— Не галди. Все наперед знаю, что скажешь. Убили ребят. И еще не раз… храни нас Факел. Гранатой не спасешься. Не друзья нам торгаши и никогда друзьями не будут. Он тебе десять пулеметов посулит, ну и что? Никогда ты не поймешь, что у них на уме. Другие они, а нас с тобой они рады в кормовые перевести. Вон как могильщики хотели.

— Гранатомет спас бы нас, — уперся я.

— Ты думаешь, ты самый ловкий? — Отец подлил себе морсу. — Были тут у меня засланцы от Хасана, торговали оружие новое. Не по карману нам.

— Как же так, батя? — У меня внутрях аж все задергалось. — А на могильщиков с голыми руками кидаться — выходит, по карману?

— Всяко дешевле, чем то, что они хотят. Хотят право на всю нашу нефть. Чтобы только им продавали, по одной цене. Не цена, а смех один. Нищим станет Факел, понимаешь, сынок? Девок еще наших взамуж хотят. Пять девок за один пулемет. Знаешь, что они предложили? Каждая по два ребенка им родит, тогда могут взад возвращаться. Если захотят, конечно. Но без детей, детей они в свою веру заберут. Вот так, сынок, и нефть, и дочерей им отдай. А ты как думал, задарма тебя барашком кормили?

— И чо, кто об этом знает?

— Только Совет инженеров. И ты не вздумай кому сказать. И без того в Совете кое-кто воду мутит.

Помолчал еще отец маленько. Ну чо, я тоже молчу. Тут разве что-то сразу сообразишь? Эх, такая меня тоска взяла, уж лучше бы еще раз с кио подраться, чем такие умные дела распутывать.

— Что ты задумал, Твердислав?

— Ничего, батя.

— Хреновый из тебя хитрец, сынок. Нет в тебе стратегического мышления. Слушай, что скажу. Чтоб я про колдовку больше ни слова не слыхал.

— Батя, да ты чо говоришь? Мы же спасли ее…

— А ты думал, мне не доложат? Ты думал — будешь приказы нарушать?! На Пепел один поперся, всю команду водонош под удар поставил! — Отец привстал, загромыхал так, у меня, как в детстве, жопа с испугу сжалась. — Ты весь Факел подставил, раненые воду ждали! Я думал — лучшего десятника послал, надежного самого, а он с колдовкой шальной по малинникам шляется!!

— Батя… дьякон Назар, Факелом клянусь, никуда я с ней не шлялся. Проводил только. Ты ж сам меня учил — человеку помогать всегда надо.

Отец снова сел. Поутих маленько.

— Верно, сам тебя учил. Потому на Совете нынче тебя, дурня, отстоял. Что вы с асфальтовыми сцепились, про то молчу, они сами виноваты. А вот за драку с кио тебя запросто могли с десятников снять. А за шашни с пасечницей — тем более!

— Батя, девок-то наших замуж за пасечников отдавали, — чуток осмелел я.

— Вот как заговорил? — Отец совсем зло прищурился. — Замуж? Отдавали тех, кто с гнильцой, нехай там и лечат. А здоровые детки нам самим нужны. Свататься будешь, к кому мать скажет. На охоту больше не пойдешь. На Пасеку — ни ногой. Во вторник тебя награжу перед всеми, молебен отстоим, сдашь пояс десятника Степану. Назначу тебя начальником склада… Молчи, не галди, пока отец не закончил! Хватит, отвоевал ты свое. Хозяйством надо заниматься. Все, ступай.

Вышел я оттуда, не пойму чо делать-то. Во вторник, отец сказал. А если он сказал, уже не отступит, ага.

Отправился я к рыжему. Рыжий и еще двое механиков приделывали к серву большую динаму, чтобы гнать в школу теплый воздух. Голова, как меня увидел, сразу глазьями завращал. Вышли мы с ним в коридор. Я уже понял, в какую сторону он запоет:

— Славка, ты, ты… слыхал?

— Не галди. Не глухой.

Голова вокруг забегал, только по потолку не пробежался, а так — везде, у меня аж башка закружилась.

— Славка, нам надо их найти! Базу эту.

— Ты чо, портянок нанюхался? Кого найти? То Кремль искал, теперь базу искать? Да там таких искателей уже до фига!

— Славка, сколько ваших погибло?

— Ну и чо? Сам знаю.

— Если б гранатомет был, сразу бы его, заразу, подбили.

— Без тебя ясно. Что нам теперь, Хасану в ноги валиться?

— Славка, мне кой-что инженеры шепнули, когда с вечернего Совета вернулись.

Сказал и молчит. Уж такой он, Голова, хитрый. Кабы мне другом не был, вбил бы ему нос в щеки, ага. Нечего хитрить потому что.

— Да говори, не тяни уж, — сдался я.

— Ну тама резонанс большой был. Впервые на дьякона хором поперли. Пятеро же в тоннеле сгинуло. И раненых полный лазарет… Ну поперли инженеры хором, уговаривали, чтоб искать это самое Куркино или Кремль искать. Вишь как, тока больших могильщиков отогнали, другая зараза снизу лезет, сколько ж можно в одиночку воевать. Инженеры спорили, едва не подрались. Кричали, мол, в центре люди небось свободно ходят, цветы нюхают. Оружие у них небось сильное, не то что у нас, а дружинники такие, что обезьян об колено ломают. А нас тута, как мух, хлопают. Но дьякон сказал категорийно, мол, никакой Кремль нам не указ, никакая дружина нам в помощь не нужна, людей никуда не пущу.

Голова помолчал маленько, я тоже. Спорить-то не о чем. Решать чо-то надо, а решать… ну не то чтоб страшно, а все ж боязно.

— Я с ним еще поговорю.

— Не отпустит он тебя, Славка. Женят тебя и на ферму зашлют, поросей разводить.

— А ты небось вольная птица? — разозлился я. — Чем таким гадким от тебя несет, кстати?

— Так серв же нагадил, — не обиделся рыжий. — Ну кожух снимать-то стали, а он как отходы свои это вот… Но он это, того, извинился. Слышь, Славка, а здорово я придумал из него ликтричество добывать?

— Здорово, — сказал я, а сам вспомнил про кривую Варварку, про свадьбу свою и чуть не завыл. — Вот чо, Голова. Пошли завтра на Базар.

16

ЛЕСНИЧИЙ

В понедельник я едва дождался конца молитвы. Ну чо, не то чтоб я так уж по Иголке этой убивался, вовсе нет. А все ж антиресно было, придет она на базар или нет. Так и стоял я под Факелом, подпрыгивал, будто в кусты охота, мне маманя даже по жопе палкой набила. Чтоб не вертелся, ага. А сестра так хитро спрашивает — мол, ты чо это сморкаешься так долго? А чо рубаху наизнанку вывернул, чистым хотишь быть, что ли? Дык рожу-то всяко не вывернешь.

Кабы не Любаха была — точно башку бы в плечи вбил!

Ну чо, выпросил я у Кудри штаны красные, башку сушеной ягодой натер, чтобы пахло вкусно, и пошел себе, красивый, как Бельмондо. На Базаре уже толпа собралась. Суетились, бегали. Пасечников было много, я сразу удивился. Оказалось, хорошего-то мало. К маркитантам с севера караван пришел, ага. Потрепали их здорово, раненых много, еле дышат. Что за товар, ясное дело, никому не сказали, на склады свои выгрузили. Но к пасечникам тут же с поклоном пошли, кто ж еще может раны быстро залечить?

Мужики нам встретились, рассказали — трое маркитантов молодых все равно померли, в пути кто-то в них плюнул. И молочко пчелиное не помогло. Храни нас Факел от такой напасти. Ну на то и караванщики, чтоб рисковать.

Народ гудел, точно пчелы, новости перемалывали. Даже шамов я приметил, те тоже хари тянули к новостям. Лялякал как всегда Рустем, этот вечно языком мелет. Я там много чо пропустил, пока башкой крутил. Но и того, чо услыхал, хватило, ешкин медь. Рустем говорил — есть, мол, такое место, где старые био собираются, чтоб перед смертью подраться. Раньше на том месте с мячом играли, а народ глазел. Я сильно удивился, ага. Непривычно, что био — и вдруг своей смертью помирает. Никогда о таком не слыхал. Всех мертвяков, что мы видели, их в бою пожгли или взорвали.

Но дальше Рустем стал рассказывать уж вовсе чудеса. Что, мол, драками теми заправляют вояки, ага, а роботов старых навострились чинить и для кулачного боя перетачивать. И что местный народ собирается, ну вроде как у нас на пустоши, и ставки на выигрыш делают. И что пару дней назад вышел занятный случай, ешкин медь. До того занятный, аж жуть. Говорят, заловили вояки двоих хомо, один вроде как из кремлевских, а второй — лихой вояка, из тех, чьи деды когда-то могильщиками командовали. Короче, из бывших наших врагов, ага. И эти двое удальцов сумели у кио здоровенного серва угнать. Или даже не серва, а боевого ящера. Кучу народу положили, и кио разметали, и вроде как сбежали.

Чо там было дальше, Рустем не сказал, сам не знал. Но был очень злой, потому что из-за беглых хомо с роботом кио жутко осерчали и едва не перебили маркитантов с их караваном. Троих убили, товар ихний био растоптал вместе с повозкой. Хотя до того никогда не трогали, проверят — и отпустят.

— Ты глянь, чего творится, — зашептал мне в ухо Голова. — Слыхал, стало быть, кремлевские-то есть! Может, про это самое Куркино у него спросить?

Хотел я поближе к маркитанту пробраться, но тут увидал Иголку. Маленько заробел, не сразу подошел. А она стоит себе, смеется, маленькая такая, в цветастом таком вязаном платье, что ли, и волосы красивые. Смотрела она, как парни в гвоздики играют. Ну чо, игра такая, дык мне в нее играть с детства нельзя, потому что твердый. Берут гвоздики сантиметров по десять, ага, и ладошкой в доску забивают. Можно и кулаком, хоть лбом бей, лишь бы не молотком. Быстрее соседей свои гвозди заколотишь — получай петуха живого.

— Ой, здравствуй, — сказала Иголка, заулыбалась, вроде как обрадовалась. — Я боялась, ты не придешь, вот так. Мне сказали, к вам могильщики подкоп рыли? Это правда?

— Угу, — говорю, — рыли.

Ну и глазья у нее! В тумане на Пепле я тогда не шибко разобрал. То есть разобрал, конечно, но уж больно нервный тогда был.

— А еще мне сказали, что один смелый парень из пищали могильщика подбил. Все бежать со страху кинулись, а он один вышел и прямо в пасть тому пальнул. Правду говорят, так?

— Ну дык… — говорю. — У нас много смелых. По правде сказать, у нас почти все смелые.

— Ой-ой, — тут девчонка совсем заулыбалась и снова спрашивает: — А еще говорят, что этот же парень смелый недавно из огнемета большого био подпалил. Всех под землю прятаться позвали, да он не послушал, один против железа вышел и в Лужи того отогнал, вот так. Неужто у вас все такие смелые?

У меня аж за ушами вспотело. Эх, думаю, лучше пойду все гвозди на хрен в доски повбиваю, все легче, чем в глазья ей смотреть. Тут еще Голова влез:

— Здравствуй, ангел чистой красоты, — говорит. — Ты лучше от этого твердого держись в стороне. Это не человек, а настоящий про-дюсер.

— А ты кто таков? — удивилась Иголка.

— А я его право-защитник.

Иголка на него выпучилась, будто жабу в шапке увидала. А мне аж завидно стало. Ну чо, рыжий он такой, много умных слов выучил, стихи даже читал. Когда столько слов умных знаешь, девку увести в малинник — дело плевое. Но с Иголкой у него не вышло, ага.

— Какой я тебе чистый ангел? — поперла она на него. — Какой еще пер-дюсер? Какой из тебя справа-защитник? А слева кто тогда защитник? Щас пчел тебе в штаны пущу, поглядим, кто ты есть.

Но и рыжего так просто не завалишь. Стал он делать вид, будто вдали кого высматривает.

— Ты глянь, Славка, кажись, комар пищал, али я хвост какому мышу отдавил?

— Ах вот как? — зашипела Иголка. — Ой, был тут один такой, тоже пер-дюсер. Промеж ног ему пчел подсадили, сам теперь комаром пищит!

Еле я их обоих угомонил, помирил меж собой. Ну ничо, они быстро замирились, рыжий мне моргать стал и палец большой кажет. Я сказал Голове, чтоб он мне не мешал культурные беседы вести. А ежли ему, ешкин медь, так надо кого-то пер-дюсером обозвать, пусть идет к нео. Те живо башку в плечи вобьют.

Сели мы с Иголкой рядком, на солнышке греемся. Чо говорить, не знаю. Сижу и потею. Штаны еще… у Кудри штаны-то дубленые, как ногу повернешь, так они и стоят колом. Но Иголка, видать, сообразила, что я человек сурьезный, не балабол, как рыжий.

— Почему в гвозди не играешь? Я осьмушку серебра на того вон поставила. Кажется, он с Асфальта? Ладно гвозди забивает.

— Да это ж Дырка!

Я пригляделся, точно — он, дурень с дыркой в горле. Я ему даже обрадовался маленько. Хорошо все-таки, что я его до конца тогда ночью не убил. Да пусть себе живет.

— Нельзя мне играть, — говорю, — я гвоздь с удара загоняю, ладонь-то твердая, ага.

Помолчали еще маленько. Иголка меня ягодами угостила, кислые, аж глазья в кучу сошлись. Но ничо так, ем, давлюсь, даже беседую.

— А чо ты с мужиками вашими маркитантов лечить не пошла?

— Ой, что я там забыла-то? Дедов они не лапают, пусть деды их и лечат, вот так.

— А чо, тебя лапали? — Я прям разволновался.

— Ой, лапал такой один, теперь с ложки его кормят! — Иголка стала грызть сухие груши, она вообще все время что-то ела. Я потом здорово удивлялся — как так, сама тощая, а жрет больше меня. А еще мне жутко понравилось, какая она смелая. На Факеле девки тоже смелые, крысопсу дикому дорогу не уступят, но все ж не такие дикие, что ли. На Пепел наши уж точно не полезут!

— Когда худо им, бегают, подлизываются, — злобно так пожаловалась Иголка. — А как здоровы — зубы скалят, в малинник тащат, и женатые тоже. Ой, у Рустема вон, три жены, у Тимура тоже, у Хасана, вот так. У наших тоже по две жены у многих… у папки моего к примеру. Но у нас все на виду, честно живут, по чужим-то бабам не шастают, вот так.

Я снова удивился. Уж такая Иголка девчонка, как скажет чо, так я и удивлюсь.

— Не знал я, что у ваших мужиков по две жены…

— Ой-ой, а ты небось враз обзавидовался, так?

— И вовсе нет.

— Да врешь.

— Факелом клянусь. Вовсе мне такого не надо.

Тут она грушу выплюнула и на меня сурьезно так глянула.

— А чего тебе надо-то?

— Такую как ты мне надо.

Ешкин медь, вот ляпнул же и сам напужался. Сижу, потею и боюсь, встанет, ведь и уйдет. А уйдет, все тогда, поминай как звали. Хрен ее на Пасеке отыщешь, там дебри такие, без портов останешься.

Но она не ушла. Косо так глянула, ага, ресницами помахала:

— Меня замуж за Фоку выдать хотят. Жена первая у него старая уже, родить больше не может…

Сказала так, спокойно вроде, вроде как про ерунду какую говорим. Мне аж кричать захотелось.

— Какой такой Фока? — говорю. — Как это… первая жена? А ты чо, второй женой пойдешь, ты сама согласная?

— Ой, а кто меня спрашивал-то? Фока — хозяин крепкий, два десятка ульев держит, скотину всякую. Откажусь — другую возьмет. Руки никто ломать мне не будет. Только другие уж не позовут. Баба не должна упрямой быть, так у нас положено.

— Слушай. У нас в том году две девки за пасечников пошли, и никто их во вторые жены не записывал.

— Так то южные пасечники, я ж те говорила. Наши мужики по две жены стали брать, после того как с нео лес делили, вот так. Мы еще с тобой не родились, когда лесничие с обезьянами на Пасеке воевали. Ой, много тогда парней-то сгинуло, вот и стали по две жены брать. А то бабы пустыми так и старились, вот так.

Я представил, что у меня две жены. Дык, если честно, я и одну представить особо не мог, но тут натужился весь. Вышло плохо. Одна жена вроде на Иголку похожая, ладная да умная. А вторая… вторая кривая да в чиреях вся, хромая та Варварка с Автобазы, не к ночи ее помянул. И чо мне, ешкин медь, с ими двумя делать, чтоб они рожи другу дружке не порвали? А Иголка ведь с Пасеки, пустит пчел серых, это твари такие, насмерть бьют…

— Ты чего хмурый? — Иголка пнула меня в бок. — Ой, а твердый како-ой, я чуть руку об тебя не сломала.

— Я не хмурый, — говорю, — просто я сурьезный и это… телигентовый.

— А что такое «телигентовый»?

— Ну… это когда… — Тут я крепко задумался. Слово-то шибко мудреное, мне его Любаха утром наскоро объяснила, чтоб я слишком тупым не казался. Ясное дело, что про телегу речь, а дальше… забыл.

— Телигентовый, — говорю, — это вот представь. Ежели, к примеру, девки на телеге едут, а телега, к примеру, в грязи застряла… а глубины там мужику по самые я… ну то есть вот посюда.

— По яйца, что ли? — переспросила Иголка. — Ой, так и говори.

— Ну я и говорю… Другие парни мимо пройдут себе, еще и посмеются. А ежели кто телигентовый, тот девкам поможет, на сухую землю перетащит.

— Ой-ой, это как же он им поможет, хочу я знать? — Иголка сплюнула грушу, уперла руки в боки. — Стало быть, это такой вот добрый парень, что, пока всех баб за жопы не перещупает, так и не уйдет? Лично мне вот такого не надо, вот так.

Ух, ну и девка, у меня аж в носу пересохло. С такой точно ничего не страшно, но попробуй ей поперек встать. Живо по башке или промеж ног схлопочешь, ешкин медь. Но чем больше я ее слушал, дикую такую, тем больше она мне нравилась, чо-ли. Не, я вовсе не влюбился, хотя Голова мне моргал противно так и женихом обзывался. Я на Голову вовсе не обиделся. А чо обижаться, я ж не совсем дурной, видно же — Иголка ему тоже жуть как глянулась. Потому рыжий ее вечно обзывал и смеялся, он иначе не может. Когда ему кто-то по душе, еще больше человека изводит. Вот меня, к примеру. Ну чо, меня пусть дразнит, не жалко, друг же мой лучший…

— А какого ж тебе надо? — спросил я ее, вроде как без особых антиресов.

— Ой-ой, тебе рассказать забыла! — А сама глазьями синими так и летает, так и летает. — Уж такой, что девок с телег сымать будет, мне точно не нужен. И красавца мне не надо. Мне надо…

Я ухи навострил, ага, но дослушать не успел. Откуда ни возьмись, пасечники явились. Четверо старых и двое молодых. Молодые в волчьих шкурах, здоровые такие. А старики — все с ульями на загривках. У самого бородатого улей самый большой, я такого и не видал прежде, тяжелый небось. Улей серый, вроде как седой, в паутине мазанный, вроде каменюки длинной. И пчелы в нем тоже длинные, раза в два длиньше обычных. Ну чо, пчелам-то хорошо, от человека греются. А еще говорят, со спинных ульев мед самый крепкий выходит.

— Ой, папка мой, — пискнула Иголка. И быстро-быстро добавила: — Славка, коли в другой базар не отпустят, приходи к колодцам…

Лесничий вблизях не такой уж старый оказался. И ниже меня на голову, ага. Брови только торчком, да из носа толстого волосья торчат, да горб серый бугристый на спине висит… а так, ниче такого колдовского в нем нет. Хотя наши бабы на Факеле вечно про колдовство толкуют.

— Эта вот, здорово, факельщик, — хмуро сказал носатый. — Это что, тебя, выходит, благодарить я за дочку должен?

— Здравствуй, лесничий. Благодарить ни к чему, соседи мы.

— Твердислав тебе имя? — Лесничий глядел такими же синими глазьями, как Иголка. — А меня эта вот, Архип зовут, запомни. Если нужда какая, найдешь. Долг за мной.

— Нет у меня нужды.

— А не врешь, факельщик?

Ух, ешкин медь, видать, у них это семейное, что ли. Как глянет глязьями, как спросит строго — не вывернешься!

Теперь ясно стало, в кого Иголка такая… колючая, ага. А сама рядом молчком, пыхтит все громче, ногой пристукивает.

— Не вру. Чо мне врать-то?

— Ну и фигня тогда. Будь здоров. Дочь, пошли, эта вот, я жду.

Ясное дело, кабы лесничий Архип ей отцом не был, я бы не поглядел, что старый и с пчелами. Нечего со мной, как с мутом плешивым, лялякать.

Отошли они маленько и меж собой ругаться стали. Архип с дочкой, то есть. Мне особо не слыхать, но по губам пару слов разобрал.

«Чумазый». Это про меня, ясное дело. Мы же для них все чумазые, потому что на нефти живем и гарью дышим.

Иголка на отца, видать, обиделась, вытянулась. Так грудью на него и прет. Лесничий громче заговорил, рот набок кривит, по сторонам зыркает, ага, люди-то смотрят. За плечо дочку взял, она взад его руку откинула. У отца аж пчелы из гнезда полезли, загудели маленько. Другие пасечники вроде как в сторонку отошли. Ну чо, дело семейное, никому вязаться неохота. Так и пошли вразнобой, ругаясь.

— Ты глянь, имплицитная зараза какая, — тронул меня рыжий. — Не пара ты ей. Хоть и дьяков сын.

— Видал его?

— Архипку? Ну я его тута и прежде видал. Он к нам рабочих лечить приходил, когда кровью все харкали. Грят, колдун продуктивный. Только не думал, что дочка у него есть. Тама строго у них, девок гулять не пускают.

— Эх, ешкин медь. На Пепел пускают, а на Базар, выходит, нельзя?

— Что делать будешь?

— Пока не знаю…

И до того мне грустно стало — хоть башкой об стену бейся.

— Пошли, от Хасана подголосок прибегал, ждут нас, — рыжий опасливо огляделся. — Только тихо идем, нынче глаз много.

— Да кому мы, на хрен, нужны? — сплюнул я.

Вышло после, зря плевался.

Глаз и правда оказалось много.

17

СДЕЛКА

— Харашо сделал, чито пришел, — Хасан довольно погладил бороду. — Садись, Твердислав. Садись, Галава. Кушать будем.

— По своей воле не пришел бы.

— Э, зачем так плохо гаваришь? — Хасан урчал, как кот довольный.

Мне показалось, он еще толще стал с прошлого нашего обеда. Дык чо удивляться: мясо-то жирное, суп наваристый. Сытно живут маркитанты, ничо не скажешь. Вот только жизнь у многих короткая, так что я не завидую.

— Слышали ми про вашу беду, — сказал Хасан, обглодав ногу этого самого барашка. — Мине люди умные сказали — гон начался?

— Так и дьякон говорит, — кивнул я. — А у вас разве не беда?

— У меня нэт беды.

Вот же гад, ешкин медь. Ясное дело, в ихние подземные склады ни один био не докопается. Говорят, там стенки делали в расчете на любую бомбу.

— Разве ваши люди с каравана не погибли?

— Это нэ мои люди. У них свои дела. У нас с вами — свои, да?

— Хасан, мы можем пойти к тебе в приказчики, но у нас два условия, — сказал Голова. Мы так заранее договорились, чтоб Голова за двоих торговался. Дык он же умный, всяко ловчее меня скажет.

— Целых дыва условия? — заржал Хасан. — Может, я савсэм глюпый? Я вам работу даю, а ви мине условия, да? Ну харашо, гавари, гавари.

Жирный Тимур затрясся. Заросший волосами молодой Ахмед смотрел волком, калаш обнимал.

— Мы знаем, сколько ты прежде приказчикам платил. Твердислав вдвое дороже Дырки стоит, ты сам говорил. Мы пойдем к тебе, если нам вместо денег два гранатомета и печенег свой дашь. Это вперед за год службы.

— Нэ хочешь денег? — Маркитант переглянулся с дружками.

Тимур чесал пузо. Ахмед шевелил челюстью, не доверял. Ясное дело, я этому уроду тоже спину не подставлю. Зато Рустем ухмылялся. Он хитрый, все уже понял.

— Маладец, Галава, хочешь оружие своим механикам сразу отдать, да? А если ти погибнешь, э? Если ви оба год нэ проживете, кто тогда Хасану пушки вернет?

— Если нас убьют, ты никому за нас не заплатишь, — уперся Голова.

— Пагади, Рустем, — было видно, Хасан не разозлился, что-то обдумывал. — Галава, какое второе условие?

— Второе условие совсем простое, — рыжий взял кусок мяса, нарочно долго ел, пальцы облизал. — Нам надо попасть за Садовый рубеж. Одни не дойдем. С вашим караваном дойдем.

Кажись, Хасан не удивился.

— На Садовом рубеже смерть, нэвидимый смерть. Никто пройти нэ может. Я вас тоже нэ паведу.

— Я тут на базаре полялякал… — Рыжий примерился, сунул в рот еще кусок барашка. — Тот караван, что к вам сейчас пришел… они с севера Москвы пробирались, вдоль Садового рубежа. Оказывается, есть там переходы. А проводниками на переходе ваши же братишки, маркитанты, что полумесяцу молятся. Что молчишь, Хасан, разве вру я?

— Э, Хасан, чито за люди пошли? — притворно замахал руками Рустем. — Языки совсем без костей, да? Нэ панимаю, кито такой глюпость мог сказать?

Хасан щипал себя за бороду, думал. Толстый Тимур уже не хихикал, с Ахмедом шептался.

— Значит, никак уснуть нэ можете, Кремль хотите повидать, да? Сбежать хотите, да? А еще печенег и два гранатомета, да? А еще кормить вас, да? Нэт, нэ стоит ваша работа такой платы.

Ну чо, подтолкнул я рыжего, пора, мол, топать отсюда. Хоть он и умный, не получится Факелу две пушки подарить, ага. Но тут оказалось, что Хасан не договорил.

— Ваша слюжба такой платы нэ стоит, но есть адин весч, который стоит. У меня навстречу тоже условие. Предлагаю честную сделку. Проверим, если справитесь, будем на год договор заключать. Даю вам богатый задаток — адин гранатомет и дыве гранаты к нему. Ви пойдете на юг по реке, далеко за Гаражи, найдете мине кое-чито. Когда принесете, заключим сделку на год. Еще печенег дам, с патронами.

— За Гара-ажи? Ты чо, торговец, лягушек переел? Кто туда ходит, там дрянь всякая кусачая и могильщик бродит, мигом затопчет…

— Уже не затопчет, я точно гаварю. Ну чито, звать отшельника? По рукам бить будем?

Тут он прав. Без судьи такие дела не делают. Сказал и стал чай пить из шиповника с травой какой-то. Мы от чая евонного отказались. Выпил я раз травку такую, ешкин медь, перед глазьями все качается и ржать охота.

— А почему мы? — очнулся Голова. — Охотников заработать много. Вон с Асфальта бы позвал…

— Я уже звал, — оскалился Хасан. — Никто не хочет идти на Кладбище, могилу рыть. Никто из тех, кому я верю.

А кому нэ верю, нельзя гаварить. Потому вам двоим предлагаю.

— Могилу? На Кладбище?! — Мы оба разом аж подскочили. — Туда даже взводом никто не ходит! Зараза там!

— Э, садись, зачем кричишь так? — оскалился Хасан. — Как ви приказчиками собирались слюжить, если первое дело уже страшно?

— Мы ж в охрану нанимаемся, а не в охотники, — уперся Голова. — Дьякон Назар туда охотников точно не пошлет.

— Нэ пошлет, — согласился Рустем. — Ми уже предлагали.

— Ничего нам не страшно, — сказал я, а сам рыжего вниз дернул, чтоб не мешался. — Что ты хочешь с Кладбища?

— Клянись матерью, чито никому нэ скажешь.

— Клянемся матерью, никому. Да что ж такое важное?

— Я слышал, могильщик умер, чито на вас нападал, — Хасан отхлебнул красного чая, зажмурился. — Мине сказал адин верный человек — лежит био за Асфальтом, савсем умер. Недавно.

— Про это мы не знаем.

— Теперь знаете. Если он умер, пройти на Кладбище легче, да? Гыде-то на берегу есть ящик из бэлого металла, его размыло водой. Так рыбаки гаварят, рыбы много дохлой. Могильник железный, или свинэц, или другой металл, нэ знаю. Может бить, его био взломали, жрать искали. Может бить, там даже дыва могильника.

— И что ты хочешь?

— То, что внутри, называют «земляной желч», слышали? Мине надо немного, бутылку вот такую наберете, хватит.

Мы с Головой переглянулись. Кажись, вместе разом подумали, что маркитант сдурел. Но он не сдурел, и дружки его тихо сидели.

— Хасан, там же трупы заразные захоронены. Это же верная смерть.

— Вот пасматри, — Хасан полез в сундук, вынул деревянную фляжку, плотно запертую. — Это у пасечников дорого купил, очен дорого. Это пычелиный молоко, в Поле смерти прожигали. Я вам дам, будете мазать везде. Адин день хорошо держит, никакая холера не возьмет. В нос тоже положите, да.

— Зачем тебе эта земляная желчь?

Жирный Тимур замахал на нас руками, но Рустем его взад усадил. Тимур стал ругаться, стал говорить, что других найдут, а мы чтоб проваливали. Но Хасан даже не повернулся, на меня смотрел.

— Мине нужен хороший желч, из самой глубины. Я вам дам гранаты и пушку, как обещал. Отнесете дьякону. Или можете продать. Можете плыть туда на лодке, я вам лодку достану.

— Зачем тебе зараза? — повторил рыжий. — Я вроде про такое слыхал. Шамы за нее серьезные анти-кварьяты охотникам предлагали, но никто не согласился. Там место открытое, био любого заметит. А зараза сильная, от нее снова мор может пойти…

Тут я задумался маленько. Про молочко пчелиное Хасан нас не удивил. Пасечники его прожигают, они вообще по этим делам мастера. Другие вон, вроде Дыркиного бати, ешкин медь, один раз сунут в Поле меч, вроде красиво, и сталь без заточки потом рубит. Ну чо, храбрости полные штаны, думают, что теперь можно чо угодно в Поле сувать. Дыркин батя так и сгорел, заживо сгорел, мужики видали. Поле катилось, вроде тумана красноватого такого, а Дырка-старший его догнал и на ходу сразу три меча туда сунул. Когда решил, что пора вынимать, ручонкой-то схватился, ага. Сапоги от него остались. А пасечники не такие. Эти с малолетства по Пеплу лазают, и прожигать мастера.

— Я вам не должен ничего гаварить. Но так и бить, скажу, — лениво почесался Хасан. — Земляной желч тоже прожечь можно. Трудно это, не каждый сможет. Пыравильно прожечь — большая отрава будет. Но нэ для хомо. Для абизьян большая отрава. Твердислав, слыхал про Раргов, э? Конечно, ти не слыхал. Наши тут нео, чито на Пасеке живут, — это не клан. Это так, огрызки клана. Рарги — настоящий балшой клан. Они у Садового рубежа много районов держат. Воевать с ними трудно, торговать — еще труднее. Но можно их отравить. Понятно теперь, пачему нельзя никому гаварить? Это дело тихо надо сделать.

Сказал и замолчал. Гранатомет достал, то его погладит, то бороду. У меня от его слов уши опять вспотели. Вроде как нео наши вечные недруги, сколько гадостей от них потерпели, только последние годы на Пасеку их сообща загнали, так вроде присмирели чуток. Но с другой стороны, ешкин медь, отравить… как-то некультурно, что ли. Мы честно драться привыкли, а чтобы ядом, как муты стрелы мажут, не, это не для нас…

— Их много, Раргов этих? — хмуро так спросил Голова.

— Много, очен много, — покивал Хасан и подвинул нам ящик с гранатами. — Слюшай, если они суда придут, если только узнают, что их братья живут на Пасеке, конец Факелу, всей промзоне конец. Рарги скажут — Пасека вся наша зэмля. Колодцы себе заберут.

— Эй, ты нас не пугай, — расхрабрился Голова. — Мы двести лет пуганные, и ничего, живем. А кто их будет травить?

— Вах, Галава, такой умный, а глюпый вопрос задаешь, — нахмурился Рустем. — Есть люди, харашо платят.

— Их, может бить, несколько тысяч, — Хасан все смотрел на меня. — Есть еще кланы на севере. Им еды мало, разводить скот не умеют, овощи растить нэ хотят. Если земляной желч высыпать им в колодцы, они сразу нэ умрут. Мучиться нэ будут, но медленно умрут. Хомо тогда харашо торговать начнут, панимаешь? Я вам сто раз гаварил — ми все хомо, ми вам нэ враги.

— А кто же им заразу в колодец насыплет?

— Ти хотел Садовый рубеж смотреть?

Вот ведь хитрюга — вопросом на вопрос. Так и вбил бы ему нос в щеки, да нельзя. Еще Ахмед волосатый с калашом, того и гляди, накинется.

— Когда желч принесешь, будем дальше гаварить. Есть адин дорога, опасный очень.

— Так ты хочешь нас нанять, чтобы мы сами нео потравили? Не, так не пойдет.

— Ви никого травить нэ будете. Хочешь Садовий рубеж смотреть — пайдешь, отнесешь. Нэ хочешь — да свидания!

Рыжий полез разбираться, но я его за штаны дернул. Ничо, послушаем, посидим еще.

— Слюшай, Галава, печенег я вам нэ дам пока, он дарагой. Но Кремль, может бить, пакажу. Если тывой друг Твердислав скажет — харашо, согласен идти на Кладбище.

— А если не согласится?

— Тогда зачем мине такой приказчик, если моих приказов не слюшает? — Хасан сощурил хитрые глазки.

Замолчали все. А чо тут говорить? Я глядел на гранатомет и вспоминал парней наших, кого сервы в старом бункере положили. Иголку вдруг снова вспомнил, маманю потом. Опасное дело, ешкин медь. И как раз когда батя с охотников меня снимать собрался.

— Ну чо? — спросил я у рыжего.

— Четыре гранаты дай! — повернулся к торговцам мой друг. — Четыре гранаты, тогда мы пойдем. Все равно твоя заразная земля больше стоит.

— Дыве сейчас, адну потом! — Хасан вытер жирные пальцы о штаны. — И никому ни слова, э?

— Никому.

— Тимур, пазави, — не оборачиваясь, скомандовал Хасан.

Толстый юркнул за дверь. И вернулся с… отшельником. Ешкин медь, у меня аж зубы зачесались. Не то чтоб напужался, чего мне его бояться, а все ж как-то заробел. Отшельник Чич смотрел из-под шапки, точно сонная змея, глазки прикрывал. Я стал думать, где до того Чич сидел, и как много подслушал.

— Дарагой Чич, хотим тут дагавор заключить, — Хасан забегал, как крыса в бочке, коврик гостю подстелил, ягод сладких насыпал. — Ти этих охотников с Факела знаешь, да?

Чич кивнул, на нас не глядя. Меня-то он, ясное дело, после драки с кио запомнил. А вот, что Голова ему знаком, я маленько удивился. Ну чо, не зря про отшельника толкуют, мол, колдун. Если он при договоре руки разобьет, уже все, не вывернешься.

— Писать будете, красавчики, или на словах?

— На словах.

— Говорите, слушаю.

Хасан погладил бороду и дельно, коротко сказал. Вроде все честно, я подвохов не приметил. Потом мы с Головой сказали, ага. Мол, по доброй воле идем на Кладбище, если погибнем, чтоб никому не мстить. И знаем про запрет, который все с промзоны блюдут, — на Кладбище не ходить. И знаем, что нас могут проклянуть и с Факела навсегда прогнать. А Хасан свои обещания повторил. Какое даст оружие, сколько патронов, и про Садовый рубеж обещание повторил. При Чиче проверили пушку, вроде в порядке. Ученик отшельника запихнул гранатомет в суму, туда же сунул гранаты.

— Все трое согласны? — спросил отшельник. — Мою плату за суд знаете.

Я на рыжего поглядел, он губы лижет, малость обделался все же. Ясное дело, страшновато. Все же давно никто по могилам не шлялся. Голова достал серебро, положил на ящик. Хасан свою долю тоже выложил, сам отошел. Даже тут, в контейнере, законы вражды блюли строго, ага. Деньги из рук в руки от врагов не ходят, и товар тоже.

— По рукам? — Хасан кусил себя за ноготь. Чего-то он тоже дергался, я тогда сразу не понял. А когда додумался, поздно было.

— Годится! — Мы пожали руки. Чич коротко разбил.

Что-то мне не понравилось. Что-то было не так. Но отступать было поздно.

18

ЛУЖИ

— Если живым вернусь, меня главный механик на котлеты закрутит, — прогудел Голова. В защитной маске он казался сам похож на больного могильщика. Дык я не лучше гляделся. Ну прям крадемся, как охотник Бельмондо, ага.

Сперва думали цельную защитку напялить, еще много их на складе оставалось. Их еще ком-плек-тами называют, не знаю почему. Много, конечно, рваных, их давно дьякон бабам на всякие нужды роздал. Мы нашли крепкие, да только смекнули — задохнемся, далеко не уйдем. Пришлось скинуть, только сапоги да маски оставили. Ну чо, сапожища неудобные, наши мужики вдвое легче тачают, однако голенища крепкие, кирзу хрен прокусишь. Маски хорошие, стекла не вылетят, если, спаси Факел, какая дрянь в глаза прыгнет. Да и башку маленько прикрывает.

Ну ничо, намазались молоком пчелиным, странная кашка такая, серая, тягучая, но пахнет хорошо. Рыжий с автобазы припер две кольчуги, вот за них механики точно бы ему наваляли. Кольчуги дорогие, вручную плетены из редкой проволоки, наши в слесарке так не умеют.

Огнемет смогли только ночью вытащить, у Головы один в ремонте оставался, в оружейку не сданный. Так что, снарядились лишь на третий день, ага. Вышли рано, часовым наврали, что трубу пилить идем. Только дядьке Степану я пошептал. Велел утром дьякону сказать, ежели не вернусь.

Как под стеной пролезли, оглянулся я на Факел родимый, и так вдруг внутрях защипало, ешкин медь, будто насовсем пропадаю. А делов-то — засветло можно до Кладбища добежать и вернуться. Ну это на словах так легко, ага. Привычным путем, по засекам и меткам пройти не получится — двоих вонючки мигом порежут, а то и сожрут. Получилось у меня, что придется топать через Лужи. Хуже не придумаешь.

— Славка, вы когда туда последний раз ходили? — спросил Голова. Он точно услыхал, о чем я думаю.

— Да все больше по краю обходим. В глубину-то давно, года два точно, не ходили… давай не отставай, — я лямки от мешка потуже на груди прихватил и рысцой побег. — А может, и больше…

Патрульные туда с позапрошлого лета не совались, с тех пор, как новый био реку перешел. Только по набитой дороге вдоль теплотрассы и ездим.

Голова взади пыхтел, быстрее меня устал, хотя мы всего час бежали. Дык ясное дело, я ж хотел до зорьки мимо нор Шепелявого промахнуть. Потому как, если не хочешь на вонючек нарваться, так пути всего два нормальных — или через Асфальт, но там нас точно камнями закидают. Или тропками хитрыми промеж Луж. Муты тоже поспать любят, сейчас небось в коллекторе в кучу сбились да мослы грызут.

До границы Факела, до огненных рвов, добежали одним махом. Метки на месте, без них запросто сгинешь. Хоть сразу не углядишь, но земелька тут щедро отравой полита, ага, это пасечники еще давно против скорлопендр придумали. Патрульных наших мы издаля приметили, решили — переждем у крайних отстойников, чтоб не попадаться. Еле схорониться успели, да не шибко удачно. После Дождя воды прибыло, ешкин медь, мы в грязюку угодили. Комарье набросилось, пока в кустах сидели, ага. Мне-то чо, мне наплевать, а рыжего погрызть хотели. Молочко помогло, не закусали. И тут вылез червь. Он, дурилка, из грязи выполз, хотел сапогом моим позавтракать, что ли. Правда, не шибко здоровый, метра три.

А главное, что наши как раз по дороге втроем, копытами цок-цок, коняки мордами машут, нас чуют, что ли. Ну чо, Голова ржет, дурень, я червя сапогом пихаю, пока он мне другую ногу заглотить норовит. И ведь шум не поднимешь, мигом патрульные прискочут, пытать начнут — куда, зачем, кто одних отпустил…

Дык вот асфальтовые, к примеру. На что я их не люблю, да и кто их любит? Но порядки у них хорошие, не чета нашим. Куда хотишь — иди себе. Сожрут — твое дело, никто за взрослого не ответчик. Так вот я лежал в грязи да в колючках, пихал ногой червя и завидовал асфальтовым. Ну чо, воняло от скользкой дряни некультурно, да и вообще… не особо они телигентовые, червяки с Луж. На Пепле другие, потише маленько и вроде как в крапинку, что ли. Ускакали наши, убили мы червяка, ясное дело. Я рыжему говорю:

— Ты чо ржешь, дурень?

— Так эта, смешно он тебя грыз.

— Смешно тебе? А тебя он и жрать побоялся. Так от тебя могильщиком несет.

— Так я же с песком мылся…

— Тихо, рыжий… слыхал?

— Чего, где?

Замерли мы с ним, не до смеху. И точно, вроде как шебуршит где, шоркает, бум-бум, глухо так. Впереди где-то, как раз куда нам надо. Промеж гаражей и отстойников. Сперва я думал — может, шагай-деревья где-то по мелководью плюхают. Не, тут чо-то другое, деревья не так идут, они ж медленно. Но на людей точно не похоже. На псов похоже, когда молча кружат. Но вот, что бумкает — не пойму.

Голова молодец, шасть — и уже вентиль огнемета скрутил, стволом водит. Потопали мы тихонько по бетонке, вдоль края зеленой воды. Бетонка тут хилая, под ногами пружинит, и гнойники могут встретиться, смотреть надо в оба. Горы галечные взади остались, справа — отстойник, слева — трава в мой рост высотой, дивная такая, вроде осоки, да не осока. Поверху вроде метелок пушистых, тронешь — белый пух, точно снег, летит. К одеже прилипает, в ноздри лезет. Потом травы так много стало, пришлось рубить мечом, чтоб пролезть, ага. Бетонка почти рассыпалась, уж больно в Лужах земелька трясучая, любая дорога от нее крошится. Только крыш-трава ее и держит. Вместе с крыш-травой корешки всякие снизу сквозь камень лезут, грызут, грызут…

— Славка, ты глянь…

— Вижу. Обойдем, не трожь.

Сперва я решил, что это один из братков Шепелявого, ну кто еще сюда забредет? Однако ошибся. Пришлые муты тут побывали, ага. Наследили хорошо, четверо их было. Теперь уже трое, четвертого помирать бросили. Видать, спать прямо так завалились, на бетонке, думали — оно надежнее, чем на сырой земле. Вот и зря думали, ешкин медь. Одного насквозь корешками опутало, во сне задохся, а может, ядом каким корни эти травят. Откуда мне знать, что тут в отстойниках творится? Тут ежели день проторчать, так потом неделю тошнит, потому и не лазит никто.

— Вот зараза, — прошептал Голова. — Ты глянь, какая дрянь, и сапог не оставила.

— Это не сапоги. Похоже, это ноги у него такие.

Я поискал, чем в корешки потыкать, меч марать не хотелось. Мертвяк лежал мордой вниз, волосатый, кожа еще хуже моей — вся шершавая, потресканная и черная. Шкура на нем была теплая, навыворот, дружки Шепелявого таких шкур не носят. Руки больно длинные, ногти содраны, ямы в земле пропахал. Все же вырваться норовил, не хотел помирать-то. Трава болотная прямо сквозь спину ему проросла, бабочки там лазили, яйца клали.

— Слава, кто его так?

— Всяко не Шепелявый. Те съели бы. Ослаб, видать, может, болел. Смотри, вот здесь они жрать сели, вчетвером. Рыбу сырую грызли, вон кости и вон.

— Откуда знаешь, что вчетвером? — Рыжий потешно так заозирался.

— Охотник я или кто? Да не трясись, они давно ушли.

А еще гнусь всякая над нами кружила, комарье поганое. И ноют, ноют, ноют над вонючей водой. Вода в лужах теплая, даже зимой не мерзнет, и никто не знает почему. Тлеет там под низом, что ли. Палкой воду тронешь, так палка стоит, качается, вот сколько травы наросло. Где пузыри хрюкают, где шипит, где черви греться вылазят, слизью ихней разит… но все равно, ешкин медь, здесь лучше, чем на Пепле. Оно, конечно, болотника встретить — не самое антиресное событие, но уж лучше болотник, он хоть живой…

— Слава, будто следит кто-то. И мясом потянуло, чуешь, как вкусно?

— Это не мясо. Иди, не отставай.

— Как не мясо? Я тебе говорю — кто-то порося жарит. Я порося с травками уж как-нибудь от падали отличу…

— Твое любимое, что ли?

— Ну.

— Щас нос в щеки вобью! — повернулся я, сгреб дурня за шкирку. — Живоглот это, а не жареное мясо, понял?

— Как… какой жи?.. — А у самого глазья к носу сошлись, а нос часто дышит, ну прям как мой Бурый, когда сучку приметит.

— Я те давал трухи, в нос чтоб запихал? — Ух, разозлился я на него. Пришлось в сторону с тропы кусты ломать, потряс его, показал.

Живоглот не шибко крупный был, но тоже ничо, рыжего часа за два целиком бы прожевал. Лапками погаными шевелил, панцирь на солнышке растопырил. Неподалеку я еще мелкого живоглота приметил, у того из закрытого панциря чьи-то черные ноги торчали, в рыжей шерсти, ага.

— Вот тебе еще один пришлый, — я присел, обломанные сучки да травинки оглядел. — Ага, дальше двое убегали. Один тяжелый, ногу набок приволакивает, далеко не уйдет. К тому же они в сторону Гаражей сбежали, это и вовсе зря.

Тут живоглот довольно так чавкнул, заурчал. Голова, как увидел, белый стал, затрясся, ротом задышал. Ну чо, впихнул я ему в нос Любахиной трухи, сеструха моя такие листики не хуже пасечников находит, ага. А главное — мелет и сушит правильно, и в носу не свербит, и запахи обманные отбивает.

— Ты глянь, гадость какая! — Рыжий все ж не сдержался, маленько блеванул. Ну ничо, кто в первый раз живоглота за завтраком застает, завсегда волнуется. А я подумал — из моих бойцов никто бы не забыл ноздри набить, все ж Голова механик, не вояка.

— Славка, а ты мяса не чуял? — стал он ко мне приставать, когда на тропу вернулись.