Они походили на жуков. Или на скорлопендр, только в три раза больше, ага. Но самое гадкое — морды у них здорово на пьяные хари наших мужиков смахивали. Прямо смотреть противно. Ноги я после посчитал, уже когда зарубил целую кучу. Шесть ног, ага, ну ни за что не поверю, что Спаситель мог такую гадость придумать. Хотя Любаха моя деток в школе учит, что Спаситель всякую тварь на земле придумал, и всякую тварь любить положено.
Багов любить шибко не хотелось.
Это мне сперва показалось, что они глупой толпой нападали. Может, по отдельности они и глупые, но их кто-то умный направлял. Справа из тоннеля бежали прямо по потолку, в колонну по три, и так же, ешкин медь, по полу.
— Ну держись, суки! — Я окрестил печенег и открыл огонь.
Жаль, конечно, что тупой кио половину патронов на обезьян угробил. Осталась одна коробка, и та очень быстро кончилась. Но штук тридцать гадов я положил. Ну и морды же у них были, в жизни таких красивых не видал. Чич не соврал — спины как у жуков, шеи точно из кусков собраны. А лапы спереди — с когтями, никакой нож не нужен. Но они все равно бежали на нас с кривыми ножами, пиками и короткими топорами. Под пулями взрывались желтой кровью, ногами скребли, друг дружку резали…
Я то поверху стволом водил, то понизу. Кажись, орал что-то, сам потом не вспомнил, да и не слыхать было. Позади Голова самопалы разрядил, один за другим, шесть раз. Потом самопал закашлял.
А потом у меня патроны кончились.
Порохом завоняло жутко, гильзы через меня полетели — и все за шиворот рыжему. Рыжий как раз на ручной бомбе хвостик запаливал, забретенье у него такое, все никак применить не мог. Вот и применил, ешкин медь.
От горячих гильз подпрыгнул, бомбу в лужу выпустил. Та зашипела — и потухла.
— Славушка, они по потолку лезут!
— Да вижу я, вижу, ешкин медь!
Первый натиск мы, кажись, отбили, у меня аж зубы после печенега стучали. Баги валялись в куче, шевелили лапами, многие так и не выпустили из клешней топоры. Те, что уцелели, ловко так взад уползли, я даже не услышал.
— Славка, помоги самопалы зарядить!
— Они ушли? — Иголка подпрыгивала, ногой мне в спину долбила. — Эй, парни, они сбежали, да?
— Скоро вернутся, — мрачно заявил отшельник. — Слышишь, Голова, попробуй подорви решетку.
— У меня всего три бомбы.
— Они тебе здесь не помогут. Баги не отступят, пока цел ихний главарь, или матка, как хошь обзови. Ни хрена им не страшно, хоть все полягут.
— Дык… чо же за гадость такая? — Я схватил меч, издаля потыкал ближайший труп. Живот у твари мягкий оказался, меч насквость прошел. Зато с боков, и особливо со спины — не разрубить. Ну дела, я меч воткнул, а он, хоть и дохлый, четырьмя лапами в клинок вцепился! Рыжий как завопит, напугался, ага!
— Голова, дай бомбу, тебе сказали!
— Да сам я, сам! — и полез наверх, заряд поджигать.
Еще до того, как бомба рванула, баги кинулись на нас. Вторую атаку они затеяли хитро. Сперва отвлекли с флангов, а потом пустили третью армию, промеж красивых колонн, прямо со станции.
Чич выступил вперед и лихо замахал посохом. Я с арбалета стрельнул, откинул, некогда тетиву тянуть, да и без толку. Голова швырнул две бомбы, вправо и влево. Эх, здорово им досталось!
— Братва, ложись, ухи зажимай!
Я подмял Иголку. Ох, ешкин медь, как же они корчились, первые ряды славно порвало на мясо. Возле нас нога чья-то свалилась. Тулова нет, а нога копьецо держит и дрыгается, ну и живучие! Верещали они дико, похлеще поросят на убое! Иголка дрожала вся, я ее погладил, сам вскочил, долго валяться некогда. И тут рванула бомба, которую рыжий запихал в решетку.
— Берегись, Славка!
На меня посыпались сверху. Успел меч схватить, двоих отмахнул, еще одному с развороту башку пополам раскроил, четвертому в брюхо ткнул. Голова тоже выхватил клинок, заряжать уже было некогда.
Чич махал посохом с такой скоростью, что посоха было не видать. В другой раз я бы полюбовался, ага. Кто бы знал, что тихий гадальщик Чич так умеет со сталью обращаться! Баги летели от него клочьями. Отшельник запрыгнул наверх, на порожек, что над рельсами. Баги лезли на него с потолка рекой, жуть какая, но он не сдавался. Вокруг Чича получилось пустое место, куда ни один жук не мог втиснуться, отшельник им мигом лапы и головы срубал.
«Твердислав, решетка, скорее…»
А мне никак не отвернуться, прут и прут. Один наглый, на две ноги встал, а в каждой из четырех лап — по зубастому ножу зажато. Храни меня Факел еще раз такое увидать! За первым наглецом и другие поднялись. И сразу стало ясно, что когда-то ихние деды тоже были хомо.
— Иголка, не лезь!
Иголка поднесла запал, жахнула с двух стволов, самопал чуть из рук у нее не вырвало. Видать, пороху много положила, не обучена с оружием. Но вышло славно, двоих откинуло.
Но они не отступили, задние налезали на передних, перли прямо по разорванным трупам. У меня ихняя поганая кровь уже по сапогам текла. Весь проход между стенкой и перроном ихними телами забило.
— Голова, огнемет!
— Ну держись, сволочи!
Эх, жарко полыхнуло! Рыжий бензин берег, короткими бил, в баллоне всего секунд на пять оставалось. Баги маленько попятились, передние факелами разбегались. Ух и воняло от них!
Юлий не знал, каким будет вердикт: когда же он повернулся к Квинту, тот безучастно пожал плечами.
Пять секунд, ешкин медь. Я уже на стенку запрыгнул, и давай решетку трясти. Открывайся, милая, открывайся же! Прутья помяло, вроде подается, а за ней — темнота, вдруг тупик?
— У меня все, — сказал Цезарь.
Толпа приветствовала его и осыпала насмешками Руфия, который тоже закончил свое выступление.
— Бегут, бегут, сволочи!
Трое судей поднялись с мест, поклонились претору и отправились в здание сената, где они должны были вынести окончательное решение. Дополнительная группа солдат, вызванная из казарм, вооруженная мечами, расчистила им дорогу.
Когда судьи ушли, претор встал и обратился к толпе, напрягая голос, чтобы было слышно всем:
— Урра, наша берет!
— Когда вернутся судьи, беспорядков быть не должно, каким бы ни оказалось решение. Любые враждебные действия будут быстро и строго наказаны. Вы мирно разойдетесь. Любой, кто ослушается, пожалеет об этом.
Претор сел, не обращая внимания на злобные взгляды, которые бросали на него жители Рима.
Чич стоял на перроне, вроде как понурившись. Загрустил маленько, что ли. Вокруг него хрустели и визжали покалеченные жуки. Голова пустил последнюю струю огня по потолку станции, подпалил еще штук шесть.
Тишина продолжалась не более нескольких секунд, а потом одинокий голос крикнул:
— Марий!..
И все, огнемет затих.
К нему тут же присоединились те, кто стоял рядом: через несколько мгновений уже вся толпа топала и скандировала имя победителя кимвров и тевтонов, а собравшиеся сенаторы нервно озирались, внезапно осознав, что их отделяет от сборища разбушевавшихся плебеев только лишь жидкая шеренга солдат.
Но баги почему-то не наступали. Штук двадцать застыли на задних лапах, передними они готовились метнуть копья. Если бы метнули разом — конец нам. Но они не метнули. Голова застыл, мечом замахнувшись. Иголка застыла с топором. Зашипел и погас факел.
Юлий решил, что настал самый подходящий момент снять покрывала с остальных работ Александрии. Он нашел ее взглядом среди зрителей на скамьях и сдернул покрывало с одного из щитов, увидев взволнованную улыбку девушки.
Толпа взорвалась радостным криком — люди увидели три скрещенные стрелы Перворожденного, любимого легиона Мария. Брут встал и тоже принялся кричать: сидевшие рядом с ним люди последовали его примеру.
«Живее, красавчик… я не могу их долго держать…»
Претор резко приказал что-то Юлию, но тот ничего не расслышал сквозь рев неуправляемой толпы.
Цезарь переходил от одного щита к другому, снимая покрывала. С каждым его шагом крики людей становились все громче: тот, кому были видны изображения на щитах, передавал остальным описание в деталях. В неистовом восторге в воздух взметались кулаки. Перед людьми вставали сцены из жизни Мария: сражения в Африке, триумфальное шествие по улицам Рима, гордая поза на городской стене…
Влез я в дыру плечом. Поднатужился, сдернул с петель решетку. Ох и здоровущая, чуть себе ногу не отдавил!
Юлий выдержал драматическую паузу и подошел к последнему щиту. Толпа успокоилась, как будто ей был подан условный знак. Последнее покрывало было снято. Оно сияло в утреннем свете гладкой поверхностью: изображения не было.
В полной тишине Цезарь крикнул:
— Факел дайте, скорее!
— Граждане Рима, мы оставили последний щит для того, чтобы изобразить сегодняшний день!..
Еще один потух, стало совсем темно. Жуки шуршали совсем близко, лязгали зубами, или что там у них. Иголка на цыпочки встала, сунула мне масляную лампу свою. За решеткой начиналась лестница вверх, по кругу заворачивала.
Ответом ему был такой взрыв восторга, что претор вскочил и что-то прокричал стражникам. Пространство между толпой и судом было увеличено с помощью солдат, отогнавших людей назад. Они беспорядочно отступали, выкрикивая оскорбления в адрес Антонида. Снова зазвучало имя Мария; казалось, весь город скандирует имя славного полководца.
— Скорее, все сюда! — Иголку первую втянул.
Корнелия видела, как в сумеречном свете Тубрук наклонился к Клодии и поцеловал ее. Так нежно, что на это больно было смотреть, но она не могла отвести взгляда.
Женщина пряталась за темным окном, чувствуя себя еще более одинокой, чем обычно. Клодия попросит свободы, сомнений в этом нет, и тогда у нее совсем никого не останется…
Голова стал бурчать, что печенег бросать нельзя и огнемет тоже жалко. Эх, забил бы ему башку в плечи, да некогда. Еле успели все залезть, отшельник на руках повис, изо рта пена капала.
Корнелия горько улыбнулась, пытаясь восстановить в памяти моменты нежности, случавшиеся в ее семейной жизни. У них все было по-другому. У Юлия так много энергии, что кажется, будто он может взять весь Рим в свои руки… но только не ради нее. Корнелия помнила слова, которые он произносил, когда еще был жив Марий. Ей приходилось закрывать мужу рот рукой, чтобы не позволить слугам отца услышать, о чем они говорят. Тогда в нем было столько жизнерадостности! Теперь рядом с ней незнакомец.
— Живее, наверх, не… не удержу…
Раз или два Корнелия внезапно замечала в его глазах былой огонь, когда Цезарь смотрел на нее, но он тут же угасал, как только она успевала это понять. Бывало, женщина собирала все свое мужество, чтобы потребовать от мужа любви, чтобы разбить лед, появившийся между ними. Ей хотелось этого, она желала Юлия, но каждый раз воспоминание о похотливых руках Суллы принимало решение за нее, и Корнелия продолжала спать одна, мучимая ночными кошмарами.
Сулла мертв, говорила она себе, но видела перед собой лицо диктатора, и иногда ей казалось, что дуновение ветра приносило его запах. Ужас заставлял несчастную заворачиваться в одеяло, чтобы отгородиться от остального мира.
Я их всех вперед толкнул, за собой решетку наружную потянул. Ту, что с девкой и с матрасом, ага.
Тубрук обнял Клодию, и она положила голову ему на плечо, что-то шепча на ухо. Время от времени Корнелия слышала ее приглушенный смех и завидовала им. Она не сможет отказать Клодии, если та попросит свободы, хотя мысль о том, что жена Цезаря превратится в соломенную вдову, пока муж добивается побед над врагами и занимается своим легионом, была невыносима.
— Голова, чем прихватить?
Корнелия видела раньше этих отвратительных матрон с нянями для их детей и рабами, которые работают по дому. Они проводили время, покупая дорогие ткани или организовывая различные общества в своем кругу, который Клодия всегда высмеивала. Как эти двое могут ее пожалеть, если думают только о собственном будущем счастливом браке?
Корнелия сердито вытерла глаза. Ей слишком мало лет, чтобы горевать, сказала она себе. Если понадобится год, чтобы выздороветь, значит, она будет ждать. Хотя Юлий и изменился в плену, все равно это тот самый молодой человек, которого она знала. Тот, кто рисковал жизнью из-за гнева ее отца и все равно приходил к ней в комнату по скользкой крыше. Если она сможет сохранить того человека в памяти, значит, сумеет опять поговорить с ним, и он вспомнит ту девушку, которую когда-то любил. Возможно, беседа не перерастет в ссору, и они не оставят друг друга в одиночестве…
Во внутреннем дворе мелькнула тень, и Корнелия подняла голову, чтобы посмотреть, кто бы это мог быть. Возможно, один из солдат, осуществляющий обход территории, подумала женщина, но тут же невольно улыбнулась. Это оказался Октавиан, подсматривающий за влюбленными. Если она его окликнет, будет нарушен момент уединения Тубрука и Клодии. Оставалось надеяться, что у Октавиана хватит здравого смысла не подходить к ним слишком близко.
Юлий тоже вырос внутри этих стен и однажды был так же очарован любовью, как Октавиан.
Корнелия наблюдала, как мальчик крадется вдоль водосточного желоба, глядя на Тубрука. Пара опять поцеловалась: старый солдат нагнулся к земле и, усмехаясь, стал что-то там искать. Когда Тубрук нашел, что хотел, Корнелия увидела, как он отвел назад руку, а потом сильным движением бросил камешек туда, где прятался Октавиан.
— Иди спать, — сказал он мальчику.
Корнелия улыбнулась и отошла от окна, решив воспользоваться дельным советом.
— Двери сената открываются!.. — услышал Юлий голос Квинта.
Он повернулся и увидел выходящих из здания судей.
— Довольно быстро управились, — заметил один из помощников.
Хорошо, что у меня друг такой умный! Завсегда у него в запасе полезные штуковины есть! Вот и сейчас потянул откуда-то с пояса гибкую такую железяку.
Адвокат кивнул.
— Это цепь, давай наматывай!
— Быстро — не значит хорошо, особенно в делах, касающихся собственности, — пробормотал он зловеще.
Баги очнулись, с воем кинулись, да поздно. Мы с рыжим еле успели взад откинуться, когда вся орава на решетку полезла. Скрежещут, когтями металл царапают, ешкин медь, но нас достать не могут. Натянул я цепь на штырь, из стены торчал, должно пока удержать.
Цезарь похолодел от внезапного предчувствия. Все ли он сделал правильно? Если решение будет принято не в его пользу, а судьи согласятся с предложением вынести самый суровый приговор, он будет мертв еще до заката. Юлий слышал звук их шагов, словно они отмеряли последние мгновения его жизни. Он почувствовал, как по спине под тогой заструился холодный пот.
И — рванули наверх.
Вместе со всеми присутствующими Цезарь встал. Солдаты, сопровождавшие судей от здания сената, заняли свои места во второй линии охранения между судом и толпой, не снимая рук с рукоятей мечей.
Сколько кругов пришлось по лесенке сделать — я и не считал, аж в башке закружилось. Мешок со жратвой внизу остался, самопалы потеряли, куртки теплые. Отшельник суму тоже позабыл, только с посохом боевым не расстался. Из носа у Чича кровь лилась, рукавом утирался. Иголка все чаще садилась, отдышаться не могла. Она лучше нас имущество сохранила, коробки свои и баночки.
У Юлия защемило сердце. Если они ждали беспорядков, значит, судьи предупредили их о своем вердикте…
Голова на ружье опирался, хромал сильно. Один арбалет сумел спасти, пороху немножко.
Трое судей с достоинством прошли к своим местам. Цезарь отчаянно пытался поймать их взгляды и догадаться, что его ждет. Но ему это не удалось. Толпа молчала: напряжение возрастало с каждой секундой.
Наконец в перегородку уперлись. Хилая, дырявая.
Судья, который на протяжении всей процедуры говорил от имени остальных, с суровым выражением лица заговорил.
— Ты глянь, кажись, свежим воздухом потянуло?
— Вот наш вердикт, Рим, — провозгласил он. — Мы искали правду и говорим от имени закона…
— Дай я первый!
Юлий затаил дыхание. Воцарившаяся тишина казалась почти болезненной после криков и смеха, заполнявших Форум до этого момента.
— Ой, был тут один такой первый, теперь носки в углу вяжет!
— Я решаю в пользу истца Антонида, — произнес первый судья, вжимая голову в плечи.
— А ну, не галдите все!
Толпа заревела от гнева, но тут же все стихло, когда поднялся второй.
Притихли вроде, даже Чич перестал себе под нос гундосить. Я харю подставил, маленько башкой покрутил… ну точно, ешкин медь, из щелей вроде как листьями прелыми запахло. Чего тут жалеть, зажгли последние спички, быстро замок сбили. Очутились в круглой комнате. Посередке дыра была здоровая, с вентилятором, только лопасти прикипели, не крутились. Сверху откуда-то вовсю текла вода, бетон по стенам раскрошился, зарос серым мхом. У решетки вентилятора на сыром полу догнивали несколько скелетов. Мало что от них осталось, кости всюду валялись, куски резиновой защитки и засохшие всякие букашки.
— Я также решаю в пользу Антонида. — сказал он, и его голос утонул в реве возмущенной толпы.
У Юлия закружилась голова.
— Это баги их погрызли? — Иголка маленько задергалась, уж больно ей жуки не по нраву пришлись, ко мне прижалась, ага. — Здесь опять эти твари! Я слышу их запах, они нас догоняют!
Трибун встал и посмотрел на толпу, на бронзовые щиты с изображением Мария, потом перевел взгляд на Юлия.
— Не бойся, это обычные крысы, вон зубья мелкие, — я подобрал чью-то бывшую ногу, оглядел следы укусов.
— Как трибун я имею право наложить вето на решения моих коллег. Мне не так легко это сделать, и я очень внимательно изучил все аргументы «за» и «против». — Он сделал паузу, чтобы еще больше подчеркнуть важность момента. — Сегодня я объявляю вето. Решение суда — в пользу Цезаря, — возвестил трибун.
Рыжий ногу у меня отобрал, на что любопытный, хлебом его не корми, дай покопаться в какой падали антиресной. Тут же в самую кучу полез, ножом поковырял.
Толпа обезумела от восторга, и имя Мария зазвучало с новой силой.
— Ты глянь, грил я вам — вражьи это защитки, вона и буковки вражьи на кармашках. Видать, дверь заклинило, выбраться не смогли.
Юлий обмяк на своем стуле, вытирая со лба пот.
— Сдохли — туда и дорога, — сплюнул Чич.
— Все отлично, парень, — улыбнулся ему Квинт. — Здесь много людей, которые теперь будут знать твое имя, словно ты занимаешь высокий пост… Мне доставила удовольствие твоя идея со щитами. Показуха, конечно, но людям понравилось. Прими мои поздравления.
— Любишь ты людей, отшельник, — похвалила Иголка.
Цезарь медленно выдохнул, все еще чувствуя головокружение: он только что был в непосредственной близости от катастрофы.
— Особливо с редькой и щавелем, — согласился Чич.
Когда Юлий пересекал Форум, чтобы подойти к тому месту, где сидел Антонид, у него дрожали ноги. Достаточно громко, чтобы его слышали судьи и толпа, он сказал, грубо схватив «пса Суллы» за тогу:
— Я требую у тебя мои тридцать тысяч сестерциев!
— Какую дверь? — спросил я. Больше всего я напугался, что из этой круглой комнаты нет выхода. Но наверху был люк. Круглый и трухлявый.
Тот застыл на месте от бессильной ярости, разыскивая взглядом Катона. Юлий тоже повернулся, не разжимая руки. Он видел, как Катон встретился с советником взглядом и медленно покачал головой. Антонид казался ошеломленным неожиданным поворотом событий.
— У меня нет денег, — пробормотал он.
Тут мы друг на дружку поглядели — и заржали. Сил нету, упали, ноги не держат, свалились — и ржем. После боя и не такое бывает.
Подошел Руфий:
— Ну чо расселись? Долго ляля будете? — спросил я.
— Обычно на выплату такого большого долга дается тридцать дней.
Сам встал, плечом на люк навалился, крышка захрипела, заскрипела, еле сдвинулась.
Юлий холодно улыбнулся.
— Ну-ну, отошел бы, не то родимчик схватишь, — заржал Голова. — Погодь, мы ее, заразу такую, маслицем, маслицем…
— Нет, я получу деньги сейчас, или должник будет связан и продан как раб.
Все же хорошо, когда друг у тебя такой умный. Я бы не додумался масло для машин за собой таскать. То-то у рыжего в карманах куча добра!
Антонид яростно пытался освободиться, но ему никак не удавалось разорвать хватку Цезаря.
Подождали, навалились хором, завизжали колесики, крышка поехала. Далеко не уехала, правда, но мы протиснулись, ага.
— Катон, ты не можешь им позволить увести меня!.. — закричал он, когда сенатор повернулся к нему спиной, собираясь покинуть Форум.
— Тут ступеньки, лестница наверх!
Помпей тоже находился среди толпы, с явным интересом наблюдая за этой сценой. Антонид сохранил достаточно здравого смысла, чтобы вовремя прикрыть рот и не выкрикнуть правду о смерти его дочери, потому что понимал: либо Катон, либо Помпей, либо сами убийцы лишат его жизни после такого откровения.
— Ешкин медь, можно не орать?
Брут встал и подошел к Цезарю. В руках у него была веревка.
— Ой, мальчишки, там свет, свет!
— Свяжи его, Марк, но не сильно. Я хочу получить за него как можно больше на невольничьем рынке, — жестко сказал Юлий, на мгновение дав волю злости и презрению.
Свет — это здорово. Побежали мы, точно коровы дурные, хотя сто раз ученные. Дык соскучились по солнышку-то!
— Вот черт, как отсюда выбраться-то?
Брут очень быстро выполнил распоряжение, засунув жертве в рот кляп, чтобы приглушить вопли. Судьи безучастно смотрели на происходящее, зная, что все делается в рамках закона, хотя те, кто принял сторону Антонида, стояли с покрасневшими от негодования физиономиями.
— Славка, подсади меня, я в ту дыру поглядю.
Когда работа была сделана, Руфий привлек внимание Юлия, коснувшись его руки.
Лестница кончилась, вылезли в такое место, навроде круглой башни для стрельбы. Наверху — окошки и решетка толстая. А снизу воздух свистит. Ну чо, ясное дело, вентиляция для метро. Эх, думаю, попали в переплет, без инструмента хрен эту выломаешь! Гранат-то больше нет.
— Ты хорошо говорил, Цезарь, но Квинт слишком стар, чтобы в будущем быть твоим адвокатом. Я надеюсь, ты запомнишь мое имя, если тебе понадобится когда-нибудь человек, знающий законы…
Я рыжего поднял, он схватился за решетку и… уронил мне ее на башку. Хорошо, что я твердый, другому бы точно мозги отшибло. Решетка-то хилая оказалась, ага. Всю харю мне ржавчиной засыпало, Голова задергался, давай меня ощупывать и причитать. Ну чо, поржали вместе, я его второй раз подсадил. Голова башку в дыру высунул и затих, ага. Я говорю — эй, ты чо, ловко так устроился, ногами некультурными мне в харю тычешь, а сам заснул?
Юлий пристально посмотрел на него:
Вдруг всхлипнул кто-то вроде. Я сперва даже не понял, дык не каждый день мой друг слезу пускает. То есть, если честно, вообще никогда рыжий не плакал. А тут дрожит, будто поганок переел, и щеки мокрые.
— Вряд ли я забуду тебя.
— Ты чо, ты чо? — напужались мы с Иголкой, сняли его вниз. А этот дурень то ржет, то плачет, не разберешь.
Когда Антонида связали, претор объявил процесс закрытым, и толпа опять возликовала. Хотя Катон ушел первым, все остальные сенаторы чувствовали себя очень неуютно в присутствии такого большого количества народа, который они представляли.
— Там… там… — бормочет, зубами стучит и скалится.
Юлий и Брут поволокли упирающегося Антонида, бросив его на платформу, где размещались щиты.
Ясное дело, прислонил я его в уголке, не бросать же человека, если он поглупел. Я ружье к стене подставил, Чича наверх выпихнул, затем Иголку и сам нос высунул. Ничего особо не видать, сыро, тени мокрые, дома вокруг или чо. Кажись, рекой близко пахло и всякой дрянью незнакомой. Но я разбираться не стал, небо вижу — и то здорово!
Александрия обошла мнущихся на месте сенаторов, чтобы добраться до Цезаря; ее глаза сияли.
— А ну, красавица, помоги мне маску застегнуть, — забормотал отшельник. Непонятно мне было, чо он вдруг харю решил закрыть, застеснялся, что ли. В тоннеле без тряпок своих обходился, а тут вдруг застенчивый стал, ага.
— Отличная работа. На мгновение мне показалось, что ты проиграешь.
— Ты видел? Ты видел их? — обхватил меня внизу Голова.
— Мне тоже. Я должен благодарить трибуна, ведь он спас мне жизнь.
— Ты сильно не волнуйся, — сказал я ему. — Сиди тихонько, щас выберемся, тебе Иголка травки заварит, чтоб прослабило.
Брут фыркнул:
Но рыжий не унимался. Вскочил, помог остатки барахла поднять. А сам — то ржет, то плачет. Ладно, решил я, бывает, что и с детства дурачками рождаются, и ничо так, к простой работе способные. Жаль, конечно, рыжего, умный он был и механик самый толковый на всей промзоне…
— Он представляет интересы плебса, если ты помнишь. Они разорвали бы его на части, проголосуй он, как остальные, против тебя. Боги!.. Посмотри на них!
Вылез я сквозь дыру — а наружи темно. Голуби жирные вокруг ворковали, потревожили мы их, что ли. Оказалось, мы высоко над землей вылезли. Внизу — хлам всякий, мусор, кусты, а мы вроде как наверху башенки голой. Я сразу понял, что вокруг нас завод. Агроменный заводище был, может, почти как наш Факел, только порушило его здорово. Может, био прошлись, а может, бомбами какими так разровняло, вроде улиц получилось. Хотя ясно, что прежде улиц вовсе не было, а цельные здания стояли.
Марк помахал рукой жителям Рима, которые подошли совсем близко, чтобы посмотреть на Юлия.
— Славушка, Славка… — Иголка вдруг заикаться стала. Обернулся я — ешкин медь, плачет. Напужался я маленько, вдруг она, как рыжий, поглупеет? Ну чо, первым делом за меч я схватился, к Чичу сунулся — мол, кто жену мою забижает? Кроме Чича, больше некому, только он в мозгах ковыряться умеет. А Чич сидит на краю башенки, ноги свесил — и ржет. А после и Иголка хихикать снова начала. И рыжий изнутри до оконца дотянулся, гогочет. Надо мной ржут, что ли?
— Встань рядом со щитами и благодари народ за поддержку, — радостно сказала Александрия.
Но смеялись не надо мной. Просто я не видал еще того, что видели они, Чич обзор заслонил.
Что бы теперь ни случилось, она знала, что будет востребована и сможет получать хорошие деньги от богатых римлян.
Далеко впереди виднелась зубчатая красная стена. Почти такая, как на картинке в древней книге. Только эта стена была вся в пробоинах, заплатах и обгорелая. На стене торчали агроменные башни, там горели костры. По стене туда-сюда бродили люди с оружием, отсюда они махонькими казались. Рядом текла Река, из нее торчали куски моста.
— Это чо? — глупо спросил я. Вроде громко спросил, а вышло — точно каркнул. В горле пересохло, что ли.
Толпа приветствовала Цезаря. На щеках Юлия от удовольствия выступил румянец, когда его имя произносилось вместе с именем Мария.
Он поднял руку, салютуя людям и понимая, что слова Квинта были правдой. Имя Цезаря запечатлелось в умах жителей Рима. Кто знает, к чему это в конце концов приведет?..
— Это Кремль, красавчики, — сказал Чич.
Встало солнце, осветив Форум и бронзовые щиты, созданные Александрией. Они засверкали, и Юлий улыбнулся, надеясь, что Марий тоже их видит, где бы он ни был.
— Мы нашли его, Славушка? — Иголка обняла меня. — Мы нашли, нашли…
— А вдруг ошиблись? — спросил умный Голова.
И тут далеко за красной стеной ударил колокол. Он бил и бил, звук густой, сладкий такой, аж волосы дыбом.
— Не ошиблись, — я поцеловал Иголку. — Здесь он, оплот Руси, оплот Спасителя.
ГЛАВА 33
Утренний воздух был полон первого весеннего тепла. Юлий бежал по своему любимому лесу, чувствуя, как ноги освобождаются от накопившегося напряжения последних дней.
Когда все волнения остались позади, он стал проводить очень много времени в казармах Перворожденного, возвращаясь домой только для того, чтобы поспать. Солдаты, которых он нанял в Африке и Греции, прекрасно адаптировались, а те из прежних легионеров, кто остался в живых, были счастливы видеть, как возрождается любимый легион Мария.
Люди, которых прислал Катон, были молоды и не имели шрамов. Юлию очень хотелось расспросить новичков об их прошлом, но ему удалось сдержать себя. Никаких вопросов, пока не будет принята присяга, и не важно, что их прислал Катон. Они все узнают в свое время. Рений проводил с ними каждую свободную минуту, используя опытных солдат для обучения и тренировки новобранцев.
Хотя легион не развернулся и наполовину, слух о нем дошел до других городов, а Красс обещал заплатить за всех рекрутов, соответствующих стандартам Перворожденного, которых им удастся набрать. Долг был ошеломляющим, однако Цезарь согласился. Чтобы создать легион, требовалось целое состояние. Размеры сумм крутились где-то в подсознании Юлия, но он игнорировал их.
Каждый день со всех концов страны приходили люди, привлеченные обещаниями специальных представителей Юлия, посланных в дальние провинции.
Это было необыкновенно волнующее время. Когда садилось солнце, Цезарь неохотно покидал казармы, потому что дома его ожидал холодный прием.
Хотя они делили кровать, Корнелия вскакивала каждый раз, когда он ее касался, и злилась, пока муж не терял терпение и не уходил в другую комнату. С каждой ночью становилось все хуже и хуже, и он засыпал, мучимый желанием. Юлий очень скучал по жене, но — по прежней.
Иногда он поворачивался к ней, чтобы поделиться мыслью или пошутить, но обнаруживал выражение горечи на ее лице, горечи, которую он не мог понять. Временами Цезарю хотелось перейти в другую комнату и привести туда какую-нибудь девушку-рабыню, чтобы наконец получить облегчение. Но он понимал, что тогда Корнелия просто возненавидит его, и ему приходилось страдать долгими ночами, злиться, переживать, пока долгожданный сон не приносил успокоение.
Во сне Цезарь видел Александрию.
Хотя это было не совсем удобно, все-таки он трижды придумывал повод, чтобы взять с собой в город Октавиана, объясняя это тем, что мальчика надо отвести в мастерскую Таббика. На третий раз Юлий столкнулся там с Брутом и после нескольких неловких минут поклялся себе больше не ходить туда.
Цезарь остановился на холме недалеко от ограды, возведенной отцом Светония, откуда было хорошо видно его поместье. Может быть, пришло наконец время что-нибудь сделать по этому поводу?..
Чувствуя, как его легкие наполняет свежий воздух, а на лбу от бега выступил легкий пот, Юлий ощутил духовный подъем, потому что его питала своей энергией земля, на которой он родился. Рим готов к переменам. Он это чувствовал так же, как едва различимую смену времени года, которая вернет на улицы и поля летнюю жару.
Цокот копыт вывел его из мечтательного состояния, и Юлий сошел с тропинки, так как звук становился все громче. Он догадался, кто это, прежде чем увидел маленькую фигурку на спине самого мощного жеребца из своей конюшни. Цезарь заметил, что мальчик научился держать равновесие, но притворно нахмурился, и это заставило Октавиана резко остановиться.