из внучков Рогги подошел поближе, и она разглядела перепонки между его длинными пальцами. Младший Рогги обладал очень длинными пальцами на ногах, а волосы на лодыжках, при ближайшем рассмотрении, оказались маслянисто блестящей шерстью. Капельки воды скатывались по мохнатым лодыжкам, словно ноги намазали жиром. Рогги распахнул щербатый рот, хохотнул и подмигнул Анке выпуклым пронзительно-голубым глазом.
Когда беглецы добрались до холмов, Луна перевалила через зенит и ухмыляющейся рожей повисла прямо над дорогой. Младшая дремала, прижавшись к теплому плечу Бернара, но толком уснуть так и не сумела. Она разговаривала с маманей, та упрекала свою непутевую дочку за непослушание и за внезапный отъезд в дикую Великобританию. Маманя поднимала бровь и едко интересовалась, не стыдно ли взрослой кобылице бросать больную мать на старости лет, да к тому же на чужбине. Анка отчасти понимала, что это сон, что Петербург для мамы совсем не чужбина, да и не старуха она вовсе, но все равно жалко оправдывалась, обещая непременно вернуться ближайшим рейсом.
Потому что от супруги Петровича, бывшей соседки по поселку, Младшая твердо знала — просто так ничего не снится. С маманей произошла какая-то беда…
Она даже думать не хотела, что там могло случиться. Валентин обещал, что никуда не уедет, что будет с мамой, пока дядя Игорь не решит все вопросы с больницей и жильем. Кроме того, провожая сестру на самолет, Старший обещал, что шагу не сделает без охраны…
Младшая незаметно потрогала вмятинку под правой грудью, след пулевого ранения. С той поры, как ее вытащили из Эхуса в первый раз, это вошло в привычку — в самых тяжелых ситуациях трогать заросшую рану. Младшей казалось, что так она прикасается к смерти и напоминает себе, что самое худшее — позади…
— Стой, здесь налево! — перебил ее мысли окрик дяди Эвальда. Возле уха он держал телефон.
— Где налево? — Мария свернула на обочину, дернула ручной тормоз, но двигатель не заглушила.
Глава септа тяжело выбрался наружу, задрав голову, изучил ряд выстроившихся вдоль обочины ясеней. Уже третий ствол терялся во мгле; беглецы остановились в безлюдном и на редкость темном месте. После нескольких часов непрерывного движения Анка впервые не наблюдала вокруг ни единого фонарика или освещенного окошка. Младшей показалось, что с улицы в салон вместе с ночной свежестью проникает какой-то неприятный запашок, но определить его источник было невозможно. Только отрезок мокрого асфальта и мрак.
— Все верно, налево, я слышу ее, — негромко, не размыкая глаз, подтвердила тетя Берта.
Анка тоже зажмурилась, но не расслышала ничего, кроме однотонного угрюмого завывания ветра в невидимых кронах.
Оказывается, Эвальд тоже толком не знал, куда ехать, а штурманом теперь стала тетушка Берта. Мария остановила автобус в низине. Налево никакой дороги не просматривалось, вплотную к светоотражательным столбикам тянулись жесткие ветви терновника, но наездница послушно вывернула руль, и автобус запрыгал по кочкам. Рулила великанша замечательно; она опустила стекло, чуть ли ни до пояса высунулась в боковое окно и ухитрялась не наехать ни на одно крупное препятствие.
— Когда нас окликнут, всем молчать! — предупредил русских дядя Эвальд. — Только отвечать на вопросы, иначе духи будут недобрые к нам.
Автобус замер у подножия холма, провалившись левыми колесами в скрытую травой колдобину. Младшей снаружи сразу не понравилось. Трава и кусты шевелились как-то неправильно, будто их раскачивал ветер, но в лицо не дуло, и растительности вдруг стало очень много, хотя минутой раньше из машины она видела голое ровное поле. Она оглянулась назад и не смогла разглядеть блестящий асфальт автострады, хотя они отъехали всего ничего. Но самым нелепым было то, что автобус замер, задрав нос, у основания величественной сопки.
Только что никакой сопки не было…
— В преданиях Фэйри это место называется «Черная горка» или «Ферма-у-ручья», — шепнул Бернар.
— Так ты знал, куда мы едем?
— Тихо, дети! — Дядюшка обнял их за плечи. — Никто не может угадать, где его встретит «Ферма-у-ручья», понятно? А теперь — тишина! — И приложил Младшей палец к губам, давая понять, что разговор окончен.
Саня и Мария вытащили из машины две сумки с поклажей и клетку с подозрительно затихшими котами. Как выяснилось, дядя Эвальд купил по пути снотворное и не поленился сделать каждому животному укол. Теперь зверьки умещались вповалку в одном рюкзаке, за спиной у Сани.
Сколько Младшая ни щурилась, вершина Черной горки расплывалась в сиреневой дымке. А потом туман резво начал спускаться; одна за другой погасли редкие звезды, и возникло крайне неприятное ощущение замкнутого пространства. Младшая старалась не выпускать из виду далекую группу яблонь, но корявые стволы искривились, затряслись и осыпались, как конфетти…
Откуда-то все сильнее тянуло затхлой сыростью.
Затем наступил самый ответственный момент. Тетя Берта извлекла из сумки толстую веревку с пришитыми по всей длине лоскутками цветной ткани и приказала всем обвязаться ею вокруг пояса. Как будто мы альпинисты какие, подумала Анка, но послушно закрутила вокруг себя веревку. Минуту спустя она поняла, насколько тетя Берта была права. Дядя Саня взбирался в гору впереди, метрах в двух от нее, но Младшая его не видела. Мало того, что Луна, весь последний час в машине светившая ей прямо в глаз, подло спряталась за тучей, так еще, откуда ни возьмись, подкрался туман.
Туман — это слабо сказано.
Первые секунды подъема Анка полагала, что цепляется курткой за кусты и потому собирает с них росу. Потом она осмелела и повела рукой вокруг себя. Рука была видна только до локтя, ладонь расплывалась, но никаких кустов не было и в помине. Слабо отдававшая розовым густая противная морось все интенсивнее набирала красный цвет, как будто кто-то поблизости распылял в атмосферу клюквенное варенье. Анка понюхала ладонь, от кожи пахло так, словно она целый час полоскала голыми руками половую тряпку в вонючей луже. Брюки отяжелели, кроссовки скользили по мокрой земле, свитер можно было выжимать.
— Не сходить с тропы! — Голос дяди Эвальда слышался будто сквозь многометровый слой ваты. — Не останавливаться, не терять веревку!
— Аня, тропа под ногами, — будто услышав ее мысли, подсказал сзади Бернар. — Не думай о том, куда наступаешь, просто иди строго по веревке…
Младшей совсем не понравилось такое напутствие. Туман капельку поредел; она тут же оглянулась и не увидела автобуса, хотя минуту назад он остывал в колючей траве, и на раскаленном капоте с шипением испарялась дождевая вода. На месте автобуса смутно угадывался разросшийся куст с острыми, агрессивно торчащими листьями. А веревка снова дернула Анку вверх, и с каждым шагом подъем становился все круче. Все привычные звуки куда-то подевались, исчез посвист ветра, шорох пролетающих машин на близком шоссе, исчезли голоса кровников, хлюпанье сандалий по луж покашливание, свистящее дыхание тети Берты.
Исчезли все звуки, которые издает жизнь.
Зато появился душок…
Здесь очень невкусно пахло, с каждым шагом все сильнее. Как будто наверху экскаватор раскопал яму в сырой земле, и в глубине натолкнулся на… на что-то гадкое. Анке припомнилось, как они с Валькой ездили праздновать Новый год к тетке в Архангельск. Сидели семьей у телевизора, термометр на балконе показывал минус тридцать два, и вдруг прямо перед домом из-под снега поперла дымящаяся жижа, крышка канализационного люка встала дыбом, и за несколько минут детская площадка, стоянка автомобилей и тротуар покрылись двадцатисантиметровым слоем застывших нечистот. Потом приехал экскаватор, он вгрызался в мерзлый грунт, рабочие день и ночь жгли костры, а тетка и соседки носили мужикам горячий чай, водку и остатки новогодних закусок. На второе утро внезапно потеплело, работа пошла споро, а выбравшейся на прогулку Анке уже от крыльца ударил в нос гадкий, дерущий ноздри аромат вскрытой оттаявшей раны. От ямы не пахло туалетом, хотя на дне ее и пролегала виноватая во всем треснувшая труба. От ямы, от морщинистых слоев почвы, как ни странно, пахло жизнью.
— Бернар…
Она снова ничего не видела, далее не различала собственных ног. Младшей казалось, что она превратилась в рыбу и дышит водой. Звук, сорвавшийся с губ, повис тут же, словно замерзший на морозе плевок, и рассыпался на тысячу беззвучных осколков.
— Бернар, ты где?!
В какой-то момент ей почудилось, что вокруг никого нет. Что пропал дядя Саня, сзади давно исчез Бернар, а если потянуть за концы веревки, то окажется, что они прикручены к сырым кустикам…
Она охнула и сильно дернула веревку.
— Осторожно! — чуть не оглушив ее, выдохнул парень в самое ухо. — Не рви так, а то я упаду на Марию.
— Бернар, я вся промокла и ничего не вижу… — Анка балансировала на склоне, который вдруг стал крутым, как детская горка. — Где ты?!
Что-то влажное и дурно пахнущее ударило ее по лицу, совсем рядом раздалось хлопанье крыльев и мышиный писк. Младшая прикусила язык, чтобы не заорать. Туман переливался багровыми оттенками, отчего-то стало светлее, но источник света разглядеть было невозможно.
— Не бойся, это неправда, — Бернар коснулся ее плеча. — Здесь сухо и ровно, просто так кажется…
— Я вижу…
— Что ты видишь? — Она плелась за невидимым дядей Саней, стараясь, чтобы веревка не натягивалась, и поминутно оглядывалась назад. — Бернар, куда подевалась дорога? И машин не слыхать…
— Я вижу не так, как ты, потому что я — Фэйри… Мы уходим, но совсем не в ту сторону, где шоссе… Это очень простые заговоры против обычных, чтобы наложить замок на путь… Зато теперь нас больше не найдут ни люди, ни собаки…
— Так что, гора… она заколдована? Но тут же не было горы!
— Потому что мы не «тут», а очень далеко. И это не гора, а могильник…
— Че-го?! Так ваша Камилла на кладбище живет?! — После высоты Младшая больше всего на свете боялась кладбищ, хотя никому в этом не признавалась. Кладбищ она боялась настолько, что дома, на севере, нарочно ходила туда по вечерам и подолгу сидела у оградки дедушкиной могилы, чтобы хоть ненадолго выжечь в душе поселившееся там желеобразное мерзкое существо.
— Могильник — не простое кладбище. Здесь спят великие вожди кельтов…
— Откуда ты знаешь? Ты здесь был?
— Здесь не был, но таких мест множество…
— В России их тоже полно, — вступил в разговор невидимый дядя Саня, — только люди позабыли и холмы на пашню разровняли…
— Тут самые мощные Узлы слияния сил, — добавил Бернар. — Но Фэйри Благого двора не могут жить возле могильников… Зато знахари устраивают фокусы… Чтобы не забредали любопытные, — он постарался изобразить веселый смех. — Не останавливайся, Аня, иди, иди…
Она послушно полезла на кручу, складываясь едва ли не пополам, чтобы не потерять равновесие. Где-то далеко впереди, в сотне километров от нее сопел дядя Саня.
— Бернар, там слева кто-то ходит…
— Не поворачивайся, это фантомы, — уже не так весело отозвался парень. — Следи за веревкой. Это специальная веревка тети Берты, без нее в сиды не ходят…
Младшая старалась смотреть прямо перед собой, на голубые и розовые лоскутки, привязанные к провисшей веревке, но глаза невольно скашивались направо. Там параллельно тропе плыл бледный силуэт.
Он то походил на человека с неестественно длинными, волочащимися по земле руками, то оборачивался горбатым псом, то, раскачиваясь, приближался почти вплотную, и тогда Анка боковым зрением видела огромный, налитый кровью глаз…
Просто желтый глаз, с треугольным черным зрачком. Глаз смотрел только на нее, разбухал, достигая высоты в несколько метров, и каким-то непонятным образом не исчезал в тумане. Из глаза с сухим противным стуком капали желтоватые слезы, падали в траву и с шипением превращались в мохнатых гусениц. Гусеницы были размером с Анкины кроссовки, они не мешали, но крались вплотную, невероятно шустро переставляя шелестящие ножки. Весь мир заполнился шелестом насекомых. Младшей хотелось зажмуриться и заорать.
Глава 7
ЗУБЫ КОЛДУНЬИ
После высоты и кладбищ больше всего на свете Младшая боялась гусениц. Они не сделали ей ровным счетом ничего плохого. Если не считать того случая, когда в детстве, опрокинув кружку с холодным молоком, она поймала вдруг губами влажное шевелящееся тельце и тут же извергла все молоко обратно, прямо на скатерть. После этого она месяца два проверяла все жидкости, переливая их из одной посуды в другую…
«Мама, мамочка, Валька, Валечка…» Чтобы не сорваться в крик, приходилось сосредоточивать зрение на розовой ленточке, то исчезающей, то появляющейся вместе с куском промокшей веревки. Младшая до такой степени сфокусировала взгляд на розовом клочке, что не заметила, как пропал чудовищный глаз, растаял туман, и резко нахлынуло тепло. А потом она с размаху уткнулась в мокрую спину дяди Сани и удивилась, зачем семенить, согнувшись дугой, вместо того, чтобы идти по-человечески.
Анке все еще казалось, что она штурмует крутой склон.
— Ну, надо же, братцы, добрались, — сипло прогудел бородач. — Вот она, «Ферма-у-ручья», будь она неладна…
— Господский дом, который никогда не ждет гостей, — в тон ему, как зачарованный, вторил Бернар. — А я не верил, что его увижу…
Из мрака вынырнула бледная, как привидение, тетя Берта и протянула открытый пузырек, показывая, что надо вдохнуть носом. Младшая послушно потянула ноздрями и сразу закашлялась. Показалось, что изнутри в лоб ударили кулаком, но сразу же мысли обрели резкость, а зрение нормализовалось. Все были на месте, стояли полукругом возле низенькой деревянной калитки. От калитки выложенная разноцветными камешками дорожка вела к деревенскому домику сказочной красоты. Анке хотелось потереть глаза: среди нагромождения камней, в краю диких скал, на вершине кургана ее поджидала увеличенная копия кукольного коттеджа. Распахнутые ставни окон зазывали внутрь; в гостиной, судя по мягким сполохам, горели свечи, внешние стены покрывала имитация каменной кладки, из печной трубы поднимался ароматный смолистый дымок.
Дядя Эвальд первым проник внутрь. Над дверью приветливо звякнул колокольчик, оттуда потянуло ароматом кофе и жареного мяса. Тем временем розоватая дымка полностью рассеялась, вернулась глубокая ночь, вернулся ветер и звезды, вот только луна куда-то запропастилась. Заходя в дом, Анка испытала неприятное сосущее чувство, словно упустила что-то важное и никак не могла припомнить. На пороге она обернулась в последний раз. Красный туман отступил, но недалеко. Оставалась видна лишь утоптанная площадка под ногами, пересохшая потрескавшаяся земля без единой травинки и звезды.
Посреди гостиной в плетеном кресле с высокой спинкой восседала ведьма.
Позади нее бархатно постукивали напольные часы, в клетке под потолком сонно шебуршалась канарейка, на подоконнике сохли пучки цветов. Создавалось впечатление, что Камилла секунду назад оторвалась от вечерней газеты и тарелки с печеньем. Младшая сразу догадалась, что это та, к кому они так стремились. Далее на расстоянии чувствовалась неукротимая бушующая энергия, исходившая от древней старухи. Колени Камиллы укрывал полосатый шерстяной плед с красивыми кисточками, стелющимися по намастиченному паркету. На плечи старухе была накинута свободная льняная сорочка, а поверх нее — грубая вязаная безрукавка с множеством кармашков. Кисти рук скрывались под кожаными перчатками, глубоко на лоб наползала игривая широкополая шляпка с вуалью. В левой руке, отставив мизинец, ведьма держала дымящуюся чашку с кофе. До Младшей доносился отчетливый аромат благородного заварного напитка. Когда хозяйка гостиной поднесла чашку ко рту, зубы лязгнули о фарфор.
Внезапно на спинке кресла вспыхнул фонарь, стилизованный под старинную керосиновую лампу. Внутри толстого цветного стекла ровно светила самая обычная лампочка, зато крючок, на котором висел фонарь, держал в клюве ворон. Настоящий живой ворон; он сидел, вцепившись когтистыми лапами в спинку кресла над головой старухи, и, наклонив голову, искоса глядел правым глазом на Анку.
Младшая сглотнула. В свете лампы вся одежда ведьмы окрасилась в красный цвет, а на пальцах, обхвативших чашку, засверкали огромные камни цвета кораллов. Ворон переступил лапами и распахнул крылья; половина его перьев были седыми, а размерами птица не уступала молодому гусю.
«Такого не бывает, — быстро подумала Младшая. — Это кукла такая, он не настоящий, он же летать не сможет…»
Тут произошло несколько событий, сильно поколебавших уверенность Анки в привычных физических законах. Ведьма сделала неуловимый жест свободной кистью, и в пустом камине запылал огонь. Сразу стало светло, как днем, люди попятились от голубого пламени. Огонь ревел так, будто в камин только что выплеснули ведро бензина, на цветастых обоях задвигались фигурки людей и животных, а канарейка в клетке обернулась пучеглазой ящерицей. У ног старухи невесть откуда материализовалась черная собака. Больше всего собака походила на рослого ротвейлера, если бы не торчащие, как у дога уши. Собака поднялась на задние лапы и бережно взяла из клюва ворона фонарь. Затем она поставила фонарь на землю и произнесла несколько вполне членораздельных фраз на не знакомом Анке языке. Старуха ответила и рассмеялась, из-под вуали на мгновение показался острый раздвоенный подбородок. Ворон захлопал седыми крыльями, развернулся, но не взлетел. Стоящая позади Анки Мария охнула. За спиной у ворона на тонких ремешках крепился узкий кожаный рюкзачок…
Ведьма поднялась с кресла. Разгибалась она чудовищно долго, придерживая костлявой рукой поясницу, и чем дольше разгибалась, тем выше задирался ее морщинистый волосатый подбородок и острые плечи. В результате она оказалась даже выше Марии на целую голову. Ведьма запустила руку в рюкзачок, надетый на ворона, и, пошарив там, передала собаке небольшой темный предмет.
Младшая подумала, что ни за какие коврижки не хочет встретиться с Камиллой взглядом. Потом до нее дошло: ведьма только что разговаривала с псом, и никто на это не отреагировал. Фэйри вежливо помалкивали, видимо, дожидались начала официальной аудиенции. Ведьма еще что-то произнесла на языке, который походил на английский не больше, чем кряканье утки на оперное пение. Собака медленно развернулась и уставилась на Младшую. В широкой слюнявой пасти она держала пузатый фарфоровый флакончик.
Анка почувствовала, что если собака подойдет к ней вплотную, то она не выдержит и непременно описается.
Она беспомощно обернулась к Марии. В неровных отблесках каминного пламени великанша выглядела больной. Она тихонько ругалась сквозь зубы на голландском языке. В ходе долгого общения с наездницей Анка успела выучить несколько ругательств, и сейчас они, как ни странно, подействовали на нее успокаивающе.
Не одна она боялась.
А за спиной у Марии, за полуоткрытой дверью, клубился багровый туман. Он никуда не делся, не рассосался, но застыл на невидимой границе, оставляя вершину могильника свободной. Младшая вдруг поняла, что ее так раздражает в этом ненастоящем доме. Здесь была всего одна большая комната — ни спальни, ни кухни, никаких проходов, кроме входной двери.
Камилла поднесла чашку под черную вуаль, сделала глоток и засмеялась неожиданно слащавым, глубоким смехом. Дядя Эвальд подошел к ней, поклонился и поцеловал запястье. За ним подошли тетя Берта, Саня и Бернар. По сравнению с Камиллой все они выглядели пигмеями. Пламя горело ровно и жарко, искры взлетали, спиралью ввинчиваясь в дымоход, но гореть на голых камнях было нечему.
— Чтоб мне сдохнуть… — сипло произнесла Мария и попятилась, сунув руку за воротник.
Ничего особенного не происходило, просто дядя Эвальд, встав на одно колено, пожимал лапу собаке. Ничего особенного, тысячи людей жмут лапы своим любимцам, но редкие псы отвечают людям хихиканьем и шепотом на ухо. Фарфоровый пузырек из пасти собаки снова перекочевал в руку ведьмы. Когда черное, как уголь, животное распахнуло пасть и рассмеялось вполне человеческим смехом, Анке показалось, что за рядом зубов свернулся очень длинный раздвоенный язык.
За окнами в бликах огня все время что-то крутилось, то ли бесшумный смерч, то ли пыльная буря. Младшая опять никак не могла рассмотреть небо, и это ей тоже очень не нравилось. То слева, то справа загорались и гасли россыпи звезд, в какой-то момент пролетела клином стая летучих мышей, затем снова нахлынули тучи. Складывалось ощущение, что время за дверью фермы бежит в десять раз быстрее. В камине над огнем, откуда ни возьмись, возникла перекладина и на ней — внушительных размеров котелок. В котелке что-то аппетитно забулькало, и тут же в ноздри Анки вторгся самый чарующий аромат, который только можно было себе представить. Там варилась ее самая любимая баранина! Ворон куда-то пропал, ударили часы, из пустоты соткался полный комплект для торжественного ужина. Добрые Соседи расселись на высоких табуретах вокруг резного дубового стола, ведьма примостилась во главе и широко повела рукой, приглашая к трапезе Анку и Марию. Младшая подумала, что еще никогда ей не доводилось ужинать среди ночи на кладбище. Мария настороженно попробовала табурет рукой и умостилась на самом краю, готовясь вскочить в любой момент. Даже на расстоянии Анка чувствовала, как наездница напряжена. Как ни странно, чем больше Мария волновалась, тем больше Анка успокаивалась.
Она почти спокойно восприняла, когда ворон вышел из-за кресла старухи, взмахнул крыльями и обернулся хромым несимпатичным человечком полуметрового роста. На кривых ножках карлик носил грубые кожаные башмаки с серебряными подбойками и синие чулки. Сверху он был облачен в потертый красный камзол, замызганное кружевное жабо и круглую шерстяную шапочку. Из-под шапочки во все стороны лезли черные перья. Бывший ворон с фантастической скоростью стал извлекать из воздуха серебряные и бронзовые миски с закусками, столовые приборы и хрустальные кубки. Ему никто не помогал, но в мгновение ока стол оказался сервирован. Котел с перекладины перекочевал в самый центр стола, из-под чугунной крышки повалил ароматнейший пар…
— Плиз-ззз… — скребущим голосом протянула старуха, и табурет пополз Анке навстречу, мелко перебирая квадратными ножками. — Пли-ззз, литтл лэди, трай май айрит-стью…
— Айй-ррит-сстьюю… — с улыбкой повторил пес.
Камилла резко зашептала что-то дяде Эвальду, он откашлялся и повернулся к Младшей.
— Так называется тушеная баранина со специями и редкими овощами, — перевел старик, и Анке не понравилось, как он прячет глаза. — Камилла приглашает вас отведать настоящей эльфийской еды. Вы вправе отклонить приглашение, но тогда следует немедленно покинуть сид, и в Пограничье уже не попадете никогда.
Откуда-то снизу, из-под земли, донесся глухой раскат, словно включился титанический бур. Красный туман за окном чуточку приблизился, или это ей только показалось? Стало еще жарче; в зыбком карминовом зареве, заменившем небо, все так же пищали летучие мыши. Карлик, накрывавший на стол, ухмыльнулся, щелкнул пальцами, и в руках у него появилась пыльная квадратная бутыль, заткнутая пробкой. Он вытащил пробку зубами, но не выплюнул, а с хрустом прожевал и проглотил, нагло таращась на Анку круглым черным глазом. В момент улыбки его рот распахнулся от уха до уха, верхняя губа вытянулась вперед и стала жесткой, наподобие клюва. Анка сморгнула, но в следующий миг кошмарный лакей уже отвернулся. Его затылок и спину укрывал водопад из черных с проседью вороньих перьев, а из задников ботинок торчали черные когти. Младшая незаметно вытерла пот со лба.
«Они нарочно меня пугают, нарочно, чтобы я отступилась, а отступиться нельзя, нельзя… — как молитву, повторяла себе Младшая. — Бернар говорил, что будут пугать, так им положено, они не любят людей… Ой, мамочки, какой ужас!!!»
Табурет игриво ткнул ее в коленку. Карлик разливал из бутыли по кубкам пахучую густую жидкость; над столом сразу повис щекочущий кисловато-сладкий аромат. Ведьма поварешкой раскладывала по тарелкам жаркое. От котла на столе божественно пахло горячей бараниной, у Анки буквально сводило живот от голода, рот наполнился слюнями. Она попыталась встретить взгляд Бернара, но он сидел очень ровно, сложив руки перед собой, и смотрел в свою пустую тарелку. Остальные Добрые Соседи поступили точно так же; лишь Мария настороженно озиралась по сторонам. Человечки и звери на розовых обоях плясали все быстрее, с потемневшего эстампа над камином таращился усатый мужик с повязкой на глазу. Сквозь вуаль на лице ведьмы ничего нельзя было различить, кроме блеска металлических зубов. Младшая опустила глаза на подрагивающий от нетерпения табурет. Она представила себе, как сядет на него, заколдованная деревяшка выпустит сучки, обхватит ее за ноги, выскочит на улицу и взлетит в самую гущу голодной стаи летучих мышей.
— Не верю! — вслух заявила табурету Младшая, сама подхватила его за ножку и решительно заняла свое место за столом.
Сразу все переменилось. Гости зашевелились и зазвенели посудой, огонь вспыхнул с новой силой по углам стола затрепетали свечи в бронзовых подсвечниках, над курганом полилась неровная пиликающая мелодия. Дядюшка Эвальд привстал и принялся элегантно ухаживать за дамами, подкладывая им из бронзовых мисок салаты, вилкой накалывая хлеб. Тетя Берта смеялась, даже Бернар подмигнул Анке через стол. Правда, подмигнул он как-то невесело, напряженно, но ей некогда было оценивать. За спиной у каждого гостя табуреты отрастили высокие резные спинки, черный пес улегся возле ног хозяйки и довольно заурчал, прямо как кошка. За плечом у Младшей вдруг очутился карлик, он радостно ухмыльнулся и нагнул над кубком свою безразмерную бутыль. Дядя Саня крякнул и насыпал себе салатов из трех мисок. Мария медленно жевала хлеб, страдальчески сдвинув брови.
Младшая отважно погрузила вилку в жаркое, но не успела донести ее до рта.
— Уважаемая Камилла желает гостям приятного аппетита, — со слащавой интонацией доложил Эвальд. — Она предупреждает, что некоторые обычные люди, вкусившие пищи Фэйри и ушедшие сквозь Запечатанные двери, впоследствии не захотели возвращаться обратно…
— Дьявол! — Мария растерянно пялилась в полную тарелку. — Она намекает, что мы не выберемся из этой глухомани? Или у меня должно отбить память? Эвальд, переведите ей, что не стоит угрожать советнику Коллегии!
— Я перевел. Никто вам не угрожает, можете покинуть сид в любой момент. Но если вы разделите трапезу, вам может очень понравиться в Изнанке…
— Или выход назад потеряется, — вполголоса процедил дядя Саня.
— И вы хотите, чтобы я поверила в этот бред? Простите меня за резкость, уважаемый Эвальд, но… — Тут Мария покосилась на Анку и перешла на английский.
— Проблема в том, уважаемая госпожа советник, — настойчиво продолжал по-русски старик, — что вы слишком много рассуждаете. В этом беда обычных — вы посещаете свои храмы, но перестали верить…
Анка вздохнула и мужественно отправила в рот первую порцию жаркого. Она сама не заметила, как опустошила тарелку и как вездесущая Камилла подложила добавки. Младшей даже стало немножко стыдно за свою жадность, но подобной вкуснятины она не пробовала никогда. Мясо таяло во рту, соус можно было пить литрами, а острые травки столь приятно нежили нёбо, что хотелось еще и еще… Больше всего ее удивляло, что сколько бы она ни ела, живот не раздувался.
— Дду-у йу-у лайк ма-ай айррит-сстьй-ю? — Волосатый подбородок хозяйки фермы нависал над Анкой.
— Тебя спрашивают, по нраву ли кушанье?
— Йес, фэнк… — Она вовремя остановилась, точно наколовшись языком на ставший острым, как бритва, взгляд Бернара.
…Ни в коем случае нельзя благодарить!
У Младшей вся спина тут же взмокла. Чуть не опозорилась, а ведь ей вдалбливали столько раз! Вот дуреха…
— Славное мясо, вкусное мясо, — она постаралась изобразить улыбку.
Похоже, Камилле не требовался перевод. Вуаль качнулась, пес ударил кончиком хвоста, затихшие разговоры возобновились как ни в чем не бывало. Дядюшка Эвальд запустил руку к Сане в рюкзак, выудил оттуда спящего «перса» и торжественно преподнес ведьме. Голова у кота безвольно болталась как у сломанной куклы. Камилла всплеснула руками, изображая умиление, ворон презрительно сплюнул, пес даже не повернул головы. Гости подняли кубки, тетя Берта затеяла тост на певучем языке Долины. Карлик подтолкнул Анку под локоть, намекая, что следует выпить. От содержимого кубка ощутимо разило крепким алкоголем.
— Я не могу такое крепкое, — начала она и запнулась.
Черный пес перестал ласково урчать, небрежно обмахнул языком морду и клацнул зубами. Тетя Берта нагнулась под стол и протянула псу кусок мяса, который он слизнул одним неуловимым движением. Камилла невнятно зашипела, пламя свечей метнулось в сторону.
— Это мед из вереска, — неживым голосом пояснил Бернар, — священный напиток, от которого нельзя отказаться.
— Вот, дьявол! — пробурчала сбоку Мария. — Я, кажется, начинаю верить… Анна, они правы, придется выпить. Без этой поганой травы нас не примут за своих!
Анка поднесла к губам толстый стеклянный бокал. Тягучая жидкость так и просилась в рот. Восемь пар глаз следили за ней с неослабным вниманием. Внезапно Анка заметила, что на лбу Бернара выступили капли пота. Его кулаки так стиснули рукоятки ножа и вилки, что побелели костяшки.
— Бернар, это… это яд? — руководствуясь странным наитием, спросила Младшая.
Парень беспомощно поглядел на дядю Эвальда. Тот, в свою очередь, пошептался с ведьмой и, получив согласие, важно кивнул.
— Уважаемая Камилла подтвердила, что для фэйри это не яд.
— Эээ, для Фэйри… — Анка не знала, что предпринять.
Сердце заколотилось вдвое быстрее обычного. Дядя Саня дергал себя за бороду, смотрел на нее озабоченно, но тоже ничем не мог или не хотел помочь.
— Уважаемая Камилла подтвердила, что никто из Добрых Соседей не умер, — тяжело выговорил Бернар. — Традиция запрещает лгать в ответ, но не обязывает ее отвечать честно. Для Фэйри это не яд.
— Вот сука! — отчетливо произнесла Мария, разглядывая свою пустую тарелку. — Если у меня будет несварение, я эту ряженую своей стряпней накормлю. Сто лет потом икать будет!
«Ряженая» каркнула в ответ, будто поняла русскую речь, хрипло рассмеялась и подложила дяде Сане еще ложку какого-то черного салата.
— Уважаемая Камилла говорит, — степенно перевел Эвальд, — если уважаемая советница уверена, что ей будет плохо после еды, то ей, скорее всего, будет плохо.
— Кровяная колбаска у них тут — обалдеть! — подмигнул Анке дядя Саня. — Надо спросить, где лабаз, не забыть прикупить пару колечек на обратной дороге. Н-да, такое дело, дочка… Иной в тайге заплутает, и мыслишки у него все о смерти… Для такого и водица чистая ядом станет, — глубокомысленно добавил бородач Саня. — А кому к людям выйти надо, да еще и спасти кого, тот непременно выживет… Сама понимаешь.
Анка сделала выдох и залпом опустошила кубок.
Несколько секунд она сидела, замерев, ожидая страшной рези в желудке и неминуемой гибели, но ничего не происходило. Мед оказался не таким уж противным, напомнил терпкую облепиху и незрелый крыжовник, он стек обжигающей волной по пищеводу и почти сразу, с размаху, ударил назад, в голову. В ушах у Младшей зашумело, табурет вдруг потерял устойчивость, а в ноздри ворвались запахи, которых она раньше не чувствовала. Противно и душно потянуло псиной и гнилью, по ногам задул ледяной сквозняк, вместо твердой земли под подошвами кроссовок захлюпала жидкая грязь.
Ведьма поднялась с места, черный пес тоже вскочил и щелкнул зубами.
Камилла шаркающей походкой направилась в обход стола прямо к Анке, на ходу вынимая пробку из белой бутылочки. Ротвейлер закончил общаться с тетушкой Бертой и затрусил следом. На его широкой лоснящейся груди висело какое-то стальное украшение сложной формы, похожее на грубый оттиск с ключа, с обвившейся вокруг змейкой. Чем ближе подходила собака, тем крупнее она становилась, и тем явственнее амулет светился синим огнем.
Старуха замерла напротив Младшей. От нее разило сырой землей и чем-то приторно-сладким, похожим на начинающие гнить персики.
— Анка, не бойся, дай помазать глаза!… — произнес где-то вдали дядя Саня.
— Это из клевера, — подсказал глава септа. — Иначе вы не сможете видеть…
Камилла сняла перчатки. Длинный указательный палец старухи окунулся в пузырек и вынырнул, обмазанный маслянистой зеленоватой массой.
— Я не дам ей свои глаза… — Мария дернулась вместе с табуретом, сжимая руку на рукоятке пистолета.
Голая кисть походила на скукоженную лапу земноводного: кожа осыпалась чешуйками, грязные ногти загибались крючками, на тыльной стороне ладони виднелась татуировка, выполненная красной краской. Младшая начала дышать ртом, такая вонь доносилась из распахнутой пасти пса. Потом ей показалось, что разит не только от собаки, но и от хозяйки. Анка очень удивилась, что раньше не чувствовала ничего подобного. Она даже успела подумать, что вряд ли смогла бы кушать с аппетитом в подобной атмосфере, и тут…
— Аплло-ллкоххнет, — внятно сказал пес и раздвоенным языком облизнул седые усы на морде. Вблизи его морда оказалась вся покрыта шрамами, уши были изодраны, а нижние клыки задирались вверх, как у хряка. Однако Анке ротвейлер совсем не показался страшным, хотя он вырос до размеров жеребенка и теперь возвышался над ней, как зубастое чудище.
— Угу, — деловито кивнула ведьма, и скрюченный, шишковатый палец поплыл к лицу Младшей.
— Нет — взвизгнула та, инстинктивно прижимаясь к бедру наездницы.
Ротвейлер обернулся и резко пролаял несколько фраз на английском.
— Аня, без волшебной мази ничего не получится… — нервно заговорил Эвальд.
— Но это чушь! Нет никакого четырехлепесткового клевера, это просто грязная трава! — огрызнулась Мария.
— Если ты веришь, что это грязная трава, наездник, то останешься здесь, — очень строго отрубил дядюшка Эвальд.
— Если ты не веришь в мазь, то не увидишь Запечатанные двери, — присоединился к старику Бернар.
— Черт с вами, — плюнула Мария и запрокинула лицо. — Уродуйте, клоуны, все равно спасаться придется на Тхоле…
Несмотря на страшные ногти, колдунья действовала очень ласково и очень быстро. Начала она не с Марии и не с Анки, а с дяди Сани. Младшая с замиранием сердца следила, как глазницы мужчины покрывались зеленоватой кашицей. Когда дело дошло до нее, довольно долго ничего не происходило, потом началось сильное покалывание, сменившееся нестерпимым жжением.
— Ох ты, ох ты! — покрикивал рядом Саня.
Мария материлась. Стонал в вышине ветер, потрескивали свечи, со свистом дышал пес.
— Пора! — осчастливил их, наконец, дядя Эвальд.
Младшая осторожно приоткрыла глаза и с трудом удержалась от вопля. Она никогда не видела Запечатанных дверей, но сразу их узнала. Никто не предупреждал о том, что потребуется от нее дальше, но Младшая сама догадалась.
Ведьма стояла перед ней с ножом и двигала железными зубами. Ведьма жаждала крови.
Глава 8
КРОВЬ И ВОЛОСЫ
Мне очень хотелось сорваться с места, подбежать к Анке и обнять ее, потому что я сразу почувствовал, как ей страшно. Боязно, конечно, было всем, но, вместе с боязнью, я поймал у себя в груди совсем иное чувство, нечто вроде радостного предвкушения полета. Наверняка то же самое чувствовали все мои кровники.
Потому что за многие десятилетия мы были первыми, кто проник в Пограничье.
Глаза еще очень сильно щипало от мази, но я послюнявил платок и протер их, чтобы ничего не упустить. Любой Фэйри, родившийся в семье, где чтут Традиции, с детства знает, что Пограничье — это еще не Изнанка, одолеть Запечатанные двери — вовсе не означает проникнуть в мир Неблагого двора. Если не соблюдать Обрядов и Запретов, можно навсегда застрять между дверями двух миров, и нет ничего страшнее этого. Застрявший человек будет биться, как комар между двух стекол, никем не слышимый и не замечаемый, пока за ним не придет…
Я чуть не произнес вслух одно из Запретных имен.
Анка и Мария поели еды Темного двора и запили медом. В преданиях упоминается о том, что это очень вредно для обычных, но нет ни одного живого человека, который смог бы высказаться по теме. Даже дядя Эвальд не встречал стариков, приходивших к Ферме-у-ручья в компании с обычными. Ходили слухи, что в Изнанку можно попасть не только с Черным псом, но и другими способами, и таких ушедших вроде бы помнили, однако назад ни один из них не вернулся. Потому что эльфийская еда отбивает память, однако дает человеку правильный запах.
А тех, кто неправильно пахнет, очень быстро сожрут.
Честно говоря, на Марию мне было наплевать, а за свою девушку я очень беспокоился. И все оттого, что кое-что об испытании знал заранее, но не имел права ей рассказать. Если бы мы подготовились, Камилла бы сразу почуяла и не пошла на сговор.
А так она согласилась принять плату. О деньгах договаривалась тетя Берта, а дядя Эвальд принял от старухи целый список трав на трех листах, которые предстояло собрать или купить. Некоторые травки росли на Тибете и в южном Китае. Дядюшка тут же перезвонил своякам, чтобы те занялись закупками, но даже этим наша плата не ограничилась. Камилле требовалось кое-что еще для размыкания вторых Запечатанных дверей. Волосы и кровь.
Вместо уютной фермы нас окружала смрадная пещера. Все исчезло — праздничный стол, камин и свечи. Место лакированного стола заняла поваленная гранитная плита, а Добрые Соседи теснились вокруг нее на сырых, заросших мхом булыжниках. Вместо неба в метре над головами нависал каменный свод, утыканный серыми сосульками. Стены узкой пещеры подпирали по кругу плиты, такие же, как та, что лежала в центре. Свет шел от двух факелов, воткнутых в глазницы огромного бычьего черепа. Череп висел на стене, прямо напротив выхода. Я не сразу заметил загнутый витой рог, торчащий у черепа между глаз. Черная вода сочилась из трещин на потолке и стекала на пол, в огромную лужу. Отчетливый запах гниющей листвы забивал все остальные ароматы. Я пошевелил ногой. Как выяснилось, кроссовки давно промокли насквозь, по брючине ползали несколько премерзких улиток и жуков, но самое страшное, ..
— О нет! — прошептала Анка, и еле успела отвернуться, прикрывая рукой рот.
Потому что увидела то, что совсем недавно ела. Конечно, такое не каждого порадует. Вместо изящной серебряной тарелки с аппетитными кушаньями на сыром граните стояла дырявая глиняная миска. В миске, в буром вареве, полоскались пучки почерневшей мерзлой травы, на поверхности дрожали маслянистые цветные разводы. Из бывшей бронзовой салатницы торчали какие-то обглоданные, точно полупереваренные и выплюнутые обратно корешки, по ним неспешно ползали сочные гусеницы с обвислыми животиками.
Я не успел ее предупредить, что айрит-стью было настоящим, а то, что она видит после употребления мази, — это «искривления Пограничья», как обозвал их дядя Эвальд. Хотя можно все воспринимать наоборот. Дядюшка говорит, это зависит от того, с какой стороны заглядывать в нужную реальность. Если считать, что на мир необходимо смотреть только через человеческие глаза, увидишь одно, тот же мир, но через глаза Соседа — уже совсем другой, но сложнее всего увидеть и себя, и Соседа со стороны… В Пограничье все будет не так, как «наверху», — нарочно, чтобы запугать, чтобы случайно забредшему человеку захотелось немедленно вырваться.
Ведь Запечатанные двери, те, что ведут в обычный мир, до сих пор были чуть приоткрыты, и в щели задувал сквознячок. Только они совсем не похожи на обычные двери, какие мы привыкли ставить в домах. Просто между каменными монолитами висело Кружево, размером с простыню. Оно еле заметно поворачивалось, а по краям его дрожали холодные огни. Издалека это походило на бесформенный обруч, обмазанный горючим составом, через который прыгают в цирках львы и тигры. Если приглядеться, сквозь обруч можно было различить моргающие звезды и колючие терновые кусты.
Я не особо удивился, потому что тетя Берта тоже умеет ткать Кружево, когда женщины собираются вместе. Разница только в том, что сквозь тетушкино Кружево можно многое увидеть, хоть за тысячу километров, но нельзя пройти…
Младшую не вырвало только потому, что, отвернувшись, она лицом к лицу столкнулась с Камиллой. Готовые выскочить назад кушанья Темного двора застряли у нее в пищеводе. Ведьма скинула шляпу, присела на корточки и теперь рассматривала Анку широко расставленными круглыми глазками — такими же, как у ее лакея-ворона. Я удивился, насколько мало она походила на нас. В узловатых конечностях ведьма держала две неожиданно красивые вещи — начищенный до блеска серебряный соусник, оформленный драгоценными камнями, и такого же качества дамский кинжал. Улыбчивый карлик с перьями на голове находился тут же. Он опустился на одно колено, оказавшись при этом чуть ли не по пояс в зловонной ледяной воде. На вытянутых руках он держал отполированный, как зеркало, поднос. На ручках подноса в свете чадящих факелов играли рубины, а в центре лежали старинные, в заусенцах и царапинах, серебряные ножницы.
Анка замерла; я заметил, что ножницы испугали и отрезвили ее больше всего. Ее больше не тошнило, но сердце колотилось, а на лбу выступила испарина. Я чувствовал все, что переживала она, но ничем не мог помочь. Если бы я попытался дать ей подсказку, ведьма немедленно вышвырнула бы нас обратно.
Таковы правила Пограничья.
Несведущий должен пожертвовать чем-то дорогим для себя, добровольно и без сожаления.
— Сс-ладка-айа деффо-чка-а… — произнес чей-то скребущий голос у меня за ухом. Жесткие волосы оцарапали щеку, на миг показалось, что от раскаленного смердящего дыхания можно получить ожог во все лицо
— Не поворачивайся сразу, — окликнул со своего булыжника дядя Эвальд. — Это Капельтуайт, добрый пастух, назови его по имени!
— Молодец, мальчик, ты нравишься Черному пастуху! — похвалила тетя Берта. — Но здесь он откликнется на имя Ку Ши…
Камилла облизнула волосатый подбородок и протянула вперед руку с кинжалом.
— Ох, матушки-святы… — пробормотал где-то позади дядя Саня.
— Ка… Капель-туайт! — выговорил я и скосил глаза, стараясь вдыхать ртом.
Черный пес улыбнулся и вильнул хвостом. Он изменился больше всех. Если ворон подурнел, а ведьма просто потеряла большую часть светского лоска, то Ку Ши принял свой истинный облик. Он стал огромен, как взрослая лошадь, на спине его можно был усесться втроем, а нижние клыки превратились в бивни, как у носорога. А еще, как потом выяснилось он болтал на древнеирландском, а с Камиллой ругался на валлийском и мэнском диалектах. Хуже всего дело обстояло с современным английским, но все равно, из всей троицы пастух оказался самым образованным.
— Ку Ши! — позвал я, протягивая ему свою миску с кореньями.
Это очень важно — расположить Черного пастуха, и от тети Берты я уже знал, что умащивать его придется именно мне, потому что собаки быстрее привязываются к детям. Очень важно дать понять ему, что не боишься и готов разделить с ним пищу в своей тарелке, тогда он вынесет через Пограничье и не будет шалить.
Но самое главное не это, объясняла тетушка Берта. Самое главное, что спустившись вниз, Ку Ши надо как можно скорее прогнать, отправить к его кровникам, пасти подземные стада, иначе он притащит за собой смерть.
Пес одним глотком опустошил мою миску и в благодарность лизнул руку. Я сжал зубы, чтобы не застонать: шершавый и горячий, как сковорода, язык распорол рукав на клочки, на коже вспухли кровавые царапины. Но это была ласка, которую пришлось вытерпеть.
— Осталось мало времени! — Вороний глаз ведьмы сверлил мне затылок. — Если сладкая девочка не предложит сама, красное светило ляжет за сиды мертвых воинов круитни, и Тот не выйдет к вам!
Камилла смешно изъяснялась на языке Долины, но еще труднее было понять ее на английском.
— Ссла-адка-ая… — сипло прорычал Ку Ши, ударяя лапищей о камень, его когти выбивали искры. — Ссслад-кая кровь…
— Бернар, подскажи ей! — прошептала тетя Берта.
— Стойте, вы с ума посходили! — внезапно очухалась Мария. — Если вампирше нужна кровь, лучше я сдам. Не трогайте ребенка!
Анка беспомощно повернулась ко мне; она по-прежнему ничего не понимала. До Камиллы же никак не могло дойти, что девушка приехала из России, и никогда не слышала о наших Тайных обычаях и Запретных знаниях; даже мне не полагалось их изучать до достижения сорока лет. Я разозлился на старую каргу, совсем закисшую в своем болоте, никак не способную хотя бы на дюйм отойти от жестких правил Обряда.
Камилла помахала ножом перед носом у Анки, та дернулась назад; пламя факелов плясало на начищенном лезвии. Рука Марии медленно поползла за пистолетом. Саня плевался и вытирал рукавом глаза, тетя Берта тихо ругалась, карлик с ножницами распахнул клювообразный рот и захохотал так громко, что своды пещеры задрожали. Звук понесся вниз, по скрытым переходам, достиг гробниц спящих воинов и затерялся в чреве кургана.
— Бернар, — спросила моя девушка. — Бернар, чего она хочет от меня?
Я уже дважды назвал Анку своей девушкой. В первый раз вышло непроизвольно, да и никто меня не мог услышать, но теперь я сделал это вполне осознанно. Сие не означает, что мы станцуем когда-нибудь в Весеннем хороводе, а у обычных — так вообще ничего не означает, кроме пустого звука, но я поклялся отцу, что буду чтить Традицию. Папа назвал маму своей девушкой за год и четыре месяца до весеннего танца Полной луны, и с той поры они не расставались.
Это очень серьезно, когда ты называешь кого-то своим.
За своего надо драться и платить за его ошибки.
— Духам Священных холмов нужна кровь девственницы, — выдавил я. — Кровь взрослых женщин их не привлекает.
Стало очень тихо. Мария выругалась по-немецки, дядя Саня вылил воду из ботинок. Черный пастух фыркал, собирая остатки пищи со стола, по его колючей шерсти ползали блохи и клещи. Лица моей девушки я не видел, факелы горели все хуже, зато видел перекошенные от изумления лица Марии и дяди Сани. Они замерли в восторге при виде Ку Ши, как кролики перед удавом. Я же тогда только об Анке думал, меня бы и сам Большеухий не испугал, не то что собака…
— Это… это обязательно? — Голос Анки показался мне слишком ровным.
— Осторожней, Бернар, — на языке Горных Фэйри быстро произнес дядя Эвальд. — Мы внутри бруга, одно неверное слово — и мы погибнем…
Я проглотил слюну, в горле першило. Дядя Эвальд говорил правду, я и сам чувствовал, что мы погребены в глубине скалы. Камилла заманила нас, наложив хитрое заклятье, и даже тетушка Берта не заметила, как мы спускались под землю. Пусть в окружающих стенах разветвлялись коридоры и вели наверх, на свободу, но духи кургана могли запечатать выходы из бруга. Духи не любят чужих, особенно когда им поручено охранять покой королевских семей Фэйри. Особенно духи не любят, когда нарушаются Традиции и неверно проводятся Обряды.
А нам необходимо выбраться наружу.
Наружу, но не обратно.
Это оказалось невероятно сложным — говорить безо лжи, но и без правды. Не поручусь, что я не наделал ошибок в русском языке. Камилла хищно переводила взгляд с меня на Анку.
— Духи не любят одолжений, но они помогают тем, кто готов на бескорыстный подарок.
— Я готова… — она вытянула руку.
Ведьма полоснула кинжалом и подставила соусник. Ноздри Черного пастуха затрепетали; он прекратил вылизывать шерсть и шумно втянул воздух. Анка не произносила ни звука, зато Мария вытащила оба пистолета и навела их на колдунью.
— Эвальд, переведите этой суке на ее собачий язык, что девочка для меня ценнее жизни. Если с ней хоть что-то случится…
Камилла широко улыбнулась. Я так и не разобрался, понимает ли она английскую речь. Во всяком случае, ответить она не удосужилась, а направленных на нее стволов словно не замечала. Впервые в жизни я пожалел, что духи подарили Фэйри острый слух. Я очень старался, но не мог себя заставить не слушать, как вытекает кровь из Анкиной вены. Она билась горячей струйкой в мой череп, она разрывала мне нервы приторным журчанием. Минуту спустя колдунья щелкнула пальцами. Черный пастух легко перешагнул плиту, заменяющую стол, дотянулся мордой и лизнул девушке открытую рану. Он сделал это столь молниеносно, что наездница ничего не успела предпринять. Я уже знал, что последует за прикосновением языка, это получше вся — кого бинта. Во всяком случае, Ку Ши сам меня поранил, сам же и залечил, от глубоких царапин не осталось и следа. Потом дядя Эвальд объяснил мне, что так и должно быть. Черный пастух не может наносить вред, но он приманивает смерть…
Неизвестно, сколько крови высосала проклятая вампирша, но Анка держалась отважно. Она махнула мне рукой и сама, без подсказок, обратилась к Камилле.
— Я хочу подарить вашим духам волосы…
Никто не переводил, но и так все стало ясно, когда Анка развязала ленточку на голове, ее русые косички упали, закрыв лицо ниже подбородка.
— Чтоб мне сдохнуть… — вновь проворчала Мария, но пистолеты спрятала.
— А никак без этого нельзя? — несмело прокряхтел Саня.
Дядя Эвальд на него предостерегающе шикнул. Все-таки русские Фэйри совсем оторвались от септов, раз солидный человек говорит такие глупости… Любой ребенок Фэйри, прошедший к тринадцати годам курс Традиции, согласился бы, что всем нам крупно повезло. В нашей компании оказалась девственница, добровольно предложившая духам, защищающим сиды, свою кровь и волосы. Главное — что добровольно, духи очень тонко чуют, когда их намерены надуть. Например, тетя Берта легко могла усыпить Анку в машине…
Камилла послала бы нас куда подальше. Традиции уходят корнями в такую древность, что даже сама ведьма не вспомнит, почему так важна добровольность… Тетя Берта рассказывала такую легенду: во времена больших гонений жила в Ирландии принцесса Фэйри, одна из дочерей короля. Никто не помнит ее имени, время стерло из устных преданий имя ее отца и имена врагов. История произошла в те незапамятные годы, когда Добрые Соседи еще не делились на Благий и Неблагий дворы, когда у нас еще были свои короли и свои земли. Враги теснили королевскую семью со свитой и, наконец, загнали несчастных в бруг одного из могильников. Какое-то время Фэйри провели в осаде, внутри каменного мешка. Они собирали воду для питья с каменных сводов, доедали последние лепешки, но не желали сдаваться на милость неприятеля. А бруги в сидах имеют только один извилистый вход, и оборонять его могут всего двое или трое воинов против целой армии.
Наступило утро, когда у свиты короля не осталось сил обороняться, кончилась вода и погас последний факел. Впереди их ожидала голодная смерть или позорное рабство. И тут принцесса услышала плач. Плакало маленькое замерзшее существо, один из духов сида. Как ни странно, оно озябло и проголодалось, хотя, по логике, духи не могут чувствовать холод и голод…
Ха, до сегодняшнего дня я тоже так считал! Одним словом, принцесса была единственная, кто заметил странное печальное создание. О дальнейшем догадается и младенец. Полуживая принцесса предложила духу единственную пищу, которая у нее была — ее кровь, и единственную одежду, которая подошла бы бестелесному созданию — прекрасные волосы Фэйри. Если девственница отдает духам кровь, это все равно, что… гм… Короче, тетя Берта считает, что в древности это могло трактоваться весьма двусмысленно. Вроде как принцесса отдалась хранителям сида. А что касаемо волос, то позорнее для девушки благородного рода ничего нельзя было и придумать, я уже не говорю о физической боли! Так или иначе, королевская дочь поступила мудро. Перед лицом смерти она не стала умолять духа о помощи, а добровольно предложила свою…
Когда враги, с большими предосторожностями, кидая впереди себя горшки с горящим маслом, спустились в сид, они там никого не обнаружили. Духи открыли Запечатанные двери, и путники смогли укрыться в Пограничье. Что с ними произошло дальше — неизвестно, спаслись они окончательно, вышли в мир в другом месте или навсегда остались в Изнанке… Важно то, что девушка отдала самое дорогое, и не потому, что ей светила выгодная сделка…
Ведьма сняла шляпку. Ворон склонился в глубоком поклоне, приподнимая перед собой поднос. Факелы вспыхнули, словно их облили бензином. Камилла подхватила ножницы, ее железные зубы сухо стукнули, как кастаньеты, а редкие седые волосы поднялись дыбом, так что стал виден голый череп в прожилках сосудов и болячки на висках.
Хрруп! Хрруп!
Я моргнуть не успел, а моя девушка уже выглядела, как обычный мальчик. Я хотел ей крикнуть, что мне она нравится любая и что не надо плакать, но тут факелы потухли, поднялся дикий свист, и Кружево заколыхалось.
— Быстро и не оглядываясь! — на языке древних ирландцев взвизгнула ведьма.
Это заклинание я слышал от мамы, еще в те времена, когда меня сажали во время готовки обеда на барную стойку. Так полагалось говорить, если во время игры принимаешь какое-нибудь решение, а дальше все зависит от твоей скорости, и решение ни в коем случае нельзя менять…
— Бегом! — фальцетом воскликнул дядя Эвальд. — Саня, Мария, держите девочку!
Кружевной обруч, до того спокойно висевший между каменными плитами, вспыхнул по краю сиреневым огнем. Запечатанные двери начали медленно открываться.
— Бысс-строо!! — выдохнул Черный пастух. Свист нарастал, переходя в оглушительный вой,
затевался нешуточный сквозняк между двумя мирами. У нас оставалось буквально несколько секунд, чтобы вырваться. Я рвался на свет, а ветер бил в лицо с такой силой, словно задумал вырвать мне все волосы или выдавить глаза.
— Быстрр-ррро! — придушенно каркнул во мраке ворон.
Кружево вращалось все скорее, белые нити по центру разошлись, теперь огненный обруч стал не меньше трех метров в диаметре, через него свободно мог бы проехать небольшой автомобиль. Я ничего не видел, кроме потока красноватого света, по щекам чиркнули несколько мелких камней, где-то вдали вскрикнула тетя Берта, и вдруг…
Шею обдало жаром, мощные челюсти схватили меня за ворот куртки и потащили вперед.
Ку Ши выпустил меня в том же месте, с которого мы начали спуск в курган. Разумеется, никакого дома тут не было в помине, как не было и самой Камиллы. Голая тоскливая плешь, мелкие камни, колючая трава. Туман клубился, сворачивался воронкой над неровной щелью в земле, откуда Ку Ши уже тащил тетушку Берту. Очевидно, кровница упала и ударилась головой. По щеке ее текла кровь, руки болтались, как у тряпичной куклы; мне было жутко видеть всегда деятельную, улыбчивую тетушку в таком состоянии.
Пес очень торопился помочь остальным. Видимо поэтому он не стал церемониться, а просто опустил женщину на меня. Некоторое время, пока она приходила в себя, я никак не мог вдохнуть. Я всегда подозревал, что тетя Берта не самая худая в нашем септе, но оказалось, что я сильно ее недооценивал. Перед глазами уже плавали круги, я изо всех сил пихался ногами, но тут из тумана возникла борода дяди Сани, и меня спасли. Дядя Эвальд уже был здесь, он подхватил тетю Берту и начал совать ей под нос пузырек с лекарством. Наконец она закашлялась, оттолкнула его и упала на колени. Саня подхватил с земли ее кофту, затем опять бросился ко мне. Мария спиной укрывала от ветра Анку. Она ее обняла так, что я даже немного заревновал, но тут мне в шею с размаху воткнулась здоровенная колючка, и стало не до ревности.
Ветер завывал так, будто затевалась сумасшедшая гроза или тайфун, над головой пролетали листья, сучья, всякий мелкий мусор. Стало капельку светлее, чем раньше, небо стремительно расчищалось с одного края, но стоило мне задрать голову, как в глаза угодила целая туча песка. Я не понимал, почему мы торчим тут, на открытой всем ветрам вершине вместо того чтобы укрыться. Я вообще ничего не понимал.