Норвежцы, те, кто были близко, горестно завопили. Многие словно остекленели, это позволило Дагу в два прыжка перескочить повозку с идолом и убить двоих знаменосцев. Барабанщик, тащивший на себе огромный барабан, застыл с разинутым ртом. Каким — то краем, кончиком сознания, Северянин понимал, что убивать тула было нельзя, что можно навлечь гнев великого Тора, однако случившееся сыграло на руку йомсвикингам.

Знамена зашатались. В тот же момент Дагу кто — то врезал мечом по спине. Кольчуга выдержала, но от боли потемнело в глазах. Кольца кольчуги вмялись в тело, гася удар. Северянин согнулся, хватая ртом воздух. Тут мимо что — то пронеслось. Это Юхо прыгнул следом и на лету прикончил дородного норвежца в красивых латах, нацелившегося Дагу в затылок. Даг вцепился в захваченные знамена, заметался, ища выход. Со всех сторон он видел лишь оскаленные звериные рожи и смертоносный металл. Люди Хакона опомнились, кольцо сжималось.

Даг полоснул саксом по чьей — то щетинистой морде, откинулся назад — двуручный меч лязгнул по камням, тем же саксом сумел полоснуть по ручищам, сжимавшим меч. Близко возникло багровое от ярости и натуги лицо норвежца, но топор Северянина уже входил ему в висок.

Неожиданно ход времени изменился. Даг встретился глазами с самим конунгом Хаконом и сразу понял, кто должен стать следующей жертвой.

Длилась эта встреча короткое мгновение. Скуластый мужчина с роскошными полуседыми волосами, схваченными золотым узорным кольцом, белый плащ с мехом полярного зверя, могучий жеребец в защитном наморднике. Даг не раздумывал — мышцы уже напряглись, готовясь к броску, тело само просчитывало, как преодолеть лес мечей.

Еще немного, и Северянина бы растоптали, но подоспел Волкан. Подоспел для того, чтобы вытащить Дага и уцелевших ратников, сдуру кинувшихся за ним следом. Хевдинг вращал секирой с диким остервенением, отгоняя самых глупых, пока вокруг не сомкнулись щиты Йомса. Только теперь Даг услышал, как давно и безуспешно надрывается рог, сигналя общее отступление.

Даг не мог знать, что союзников — славян норвежцы давно опрокинули и отшвырнули обратно за стену. Не мог знать, что две тысячи рыцарей Оттона вырвались далеко вперед, методично уничтожая все живое, заполняя лакуны внутри строя, и тем самым оголили фланг с союзниками. Союзники — южане дрогнули перед озверевшими берсерками Харальда, они не привыкли биться с людьми, которые сами себя радостно полосуют ножами и слизывают кровь с ножей. Как ни странно, скотты прорвались на своем участке еще дальше германцев и теперь тоже вынуждены были отступать, не понимая, за что им такое невезение. Фронт прогнулся опасной дугой, стрелы и копья начали долетать до ставки императора, а дальнобойные машины стали попадать по своим.

Не мог знать Даг и того, что к датчанам пришло подкрепление из Упплянда и Сконе, а всего час назад высадилась флотилия с Этланда, прельщенная ценными посулами Синезубого. Резервы Оттона были куда больше, но громадная армия так до конца и не развернулась, увязла в весенних дорогах. Молодого императора окружали льстецы, преуменьшавшие силы врага, сулившие покровителю Рима победу при любом раскладе. В результате штурм Даневирке начали, не дождавшись и половины верных баронов, не согласовав с вассальными правителями единый план, положившись на грубый натиск и фанатиков с крестами…

Даг очухался в полумраке, под лекарским шатром. Ему казалось, что прошло совсем немного времени с момента, когда рог пропел наступление. Оказалось же, что битва длилась половину пути солнца по небу, и если дело не проиграно, то не выиграно точно. Их отшвырнули обратно, за границы потрепанного Даневирке, и невозможно было понять, насколько велики потери. Даг скрипел зубами, но не кричал, когда его держали втроем и резали на нем кольчугу, впившуюся в кожу. Он не кричал, когда прижигали и зашивали три мелкие ранки, незамеченные прежде. Вокруг на сотню голосов выли раненые. Увечных все несли и несли, некоторые доползали сами, но не находилось достаточно умелых рук, чтобы облегчить им страдания. Некоторые, не в силах переносить страшные ранения, умоляли, чтобы их добили здесь же. Один из хевдингов постоянно находился в палатке, и с ним двое уважаемых мужей, чтобы честно решить, кого из страдальцев можно добить. Пока Дагу мазали лечебной смолой спину, дежурил Буи. Он шел вдоль рядов умирающих, кивал гасильщику, и тот в один удар киянкой обрывал жизнь несчастным.

Некоторые умирали, пока их штопали. Убитых отвозили за линию обозов, там уже полыхали погребальные костры. В стане германцев убитых не жгли, а закапывали, над павшими священники распевали свои гимны. Вокруг шатров бродили взвинченные, бессонные солдаты, устало заглядывали в глаза живым и мертвым, выдергивали из трупов стрелы, хорошие оставляли себе. Другие бойцы спали мертвецким сном, спали вповалку, прямо там, где их настиг сигнал отбоя. Тыкая лежащих тупыми крюками, неторопливо шествовали гасильщики, прокладывали путь своим тележкам, заполненным частями тел. Заря полыхала в полнеба, тучи воронья кружили над окровавленной землей в ожидании своего часа. Стучали топоры, им звонко вторили молоты. Полевые кузницы работали вовсю, производя новое оружие взамен утраченного. Ставка императора откатилась подальше, за линию возможных атак катапульт. Там, вокруг белых с крестами палаток, горели костры и плотным строем вышагивали сменные караулы.

Память возвращалась кусками. Северянин разозлился, не обнаружив возле себя знамен, которые с таким рвением отбил у врага. Теперь наверняка кто — то присвоит его славу себе! Он решительно вскочил… и без сил бухнулся обратно, на жесткую солому. Спина и бок горели огнем, подвернутая лодыжка оказалась перехвачена тугой повязкой, в ушах звенело.

— Вот он, живой! Я вам говорил, что он живой!

— Пусть лежит. Передайте ярлу — мы не можем тащить его в таком виде. Он весь в крови…

— Так помойте его! Я передам его светлости, сейчас пришлют носилки и лучшего лекаря!

«О ком это они?» — с завистью подумал Даг и провалился в сон.

Он не мог знать, что форинг Юхо погиб, и общим решением его, Северянина, выкрикнули в командиры экипажа. В пятнадцать лет он стал настоящим херсиром. Он не мог знать, что докладывал Сигвальди на совете у Оттона после отступления. Многие видели со стены, как какой — то мальчишка из стана йомсвикингов один кинулся наперерез волне норвежцев, положил человек двадцать, увлек за собой тех, кто уже пятился назад, и практически спас от разгрома правое крыло чехов. Псы Хакона замедлили наступление, испугавшись, что неприятель зашел в тыл. Это позволило йомсвикингам перегруппироваться и действительно ударить в тыл, отсекая норвежцев от кораблей. Люди Буи и Торкиля подожгли корабли, пришвартованные в бухте. Увидев такое дело, многие северные ярлы ринулись спасать имущество, несмотря на грозные вопли Хакона, что еще больше ослабило норвежцев.

В довершение к этому, юный храбрец прорвался в гущу врага, убил двоих ярлов, отнял знамя Южного Мера, и что важно — своими руками обезглавил проклятого жреца язычников!

Последние слова, конечно, произнес не язычник Сигвальди, а восторженный епископ Поппо, сам избитый, почерневший, обгоревший, но преисполненный решимости вести паству на новый штурм. Подавленный, пристыженный, злой как демон, Оттон с мальчишеским пылом запустил в воду залива копье и во всеуслышанье заявил, что будет бить непокорных данов, пока ему не подчинится весь Северный путь. Лишь к ночи, приняв донесения, выпив вина, Оттон успокоился, последовал совету ближних и стал награждать отличившихся, дабы поднять боевой дух. Осада предстояла долгая, следовало немедля кроить легенду, что превратила бы неудачный штурм в хитрый временный маневр.

— Найдите этого… из Йомса! — кивнул епископу Оттон. — Передайте ему этот перстень. Пусть он язычник… но его рукой двигала божья воля. Пальнатоки будет приятно, что я награжу его людей.

Глава тридцать восьмая,

в которой пьяный язык произносит много лишнего, а сторонники разной веры легко находят общий язык

Дага нашли лишь через три дня.

За это время Оттон получил значительные подкрепления и выслал гонцов в Эмден и Аахен с приказом о сборе ополчения. За это время союзники выкопали напротив Даневирке свой ров и насыпали свои встречные укрепления, не жалея остатков леса, телег, фургонов и обломков боевых машин. Император ездил вдоль фронта, в легкой броне, почти без сопровождения, бравируя запоздалой храбростью, и ободрял своим видом ослабших. Охрана еле поспевала за ним. Император целовал знамена, целовал хоругви, лично покрестил не меньше сотни заблуждавшихся и перебежчиков. Узнав, что при крещении выдают отрез шерсти и кусок кожи на сапоги, в походную кирху ринулись и викинги Пальнатоки. Даг мог только удивляться пронырливости своих новых братьев — некоторые успели за жизнь покреститься раз десять, всякий раз выпрашивая себе подарки. Если подарков не обещали, креститься никто не ходил. Токи смотрел на забавы парней сквозь пальцы.

Начальникам Оттон раздавал серебро толстыми кошелями, отдельно поощряя тех, кто не состоял с ним в вассальных отношениях. Отчего глупые придворные обижались, зато умные оценили дальновидную мудрость монарха. Те же глупцы роптали, что император не позволяет отлучаться в свои вотчины, якобы им остро необходимо повидать жен и проверить, как идет хозяйство. Иные решились на побег вместе со своими людьми. Следом за ними Оттон послал сильно превосходящие силы, не жалея ни времени, ни сил человеческих, загнал лошадей, но прилюдно казнил полторы сотни предателей. Побеги мигом прекратились, тем более что следом за фургонами с провиантом подползли к передовой фургоны с веселыми девицами. Моральный дух войска немедленно стал расти и дорос до схваток между отдельными, распаленными страстью, союзниками. Но больше всего уважения Оттон заслужил тем, что лично присутствовал на тризнах язычников. Естественно, сам император в бесовских обрядах участия не принимал, но его сухопарую, стройную фигуру на тонконогом сирийском жеребце повидали все, пусть издалека. Он стоял вдали от костров, пока души викингов взлетали в Асгарду, чем заслужил не только страх, но и уважение. Даже среди явных недоброжелателей империи поползли слухи о божественной природе всей династии Оттонов. Иначе как объяснить их непобедимое могущество?

За это время стороны обменялись послами, пытаясь нащупать возможности к примирению. Возможно, примирение бы и состоялось, но спесивые графы, владельцы громадных ленов, нашептывали молодому цезарю о невозможности идти на компромисс. Возвращаться назад — означало не только временный позор, но и колоссальные затраты на сбор новой рати. В другое ухо цезарю пели верные служки Рима, которым были обещаны кафедры, монастыри и щедрые наделы в новых землях. Поэтому послы Кведлинбурга уже не говорили об убийстве маркграфа и разорении лавок, они настаивали на полной сдаче страны и трона, и главное — на переходе в новую веру. Синезубый был готов примириться с Христом, но опасался бунта собственных бондов. На всех тингах, посылавших ему ополченцев для великой битвы, люди клялись не предавать веры Одина. Харальду передали слова цезаря, произнесенные, может быть, в запальчивости, — что он не уйдет, что будет биться с данами шесть лет, пока не окрестит твердь земную до самого ее северного края. Потому переговоры сразу зашли в тупик и запахло новой кровью.

Потери с обеих сторон исчислялись тысячами, хоронили наспех, в траншеях, путались в списках погибших. Многих так и не нашли, разорванных на части, забитых копытами коней, утонувших в болотах. Даже на памяти ветеранов, покоривших десятки славянских вождей, спасавших империю от унгаров, штурмовавших крепости опальных баварских герцогов, не было такой грандиозной битвы. День и ночь вдоль многомильной границы полыхали костры, часовые с обеих сторон стерегли передвижения неприятеля. Росли вереницы свежих крестов, небо застилалось жирным дымом от погребальных костров, даже вода в заливе и многочисленных ручьях покрылась слоем сажи.

Пока христиане правили свои глупые обычаи, Северянин принимал самое живое участие в жертвенном пире. Пальнатоки устроил замечательное угощение, и не только для своих. Наспех развернутые шатры, переделанные из парусов, вмещали несколько сотен человек, и двери для поклонников Одина никто не держал на замке. Следовало с честью проводить в Валхаллу героев и принять на их место желающих. Это было против всяких правил — набирать в дружину соискателей не в самом Йомсе, но правила пришлось кроить на ходу, поскольку людей остро не хватало.

Посреди длинной залы выкопали несколько ям под очаги, установили медные котлы, а между котлов — походные капища, снятые с кораблей. Выкатили четыре бочки пива, чтобы каждому хватило по два рога. Больше пить не позволил Токи. Событие отмечали нерадостное. В милости богов нуждался каждый, поэтому Токи повелел заколоть двух лучших коней.

Из — за ранения Даг не смог вместе с другими тянуть за веревку, когда связанных коней подвешивали к поперечной балке. Затем выгнали всех пьяных женщин и затесавшихся чужаков. С драккаров принесли жертвенные чаши и кропила. Когда черная кровь ручьями брызнула в чаши все молча встали и протянули руки. Токи уселся на свое тронное кресло у котла, два молодых жреца принялись обмахивать всех вениками, смоченными в горячей крови, затем окропили полотняные стены внутри и снаружи.

Даг чувствовал, как кислые капли текут по лицу и рукам, но не смахивал и не слизывал их. Он крепко сжимал наполненный доверху пивом кубок.

— Хвала могучему Тору! — начал трапезу ярл, опрокидывая в себя свежее пиво.

— Хвала Одину, дарующему нам силы! — рявкнули хором викинги. — Ты, всесильный повелитель Мидгарда, Владеющий молотом, сокрушающий врагов…

— …прими павших в свои чертоги!

— …даруй нам силы одолеть зло!

Северянин пел вместе со всеми, повторял чудесные слова силы, вдыхал ноздрями аромат свежей конины в котле и снова чувствовал себя абсолютно счастливым. Какая разница, кто победит, если после смерти валькирии все равно соберут героев в Асгарде и пир будет продолжаться вечно, пока не вырвется на волю волк Фафнир и не начнется последняя битва…

Хотя, конечно, будет лучше, если победу одержит Йомс! Скальды сложат похвальные песни о победе, перечислят храбрецов и вождей, и слава о херсире Северянине докатится до каждого уголка Свеаланда! Вот тогда бывшие родичи смогут им гордиться, и никто не назовет «подкидышем»!

После первого тоста за бога — громовержца по рукам поползли полные кубки. Плеснули малым богам, покровителю вод и веселому Фрейру. Выпили за славного ярла, водителя Йомса, за отважных хевдингов, — тут Сигвальди пришлось пройтись поименно, дабы воздать каждому, и каждому присвоить особые заслуги. Налили погребальный кубок, почти о каждом погибшем нашлись добрые слова. Разобрали их вещи из сундучков. Вспомнили погибших раньше. В этот момент Токи пришлось все же послать за дополнительной выпивкой, потому что отчаянных храбрецов полегло немало. Костры под котлами разгорелись, в шатрах стало жарко. Жаркое варево бурлило, плескало через края, жир оседал на лицах, на кожаных куртках.

Дождался и Даг похвального слова. Токи говорить не стал, хорошо сказал хевдинг Волкан. Расставив ноги, чтобы не свалиться в костер, вождь Топоров приумножил бранные подвиги Дага. С его слов получалось, что Северянин один уложил едва ли не сотню отборных гигантов и голыми руками свернул шеи ярлам из Мера. Об убийстве жреца Волкан благоразумно промолчал. Затем он обратился к Пальнатоки и выразил общее желание экипажа погибшего Юхо — чтобы Северянин принял корабль под командование и стал их херсиром.

Северянина принудили подняться с места и выступить в ответ. Повязка вокруг груди мешала ему говорить громко, каждый резкий вдох приносил боль, но Даг все же сказал им то, что они желали услышать. Его подняли на возвышение, юный херсир увидел десятки пар блестящих глаз. Эти мощные люди, многие старше и втрое опытнее Дага, жаждали видеть его на море своим форингом. Рассказы о страшном превращении в пещере, о парне — оборотне, спасшем целый хирд от лютой смерти, вовсю ползли по Йомсу и за его пределами. А нынче Северянин стал еще сильнее, и многие шептались, что он умеет забирать силу убитых.

— Я клянусь, что не изменю Йомсу, — громко произнес Даг. — Клянусь, что вместе с вами выпью в Хедебю римского вина из погреба самого Синезубого!

Его обещания потонули в хохоте и одобрительных криках. Десятки истекающих пеной кружек потянулись к нему. Лишь один человек под шатром не радовался и не кричал, хотя вместе с остальными изображал веселье. Мудрый ярл Сигвальди, правая рука Пальнатоки, как и положено «правой руке», сидел рядом, на возвышении, и подкладывал командиру лучшие куски конины. До сегодняшнего вечера Сигвальди не слишком задумывался о том, кто заменит Пальнатоки в случае его смерти. А ведь именно об этом нашептывал ему старый Говоритель закона, и было это еще пятнадцать лет назад…

Прежний Говоритель был хитер как лис и изворотлив как гадюка. Он говорил неприятные вещи, но они были правдой, а от правды непросто спрятаться. У Токи один сын умер, другой ушел в викинг, а третьего, бастарда, мы пустим в плавание на щите… Если ты вступишься за меня на Совете дружин… Но кто поручится, что Токи не захочет передать власть новому ребенку или родичу? Говоритель хватал Сигвальди за рукав, и тот не мог вырваться из цепких когтей.

— Сегодня вы молоды и боги хранят вас, а завтра? Если Токи падет в бою, кто, как не ты, должен занять его место? Это не потому, что ты мне нравишься, Сигвальди, нет. Я лишь хочу напомнить, что становится с державами, где конунгов перестали выбирать на тинге! Там вечно льется кровь, и вечно сыновья дерутся за власть, как псы за вчерашнюю кость. Если в Йомсе власть пойдет от отца к сыну — погибнет ваше свободное братство!

От Говорителя Сигвальди тогда вырвался, но правды старика вырвать из сердца не сумел. И на Совете первый поднял руку за то, что волчонка надо выпустить в море. А уже за ним, верным другом Токи, подняли руки и прочие…

Сегодня Сигвальди смеялся и пел, пил и ел, и не стирал пятен от конской крови. Но при этом думал, как поступить. Невероятно быстро возносился найденыш! А сын он ярлу или кто, это неважно, да и не доказать…

Пир продолжался. Уже выводили нестройными голосами застольные драпы, мерялись силой, спали вповалку. Хохотали по углам шальные девки, пронюхавшие о дорогих подарках императора. Кстати, за императора пить не стали. Поскольку сегодня он друг, а завтра — неизвестно. Горячую конину рвали ножами и руками. Принесли идолов Одина, Бальдра, щедро наградили их, просили о милости в грядущей сече.

Раздумья ярла Сигвальди прервал караульный.

— Епископ? — изумился ярл. — Отчего же он не войдет? Дом нашего предводителя Токи всегда открыт для добрых гостей.

— Он не войдет, — хихикнул трезвый викинг, с завистью наблюдая за пьянкой товарищей. — Он говорит, что запах вареной конины не позволяет ему войти в эти двери. Но он принес подарок для Дага Северянина. Подарок от кейсара Оттона.

— Вот как? — Сигвальди быстро глянул в сторону Дата. Новоиспеченный херсир обнимался с русом Нежданом и орал песни. — Скажи епископу, я сам к нему выйду. Не надо тревожить Пальнатоки по такому мелкому делу.

Пресвитер Поппо пришел не один. Теперь его всюду сопровождала охрана — четверо солдат — и молодой монашек, который таскал мешок с письменными принадлежностями. Сигвальди представился полным титулом, но наличие отца — конунга не произвело на пресвитера впечатления. Зато пресвитер произвел неожиданно сильное впечатление на Сигвальди. Взгляд его жег, прямая спина выдавала человека волевого и цельного. Царапины на лице, повязки на руках и голове говорили за то, что священник побывал в самом пекле.

После обмена любезностями Поппо подтвердил свой жесткий отказ приблизиться к кровавому капищу. Конечно, он слышал о славном ярле Сигвальде, по слухам, самом образованном человеке в Йомсе. Безусловно, епископ верит на слово, что Северянин сейчас не в том состоянии, чтобы принимать подарки. Святой отец очень рад, что его юный друг уцелел в жарком бою и увенчан славой. Само собой, епископ готов передать чудесный перстень через мудрого наставника Сигвальди.

Некоторое время они прогуливались в темноте, являя собой странную парочку.

— Скажите, в случае победы император намерен сделать вас епископом Хедебю? — простовато улыбнулся ярл.

Поппо смиренно опустил ресницы.

— Бременский архиепископ уже получил от папы благословение на богоугодное дело. Также, с соизволения господа, будут назначены епископы в Рибе и Орхус.

Сигвальди едва заметно поморщился.

— Мы с вами оба не сомневаемся, что Синезубому осталось недолго править.

— Это возможно, — согласился епископ.

— Но ваш король… то есть император показал себя достойным своего отца. Наверняка он предложит Харальду выгодные условия поражения?

— Мы уповаем на то, чтобы пролилось как можно меньше крови.

— Рано или поздно произойдет обычная вещь, — Сигвальди перекатывал на ладони массивный перстень, который ему предстояло с великой почестью передать мальчишке — оборотню, — рано или поздно будут назначены послы и пойдут разговоры о мире. Разве не разумно для такого мудрого человека, как Оттон, назначить в посольство именно вас, обладающего даром убеждать, а не кого — то из своих тупых баронов?

— Пожалуй, это разумно, — скромно подтвердил Поппо.

— Я вижу, святой отец, что вы сильно расположены к нашему юному братцу Дагу.

— Он спас меня от мученической гибели, — просто сказал епископ.

— У вас есть возможность вернуть ему долг.

— Полагаю, мой долг не вернуть никогда.

— Это не так, — широко улыбнулся ярл. — Вам должно быть неизвестно о странных обстоятельствах, при которых родился сын нашего предводителя. И о трех предсказаниях, которые сделали тулы.

— Что — то я слышал… но позвольте мне не верить в подобные сказки.

— Однако вам следует послушать. Ведь вы уверены, что всех нас создал ваш бог, так? Значит, ваш бог создал и законоговорителя Торгейра, и жрецов. Отчего бы им врать?

И Сигвальди рассказал.

— А третье предсказание? — печально осведомился епископ. — Помимо смерти его матери и войны с Данией?

— Третье — самое плохое. Даг предаст отца и погубит Йомс.

— Пальнатоки не сказал об этом сыну?

— Найдутся те, кто расскажет, — мрачно пообещал Сигвальди. — Вы можете не верить, но найдутся многие, кто верит.

— А чего хотите вы? — проницательно глянул клирик. — Вряд ли вы увлечены судьбой парня.

— Я хочу процветания Йомсу. Я не хочу, чтобы против Токи затевали тяжбу верные ему люди.

— Честный ответ. — Отец Поппо подергал себя за губу. — И что мы можем сделать вместе?

— Так вот, когда придет время мира, мы можем с вами вместе позаботиться о сыне Токи, — настойчиво ласково продолжал Сигвальди, — раз мы оба любим его. А вы ему сполна отплатите за ваше спасение.

— Что же я должен сделать? — подобрался епископ.

— То, что сделал бы любящий отец для своего сына. Увезите его.

Глава тридцать девятая,

в которой Белый бог кроит новые карты, а отец предает сына

Под грохот барабанов армии Оттона вторично перешли в наступление. Второй попытке предшествовала глубокая разведка. Строители подняли несколько высоких башен, вдоль всех изломов Даневирке, чтобы оттуда, с продуваемых ветрами качающихся площадок, наблюдать за врагом. Башни находились за пределами полета обычной стрелы, но стрелометы Синезубого периодически пришпиливали шпионов к хлипким сосновым доскам. В обход вала император послал десятки лазутчиков. В основном — из тех же данов, беглых преступников, скрывавшихся от правосудия на чужбине. Иных поймали и пытали, но некоторые вернулись обратно с ценными сведениями. Главная новость сводилась к тому, что Харальду больше не собрать подмогу. Харальд тоже засылал шпионов, и выловить всех в громадном лагере никто не мог. Они легко просачивались через кордоны, подсаживались к кострам, заводили беседы. Кого ловили — пытали жестоко и с удовольствием, выспрашивая про планы врага. Однако рядовым не положено знать мысли вершителей. Поэтому, после недели раздумий и совещаний, так и не вычислив хитрости друг друга, вожди почти одновременно подняли полки.

Северянин все эти дождливые дни вкалывал, как последний раб. Неожиданно для себя он из веселого малого превратился в беспощадного, принципиального командира. Токи строил людей трижды в день, проверял оружие, броню, гонял по полю, устраивал поединки. Даг со своим хирдом повторял все в удвоенном размере. Он заставлял предъявлять обувь на предмет годности к дальним переходам. Придирчиво оценивал заточку мечей, балансировку секир и юстировку луков. Особенно доставалось раненым, кто позволял себе гнить живьем, — их Северянин чуть ли не насильно отправлял в палатку к лекарям. Крепкие мужчины, многие в два раза старше и выше своего хирдмана на голову, ворчали, но не смели ослушаться. Дисциплина братства оставалась на уровне, недоступном любым другим воинским коллективам. Токи, Сигвальди и другие хевдинги неусыпно следили за каждым грубым словом или нарушением режима. Ночью Северянин вскакивал, проверял своих дозорных, своих дежурных у костров и по кухне. Однажды он обезоружил, приказал связать и доставил на Совет дружин двоих уснувших часовых. Обидно, что один из них прослужил в Йомсе тринадцать лет, но закон — есть закон: выпивох освободили от присяги и с позором выгнали. Может, это и настроило некоторых против нового херсира, может, кто — то и поминал с сожалением Юхо, но большинство верило Когтю безоговорочно. Северянином Дага называли все реже, зато кличка Коготь пришлась впору. Вот только носить ее оставалось недолго…

Большие барабаны зарокотали задолго до рассвета. Собрав в кулак главные силы, цезарь применил новую тактику. Все армии, в которых он не был уверен, остались на передовых рубежах, у гребня Даневирке, с приказом держаться насмерть. Вооружившись длинными копьями сцепившись в рядах, германская пехота начала неторопливый марш. Вал был разрушен во многих местах еще со времени первой битвы, никто его не восстанавливал, поэтому первая сотня шагов далась легко. Синезубый немедленно двинул навстречу свои лучшие флотские экипажи, норвежцы наметились баронам в правый фланг. Многих прикончили издалека, невзирая на толстую броню, но замедлить продвижение колонн не смогли.

Синезубый смотрел с городской башни, кусал губы и спрашивал ближних советчиков, куда подевалась вражеская конница. С другой стороны вала советники императора тоже с недоумением вглядывались в рассветный туман, не понимая, куда отошли главные силы датчан.

Тем временем, Оттон отослал половину своей армии в сторону городка Сле, туда же ночью подогнали все суда, какие способны были оставаться на плаву. Отобрали даже лодки у рыбаков. Рать переправилась через фиорд в Йотланд, закрепилась на берегу и зашла данам в тыл.

Харальд не выдержал ожидания первый, махнул вестовым. Окрестные леса мигом раскрасились огнями, заревели горны, и многотысячное ополчение ринулось на юг. Скальды Йомса впоследствии согласились, что вторая затяжная битва выглядела точно отражение первой. Теперь уже датчане пошли на приступ собственных укреплении, а захватчики сгрудились на валу, не пуская их дальше.

Синезубый не скоро осознал свою ошибку, а когда осознал — исправить уже ничего не мог. Солнце не прошло и десятой части по небосводу, как его войска увлеченно втянулись в бой почти по всей длине Даневирке. И не просто втянулись, а прорвали хилую оборону в десятке мест.

Их пропустили. Пропустили очень глубоко. Под натиском осмелевших крестьянских парней отступали даже йомсвикинги, следуя задуманному плану. Отступали, чтобы захлопнуть капкан. Конунг датчан не догадывался насколько глубоко обустроена оборона германцев. Оттон стянул к Даневирке все возможные силы и расположил их на пять миль в глубину, чтобы враг нигде не смог отсидеться или отдохнуть. Передовые отряды Харальда очутились в окружении. Сменяя друг друга, воины императора добивали их без пощады. На этой войне никто не брал пленных и не зарился на рабов. Скальды и военачальники позже называли разные цифры потерь, вплоть до самых нереальных, поскольку не могла датская земля родить в одночасье полмиллиона мужественных бойцов.

Наконец, лазутчики Синезубого донесли, что солидные силы германцев обманули их, обошли Даневирке морем и уже вовсю жгут усадьбы за Йотландом. Насколько велика вражеская рать, никто толком не мог сказать. Харальд кидал в бреши на стене все новые и новые силы, но их точно так же заманивали и перемалывали в муку. Тем временем тяжелая пехота саксов с потерями перебралась через броды и, тесня противника, с тылу вломилась в Хедебю. Грузовые корабли германцев успели сделать второй рейд через фиорд и перевезли достаточно конницы, прежде чем Синезубый сумел выставить поперек фиорда несколько драккаров. Этой конницы оказалось достаточно, чтобы посеять панику в рядах деревенского ополчения.

Пехотинцы Оттона, ворвавшись в город, долго держались, но наконец затрубили, умоляя о помощи. По их призыву с флангов Даневирке хлынула волна отдохнувшей конницы. Следом за ними пришли в движение йомсвикинги и славянские дружины.

Наступали бегом. Промчавшись около полумили, форсировав реку, викинги с ходу вылетели в тыл норвежского войска.

Началась дикая рубка, но Даг как — то сразу догадался, что ему подраться не получится. Живая стена со звоном врезалась в другую живую стену. Хакон развернул своих дренгов. «Кабанье рыло» йомсвикингов пробило три первых ряда, оставив на мечах противника лучших бойцов. Уже стали видны уставшие германцы, которые отбивались из последних сил. Теперь они приободрились, заметив, что враг попал в клещи. Хакон скомандовал отход, ему вовсе не улыбалось похоронить тут дружину ради славы Синезубого. Отчаянно отбиваясь на две стороны, норвежцы стали отступать, но клещи сомкнулись плотно. Конунгу Харальду скоро донесли о прорыве на левом фланге. Здесь он совершил вторую ошибку — кинулся на выручку своему вассалу Хакону. Для этого пришлось гудеть во все трубы и разворачивать несколько тысяч человек, которые уже сцепились с удальцами Мешко и Болеслава.

Ни одна из воюющих сторон не догадалась сохранять в засаде резерв, в бою участвовали все сразу, но Оттон оказался в лучшем положении. Он просто физически не мог перебросить на датскую территорию все свои силы — мешали болота, река и семимильный ров, доверху залитый недавним дождем. Потому, когда свежие славянские рати полезли в узкие щели, по наспех сколоченным мосткам, поплыли через реку на плотах, Харальду издалека показалось, что он один против растревоженной муравьиной кучи. Славяне не ударили дружно, а, точно муравьи, тонкой струйкой потекли в обход сражавшихся йомсвикингов и только там, за старым городским валом, начали накапливать ударный кулак.

Посыльный доложил конунгу данов, что в тылу не две дюжины лазутчиков, а несколько сотен пехоты и столько же всадников на железных конях. И что они почти разогнали ополченцев, прибывших на подмогу с севера. Некоторые дружины, высланные могучими бондами, далее не успев развернуться в боевой порядок, так и бежали в леса.

Синезубый не выдержал, сам кинулся в сечу. У него оставалось еще достаточно верных людей. Лазутчики доносили, что островные ярлы за Даневирке вовсю теснят франков, фризов и прочую трусливую нечисть. И Харальд сделал третью ошибку — повернулся к Даневирке спиной. С личной дружиной в двести клинков он ринулся спасать союзника Хакона. А вслед ему железной рекой потекла из — за горящих жилищ Йотланда тяжелая рыцарская кавалерия Оттона.

Синезубый обернулся и замер в седле. Весь его военный опыт говорил о том, что драться положено лицом к лицу, желательно на ровном месте, предварительно обмерив и отметив вешками поле боя. Никогда великому конунгу не приходилось одновременно гасить несколько пылающих костров. Он не мог поверить, что проклятые саксы под покровом темноты перевезли столько коней через охраняемый фиорд. Но это оказалось правдой — сторожевые костры не загорелись. А те, кому было поручено следить за водой с готовыми горящими факелами, — они были вырезаны, как свиньи.

Скрежет металла, истошные крики и ругань доносились со всех сторон. Тыловые обозы горели, атакованные коварным набегом унгаров. В заливе Шлея возникла запруда из сотен трупов, они цеплялись друг за друга, за тех, кого латы утащили на дно.

Кейсар Оттон пожертвовал тысячей пехотинцев, но добился своего. Датчан гнали по всему фронту. Едва ярлы Харальда протрубили отступление, как в ставке Оттона заревели трубы общего «Вперед». Многотысячная лава союзников, сытых и отоспавшихся, с ревом покатилась следом за измотанным авангардом.

Синезубый обернулся вторично и понял, что его дружины практически уничтожены. Никто не вернулся из — за Даневирке. Оставалось много ленников и просто наемников, включая свеев, терфинов, гаутов и прочий сброд, но Харальд подозревал, что положиться на них нельзя. Так и вышло. В критический момент эта темная масса превратилась в щенков, поджавших хвост. Бросая щиты, пешие и конные, они устремились в глубь страны по Воловьему тракту и просто через поля, не разбирая дорог.

Северянин так и не вытащил из ножен меч. Он удивился, когда вокруг стремительно потемнело. День промчался незаметно, а они все шли и шли, ориентируясь на гордый штандарт Пальнатоки, реющий где — то впереди. Они шли, иногда бежали рысью, видели множество трупов, а потом вместо трупов встретили толпу безоружных. Пленников уже вязали. Кто — то из местных ярлов прекратил сопротивление и сдавался на милость врага. Когда эта новость прокатилась по рядам йомсвикингов, многие испытали острое разочарование. Они отшагали целый день, изредка вступая в стычки или перебрасываясь стрелами. А теперь их словно обокрали! Даг тоже чувствовал себя глупо. Разве может быть что — то приятнее и радостнее для настоящего викинга, чем вкус и запах битвы? Но убивать тех, кто стал чужой добычей, тоже неправильно.

В этот момент сквозь горящую деревушку прискакал гонец от князя Болеслава. Гонец прошептал в ухо ярлу тайное слово, и Токи подчинился приказу.

— Эй, слушайте все! Мы победили. Впереди никого нет. Они разбежались или сдались. Мы возвращаемся к Хедебю, там Оттон собирает всех. Синезубый бежал на корабле, с ним малая дружина. Слава Тору, он пока не ждет нас в Небесной Усадьбе! — Чтобы подбодрить людей, Токи поцеловал свой меч и потряс им в воздухе.

— Слава Тору! — загремели повеселевшие викинги.

«Кабанье рыло» распалось, вернулся обычный походный строй. Северянин тщательно пересчитал своих людей, проверил, есть ли раненые. Когда огибали горящую усадьбу, с Дагом поравнялся сам хевдинг Волкан, за которым неотступно рысил Неждан со знаменем.

— Херсир, ты не рад? — засмеялся вождь Топоров.

— Выходит, что я нарушу клятву, — смущенно пробурчал Даг. — Я поклялся своим людям, что мы первые ворвемся в Хедебю и выпьем вина из погребов конунга. А теперь вон… там все горит. Там все сделали за нас…

Русы переглянулись.

— Ты сделал сегодня больше, чем шесть дней назад, — серьезно сказал Волкан. — Тогда ты многих отправил к отцам, но полегло много наших. Сегодня все твои люди целы. Подумай об этом.

— Подумай, кто скорее обретет славу? — хитро добавил Неждан. — Тот херсир, кто сохранит дружину, или тот, кто гордо вернется из боя один? Плюнь на вино Синезубого. Помни, сколько серебра обещал каждому Оттон. И клянусь молотом Тора, сегодня ему придется заплатить!

Эти слова хевдинга викинги встретили очередным радостным криком.

Даг не ошибся. Хедебю вовсю горел. От князя Мешко прискакал другой гонец, тоже сказал тайное слово. Снова свернули, уже в полной темноте вышли к воде. Пришел приказ разбить временный лагерь. Разожгли костры, кое — как подтянулись полевые кухни. Даг выделил своих людей в караулы, сам же, на правах форинга, пошел на Совет Дружин. Но ничего нового не услышал. Хевдинги понятия не имели, будет приказ продолжить преследование врага или повернуть назад. Многие рьяно высказывались за дальнейший поход, описывая друг другу богатые датские поместья, в которых на всех хватит добра и женщин. Другие сели играть в кости, нахохлились под мелким дождем. Северянин проверил охрану знамени, лично обошел караулы, потом сытно поужинал и завалился спать. Вокруг, на сколько хватало глаз, дымились костры. Необозримая армия Оттона даже во тьме ползла вперед, изгибалась, захватывая все больше места. На горизонте полыхало зарево — горел город. Многие пожары помельче выдавали усадьбы сбежавших бондов. Преданный Адильс принес медвежью шкуру, снятую с пленного, и заботливо укрыл командира. Даг заснул с мыслью, что на его долю еще хватит сражений…

А утром его разбудил отец.

— Даг, проснись! Надо плыть на Марсей.

— Куда плывем? — Он стряхивал остатки сна, а руки в темпе привычно цепляли оружие, сапоги, нашаривали кольцо плечевой фибулы.

— На остров Марсей. Конунг Харальд спрятался там с остатками рати. Он выслал послов для перемирия.

— А мы тут причем?

— Я не причем, — Токи явно потешался, — а вот тебя берут в послы.

— Ме — еня? — выпучил глаза Даг. — Отец, клянусь, если ты смеешься надо мной…

— Никто не смеется. Брось эту одежду, я тебе принес кое — что получше, — с этими словами ярл кинул сыну сверток с платьем.

Северянин замер. Плащ, подбитый куницей, кафтан с серебряным шитьем, мягкие воловьи сапожки с пряжками… и парадный короткий меч, украшенный рубинами. Первым делом Даг попробовал меч. Как он и предполагал, игрушку легко было сломать, засунув между камней.

— В присутствии императора никто не носит оружия, — успокоил отец. — И никто на тебя не будет там нападать. Помойся. Сейчас придет человек, пострижет тебя и побреет по моде германского двора.

— Но, отец! — Даг до ужаса испугался потерять свои космы.

— Не спорь со мной, — нахмурился Токи. — Одевайся и слушай. Это важно. Оттону срочно нужны люди, чтобы составить сборное посольство к Харальду. Они будут говорить о мире, хотя всем ясно, что Синезубый проиграл. Однако Оттон оказался умнее, чем я думал. Он верно решил, что лучше получить мир с датчанами, чем долгую войну в Норвегии. Оттону известно, что ярл Хакон предан Синезубому и будет выполнять его волю, как ленник. Но Оттону известно и то, как легко такие союзы распадаются. Поэтому он сделает все, чтобы приручить Харальда навсегда. Наверняка потребует, чтобы все ярлы Дании сожгли наших богов и поклонились Христу…

Ярл привел сына к себе в палатку. Пришел брадобрей, усадил Дага в центре и принялся кромсать его шевелюру.

— Я отвлекся от главного, — одернул себя Токи. — Император собирает посольство на Марсей. Там должны быть знатные мужи, представляющие главных союзников. Знатные, но не слишком, понимаешь меня? Чтобы Харальд не задрал нос. Он торчит на острове, как загнанная крыса, и трясется от страха. Его ополчение разбежалось, лучшие полки перебиты. А Хакон выжидает где — то в шхерах со своим флотом. Синезубый должен понять, что с ним говорят, как с сильным противником, что никто не посягает на его корону. Но при этом к нему не приедет никто из князей.

— Ага, я понял, — скорчил кислую мину Даг. — Вы хотите послать меня, потому что меня никто не знает. Но я не умею красиво говорить.

— Ты — мой форинг, капитан драккара из Йомса. Этого достаточно, чтобы люди дрожали от страха. Очень скоро тебя узнают многие, — ободрил Пальнатоки. — А говорить тебе не придется. Там будут старики с письмом от императора. Кстати, с тобой поедет твой приятель Поппо.

— Так он здесь? — неожиданно обрадовался Даг. — Я хотел отблагодарить его за кольцо.

— Кольцо тебе подарил не он, — засмеялся Токи. — Сдается мне, ты хотел выспросить у священника про свою девчонку?

Северянин почувствовал, что краснеет, и отвернулся.

— Отец, а как же я потом найду вас?

— Пока Харальд не согласится на мир, мы никуда не уйдем. Ты назначишь кого — то командовать вместо себя. А твоя марка серебра, обещанная императором, побудет пока у меня. Ты ведь веришь, что я никому не отдам твою долю?

Они коротко обнялись на прощание. Даг намеревался выдавить из себя пару теплых слов. Ему показалось, что отец не совсем искренен, или его что — то тревожит. Но… Пальнатоки уже отвернулся. Возможно, он тоже хотел, чтобы сын не видел его лицо?

Что — то мешало Дагу разделить уверенность отца. Но он и представить себе не мог, насколько круто завтра изменится его жизнь.

Часть шестая

МАРСЕЙ

Глава сороковая,

в которой все лгут друг другу, а Даг Северянин попадает в роскошную ловушку

Из Лимафиорда вышли на трех больших кораблях. Следом поспевал драккар Синезубого, перевозивший его послов. Даг чувствовал себя не слишком уютно среди расфранченных герцогов, князей и одетых в черное суровых монахов. Нехорошее чувство закрадывалось в сердце. Отец уверял, что в посольство войдут самые неприметные, не слишком знатные люди, но на деле все выходило иначе. Единственный человек, которому Даг искренне обрадовался, — епископ Поппо. Несмотря на косые взгляды других священников, Поппо уселся рядом с Дагом и всю дорогу развлекал его разговорами.

Северянин уже и не помнил, когда он выходил в море бездеятельным пассажиром. Всю работу делала чужая команда, под шатром баловались вином чужие ему, надменные аристократы, а впереди его ждало чужое, ему ненужное и непонятное дело. Казалось, совсем недавно под командой Харальда Датского он побывал на съезде монархов, и совсем недавно конунг данов принес оммаж старому Оттону. Как же быстро все переменилось! Даг никогда не заглядывал далеко вперед. Он жил настоящим, тем более что настоящее само неслось навстречу, только успевай уворачиваться.

— Да, друг мой, я старею, а ты взрослеешь. У тебя уже борода растет, — будто услышав его мысли, ласково произнес Поппо. — Хорошо, что у нас есть время поговорить.

— Ничего хорошего, — окрысился Даг. — Я вовсе не собирался плыть с вами.

— Воля господня неисповедима. Никто не вправе оценить божественную мудрость. Вчера мы с тобой были почти что недруги, а нынче вместе заняты тем, чтобы восстановить мир между несчастными народами, истекающими кровью.

Даг высморкался. Иногда он не успевал следить за вычурной вязкой речью своего немолодого товарища.

— Мне это не нравится, — просто рубанул он, высматривая пристань среди неприветливых берегов приближавшегося острова.

— Что тебе не нравится? Ты бы хотел, чтобы длилась война и гибли люди?

— Что такого ужасного в смерти? — выпятил губу Северянин. — Мы уже сто раз говорили об этом. Ты ждешь после смерти свой рай, но у вас, христиан, все неправильно.

— Отчего же неправильно? — в сотый раз подхватил тему папский капеллан.

— Оттого, что не может быть блаженство даровано тем, кто при жизни в Мидгарде был трусом. Это же ясно.

— Не трусом, а смиренным, добросердечным, любящим всякую тварь…

— Хватит, хватит! — зажал уши Северянин. — Что толку в твоей любви? Слава и богатство даются лишь храбрым и сильным.

— Ты говоришь о земной славе и земных дарах, а я взываю к вечному…

— Святой отец, ты сам с крестом вел солдат, разве нет? — очнулся Даг. — И ваши солдаты малевали кресты на шлемах и кожаных латах, я сам видел. Значит, ваш бог такой же свирепый и жадный до крови!

— Что я могу поделать, если десницей императора управляет воля Господа, и освящено его оружие самим папой? Это означает, что Господь устал взывать к добродетели и смирению и сам вложил мечи…

Дагу очень хотелось спросить, не слышал ли отец Поппо что — нибудь о дочери маркграфа, но тот внезапно сам изменил тему разговора. Словно отчаялся перевоспитать упрямого идолопоклонника.

— До меня дошли нехорошие слухи, друг мой. К счастью, среди приближенных Оттона не так много людей, способных верно сосчитать до дюжины. Среди них полно, как ты выразился, «храбрых и сильных». А еще больше — недалеких, жадных и откровенно подлых. Знаешь, почему ты здесь?

— Отец мне сказал, что Сигвальди…

— Да, да, все верно. Я заметил, как ярл Сигвальди заботится о тебе, — не скрывая усмешки, протянул священник.

— На что ты намекаешь? — посуровел Даг. Намекаю? Я вовсе не намекаю, я всегда говорю правду, — поднял глаза епископ. — Но тебе я это делать Не советую, как не советую и лгать. В иных случаях лучшее промолчать и послушать. До меня дошли нехорошие слухи. Кто — то из ваших… я имею в виду, кто — то из Йомса имел беседу с близкими родственниками одного маркграфа случайно погибшего в Хедебю…

Епископ сделал ударение на слове «случайно».

— И что же делать? — У Дага пересохло во рту. Очередных племянников маркграфа он точно не боялся. Просто еще не вполне понимал, откуда приближается опасность, поскольку впервые столкнулся с такой пакостью, как придворная интрига.

— Я не знаю, чем закончилась эта беседа, — понизил голос пресвитер, — но думаю вот что. Либо кто — то хочет, чтобы Оттон думал, будто йомсвикинги скрывают убийцу его подданных и зачинщика войны…

— Мой отец говорит, что война бы все равно началась!

— Скорее всего, ты прав. Однако помолчи и послушай, уже готовят сходни. Итак. Либо кто — то хочет рассорить императора с таким ненадежным союзником, как Йомс. А это означает — рассорить со славянским князем, на чьей земле выстроен город. Либо кто — то сводит с тобой счеты и хочет, чтобы тебя выдали императору как преступника, напавшего на мирных послов.

— Как это «выдали»? — возмутился Даг. — Ваш император мне не херсир. Я ему не присягал.

— Так было раньше. Скоро эта война закончится. Даны и свеи присягнут Оттону, а Мешко и Болеслав это уже сделали. И кем тогда станешь ты?

— Я буду форингом, у меня есть корабль и команда.

— Как ты думаешь, если армия Оттона сокрушила Даневирке, сможет она сокрушить Йомс?

Даг не нашелся, что ответить. Очень хотелось сказать, что Йомс никто не победит, что по всем землям трепещут от одного имени йомсвикингов. Но Даг решил промолчать и послушать дальше. Иногда отец Поппо давал неплохие советы.

— Причаливаем, — донеслось сверху, — правый борт, табань!

У причала выстроились ярлы Харальда Датского. В знак мира и смирения — безоружные. На такое чудо стоило посмотреть. Северянин и смотрел, не отрывая глаз. Когда еще увидишь знатного датского мужа без меча? Разве что в бане…

— Мне неприятно повторять глупые наветы язычников, — клирик схватил Дага за запястье сухими жаркими пальцами. — Однако известно ли тебе, что предсказал мерзкий жрец в связи с твоим рождением?

— Насчет войны? Отец мне рассказал, — поморщился Северянин. — Ну и что?

— Нет, не насчет этой войны, — грустно вздохнул Поппо. — Насчет того, что ты и отцу принесешь погибель.

— Это тебе сказал Сигвальди? — сообразил Даг.

— Не имеет значения. Важно другое. Нашлись невежественные завистливые люди, которые очерняют тебя. И снова потребуют твоей смерти.

— И что мне теперь делать? — повторил Даг вопрос, пока матросы накручивали на дубовый кнехт мокрые канаты.

— Я могу лишь дать совет, как твой искренний старший друг. Принять крещение, держаться подле меня, не возвращаться в Йомс.

— Это… этого не будет никогда, — возмущенно закрутил головой Северянин.

— Хорошо, я скажу прямо, — отчаялся священник. — Я не сомневаюсь в твоей отваге и силе. Но тебя убьют в спину те, кого ты называешь братьями.

— Но… у меня нет врагов в Йомсе, — не слишком уверенно возразил Даг.

— Почему ты не веришь, что я пытаюсь спасти тебя? Есть люди, которые не допустят, чтобы Токи возвысил тебя. Они пойдут на все, чтобы сын ярла погиб. Они обставят это как случайную смерть.

— Сигвальди?

— Не он один.

Внезапно Даг поверил. Ему не потребовалось больше доказательств. Вокруг него словно сгустилась тьма.

Их беседу прервали. Переговорщиков провели на берег, в богато устроенную усадьбу. Здесь все носило следы спешного бегства. Скорее всего, хозяин усадьбы предпочел не поддерживать Харальда или, увидев флотилию, испугался, что наступают германцы. Перед тем, как зайти в дом, Северянин привычно оглянулся, оценивая пути отступления. Эту полезную привычку вдолбил ему еще берсерк Ивар, когда они вместе бежали от воинов Серой Шкуры.

Неприветливые серые утесы, суровый ельник и десятки драккаров Харальда, с полосатыми свернутыми парусами, покачиваются в бухте. Выходит, не так уж мало людей увел за собой сбежавший конунг! Пожалуй, он мог еще напасть на Оттона с моря, и неизвестно, как сложилось бы… В первой зале жарко горел очаг. Даг слушал разговоры придворных.

— …бежали по Воловьей дороге…

— Я сказал его величеству, что нельзя прекращать преследование…

— …ни один не сдался. Пришлось всех топить в море.

— Уничтожить ядовитое гнездо и насильно перевезти купцов в Гамбург!

«Это они про Хедебю», — догадался Северянин. У него уже не оставалось сомнений, что отец его вольно или невольно обманул. Когда появился конунг Харальд Гормссон, бледный и осунувшийся, никто и не подумал спросить мнения Дага. Его словно не замечали, или считали охранником епископа. Даг не мог знать, что в обход него, но с одобрения отца, ярл Сигвальди делегировал посольские полномочия молодому князю вендов. Да и не собирался Токи торговаться с Харальдом о мире, его больше беспокоило обещанное вознаграждение для дружины.

Северянин слушал бормотание толмачей, напыщенные речи мюнхенских баронов, затем снова стрекотание толмача, угрюмые ответы Синезубого. Харальд то соглашался принять мир, то отказывался от своих слов. Он твердил, что осенью все кони и повозки германцев застрянут в болотах и не смогут продвинуться на север. А раз они не смогут посуху покорить страну, то по воде и подавно не смогут. А это значит, что надо заключить мир в старых границах. Мрачные ярлы, не бросившие своего господина, нашептывали ему в уши.

Посланник Оттона встал и хорошо заговорил на датском. Он скучно перечислил убытки, понесенные германской общиной Хедебю. Затем так же скучно перечислил убытки, которые теряет казна из — за наличия Даневирке, наличия единственной приличной дороги и ворот и сухопутного волока между двумя морями. Даг едва не уснул, когда посланник приступил к перечню преступлений датчан против христианской церкви и мирных торговых караванов. После встал представитель герцога Нормандии, тот тоже свободно владел языком Северного пути. Оказалось, у франкского королевского дома свои претензии к Харальду, потому что датчане памятным утром истребили многих знатных людей и торговцев, не разбирая, кто перед ними.

После таких слов Северянин захотел стать меньше ростом, но, к счастью, никто на него не обращал внимания. А послы все перечисляли унижения и разбои, которым подвергались их страны от набегов датчан и поругания церкви. Кажется, особенно их возмущало, что совсем недавно Синезубый приносил клятву на верность Оттону старшему. Они видели в этом особую подлость и коварство, якобы невозможные среди христиан. Они перечисляли замученных священников. Слушая послов, Даг вспомнил, как недавно Волкан перечислял замученных языческих жрецов.

Синезубый повторял, что охотно уплатил бы виру, но родичи маркграфа не желают брать даже золотом за нечаянное убийство. Синезубый говорил, что во все времена убийство можно было искупить щедрой вирой. Он напомнил, что Даневирке построил еще легендарный Готфрид, и произошло это лет двести назад, и что он честно исполнял свои повинности. Как вассал римской империи.

Отец Поппо тоже выступал, кротко и мягко убеждал своего «друга Харальда», чтобы тот убедил бондов принять крещение и избавил тем самым землю датскую от страданий. Близкие князья Оттона говорили так, будто они уже держат Синезубого в яме. Северянин сразу понял, что Харальду такое обращение не понравится, ведь он сохранил большую дружину и много кораблей и вовсе не был обложен в логове, как зимний медведь. Он вполне мог сбежать с Марсея и собрать новое войско. Харальд Датский, по — видимому, рассуждал примерно так же, поскольку повторил мысли Дага вслух. Он сказал, что не будет добра, если чужеземцы пойдут по Дании и станут разрушать капища. Тогда восстанут многие, даже те, кто с ним во вражде, и что дело это надо решать иначе. Так незаметно Синезубый перешел от собственного проигрыша к вопросам религии. Послы с ним согласились и спросили, что же следует делать, если не обойтись без затяжной войны зимой. Харальд осторожно заметил, что зимой в Дании и тем более — в Норвегии воевать невозможно, дороги и реки покроются снегом, а к следующему лету он снова соберет ополчение, еще больше, чем нынешнее. К тому же ему должны много денег в Англии.

Тогда выступил другой епископ Эмденский, приплывший вместе с Поппо. Он говорил с конунгом данов очень уважительно, вспоминая, как много доброго Харальд сделал для христиан. Епископ сказал, что, конечно же, не стоит возмущать людей невежественных и темных, ибо к вере истинной они должны прийти с любовью и в подражание своему королю. Речи эти понравились всем, но камнем висел вопрос о значительных выплатах, на которые уповали алчные союзники. Даг внезапно вспомнил, что ему рассказывали в Хедебю. Якобы конунг данов уже крестился, но ловко скрывал это от тех, кто держался прежней веры. Мало того, Харальд, в отличие от своего свирепого отца Горма, охотно клал дары и на алтари церквей, и на жертвенные столы капищ. Но Харальд ни в какую не хотел отдавать лучшие земли для будущих монастырей и прочих церковных вотчин…

Северянину казалось, что он тонул. В обрывках старых договоров и клятв, в цифрах и неизвестных именах, в брачных союзах и забытых оскорблениях.

Потом всех кормили, сытно, но по — походному, жареным кабаном и кашей. Кашу послы поковыряли, но есть не стали, за исключением славян. Всех обнесли роскошным итальянским вином. После обеда в ходе переговоров наметился перелом. Очевидно, у епископа имелись дополнительные предложения, скрытые от других послов, потому что те заволновались и зашебуршались, точно сердитые мыши. Со слов Поппо, император позволял Харальду остаться конунгом в Данмарке, если тот приведет к крещению не только своих приближенных и всю дружину, но и норвежцев. Тогда император соглашался взять малую мзду за потери войска и убийства мирных торговцев в Хедебю…

При этих словах Северянину захотелось исчезнуть, но он никак не выдал своей кратковременной паники. Тем более что сидевшие подле очага не обращали на него ни малейшего внимания. Харальд Датский нервно покусал ус и заявил, что согласен сдаться, но только лично кейсару Оттону. Кроме того, у него есть особое условие, и выскажет он его только при Оттоне. Послы выдохнули с облегчением.

Немедленно был снаряжены два корабля, один с воронами Синезубого на флаге, другой — с гербом Оттона, чтобы вместе плыть за императором, и чтобы ни одна воюющая сторона случайно не потопила посланца.

Северянин совсем не обрадовался, когда понял, что придется заночевать на Марсее. Отец Поппо был крайне занят, он вместе с другими учеными мужами что — то писал на коричневой толстой бумаге. Даг пытался поговорить с вендами, те вежливо объяснили, что теперь придется жить тут и ночевать, пока не приплывет сам германский кейсар. А Оттон не может сразу явиться, не надлежит господину целого мира кидаться на мировую с раздавленным врагом. Кроме того, гигантские армии требовали провианта и массы припасов. Самым гиблым известием, добившим Дага, было то, что союзники не остановили наступления. Пока мир не был подписан, пока не пожаты руки, германцы медленно и методично продолжали выжигать округ за округом. Они продвигались в глубь Дании неторопливо, спешить им было некуда. Война продолжалась без Северянина!

Ловушка захлопнулась. Даг снова спал на чистых нежных простынях, не среди груды немытых тел, а в отдельной комнате. Ему прислуживал раб, приносил еду и питье, другой раб парил его в бане, женщины ночью стирали его одежду. Даг наверное бы отважился украсть ладью или пустился бы вплавь, но на шестой день рев труб известил о прибытии Оттона Красного, повелителя христианского мира. Повелитель выглядел измотанным и пожелтевшим, но проявил большую милость и терпение ко всем, кто ждал его на острове. В глазах Дага зарябило от обилия германских сановников, от их оружия и первоклассных лат.

Лишь наутро, после омовения и сытного завтрака, император согласился принять Харальда. Северянин провел полдня, играя в кости с датчанами. Что происходило в высоких палатах, его не занимало. Он ждал одного — когда снарядят корабль на материк.

Найти отца и поговорить честно… пусть даже кто — то целит в спину.

Но дождался очередной флотилии с материка. Это были могучие датские бонды, державшие большие хозяйства в центральных областях страны, куда уже подкатывалось зарево пожаров. Неизвестно, от кого они получили вести о местонахождении конунга, однако вели себя ниже травы. Оружие и доспехи, по требованию охраны, сложили на кораблях и молча ждали, когда их примут.

Их приняли.

Распахнулись широкие двери усадьбы, всех послов пригласили в зал. Северянин подпрыгивал в заднем ряду, пытаясь разглядеть знаменитый походный трон Оттона, отделанный золотом и изумрудами. Шепот смолк, когда Харальд Датский произнес свои условия сдачи. В присутствии императора он заявил, что прилюдно крестится сам и заставит креститься всех своих ярлов с дружинами, если ему явят чудо.

— Чудо? — растерянно переспросил глуховатый нормандец.

— Чудо? — эхом повторили бородатые бонды.

— Докажите моим людям, что ваш Белый бог сильнее наших асов, — ядовито ухмыльнулся Харальд.

— Есть лишь один бог, — подал голос отец Поппо, — Отец, Сын и Дух святой. А все ваши асы — не что иное, как преисподняя с демонами.

Молодой император нахмурился. Белая мантия струилась с его плеч, подметала грязный пол.

— Ты, мой друг, — передразнивая отца Поппо, проблеял изрядно подвыпивший конунг. — Ты мне докажешь? Или нет? Если пройдешь испытание, клянусь… я немедля прикажу всем сложить оружие.

— Ордалия… ордалия огнем, — зашелестели напряженные голоса.

— Я готов, — спокойно ответил епископ. — Какому же испытанию ты меня хочешь подвергнуть?

— Не соглашайся! — хотел крикнуть Даг, но слова застряли у него в горле. Он уже догадался, к чему ведет хитрый лис Синезубый.

— Как принято для тех, кто хочет подтвердить свою клятву. Мы не клянемся на Библии, — Харальд обнажил черные пеньки зубов. — Испытание железом, друг мой.

— Дай мне ночь, — попросил отважный клирик.

— Ваше императорское величество, отговорите его, — вполголоса зароптали придворные.

Оттон только качал головой. Даг издалека не слышал, что отвечал император, но похоже, он не собирался спасать своего же ставленника. В какой — то момент Дагу стало не до отца. И не до возвращения в Йомс. Настоящее снова катилось на него, точно мельничный жернов, неумолимое и тяжелое. Настоящее требовало его присутствия и помощи.

Но помочь своему пожилому безумному другу он не мог. В том, что бедняга сошел с ума, Даг не сомневался. Несколько раз ему приходилось наблюдать серьезные споры, когда стороны не могли доказать вину друг друга, и тогда договаривались проверить честность огнем. Заранее готовили льняные тряпки, пропитывали салом, чтобы перевязать ожог. Потому что ожогов на памяти Дага не избежал никто. Спорщики прикладывали голую руку к раскаленному лемеху либо другой подходящей железяке. Или хватали голой рукой камень, раскалившийся в печи. После чего, скрипя зубами и сдерживая стоны, бинтовали дымящиеся раны. И начиналось самое занятное: не только ландрман или иной законник, но и свидетели спора каждый день проверяли состояние раны. Даг вспомнил, как таким образом в Уплянде однажды оправдали явного вора. Только потому, что его ожог затянулся на третий день, ничего не гноилось и не мокло. Зато тому, кто обвинял вора, пришлось повторить ордалию, как назвали обряд священники.

Но знал Северянин и другое. Если на местных тингах в Свеаланде вполне могли добиваться правды, прыгая зимой в реку или облизывая раскаленный плуг, то при дворе конунга или в Йомсе такими глупостями не занимались. Там, где царил настоящий закон, записанный и одобренный бондами, на мнения богов не полагались.

Однако, поразмыслив, Даг не нашел в предложении конунга ничего подлого и коварного. Поппо и другие ревнители новой веры так прожужжали всем уши и с такой яростью вели за собой солдат, что должны были держать ответ.

— С восходом солнца преподобный Поппо пройдет ордалию! — громко объявил стольник императора. — Никому не дозволено покидать остров до того, как будет заключено перемирие!

Северянин мог лишь скрипеть зубами. Он еще не догадывался, какое испытание уготовано лично ему.

Глава сорок первая,

в которой вера творит чудеса, а позор оплачивается излишне щедро

Дело происходило во дворе усадьбы, иначе все зрители просто не помещались. Еще ночью слуги разожгли костер под коптильней, кинули на камни приличный кусок оплавленного железа. Даже в холодном виде таскать эту ноздреватую глыбу было не просто. С хмурого неба не упало ни единой капли дождя, но Северянину казалось, что вот — вот разразится гроза. В воздухе скопилась тяжесть, даже шумные посольские слуги притихли. Многие недоумевали как мог Оттон пойти на поводу у злокозненных датчан, но вслух не роптали.

Харальд послал слугу с орешиной. Криво ухмыляясь, назначил меру в девять шагов. Мужчины столпились, забыв о титулах и званиях. С одной стороны узкой дорожки нервно веселились датские ярлы, с другой — исподлобья глядели представители союзников. Во двор набились все свободные от караулов германцы, личная охрана императора, и совсем уж в отдалении тянули шеи слуги и рабы.

Отец Поппо молился один в каморке, поставив перед собой распятие. Упав на колени, он слегка раскачивался, читая псалмы, шевелил губами и все глубже погружался в одному ему видимую стихию. Несколько раз епископа шепотом позвали, потом позвали громче, отважились даже потрогать за плечо. Позже молодой монах, округлив глаза, рассказывал, как ударило его в пальцы. Плечо священника стало каменным, точно неживым, а взгляд его томился где — то далеко.

Рыцари и бонды ждали молча, никто не проявлял нетерпения. Кто — то закашлялся, его толкнули в бок. Кусок крицы раскалился в огне, мягкие сполохи плясали на лицах треллей. У Дага слегка покалывала метка на голове. Что — то значительное происходило, даже чайки прекратили орать и виться кругами над усадьбой.

И вот он вышел. Босоногий, седой, в волочащейся по земле тунике. Поппо медленно прошел к огню, не замечая никого вокруг. Губы его продолжали по памяти читать Писание. Голые по локоть руки сложились в вечном жесте покорности. Затем епископ легким движением сунул ладонь в огонь и поднял руку над головой.

Над рядами замерших людей пронесся вздох. Почти все эти мужчины добились своего положения силой и жестокостью, они сотни раз обагряли свои мечи чужой кровью и не знали сомнений. Многие сами штопали себе раны и умели смеяться в бою, получив красивый удар. Но нынешним утром происходило нечто, неподвластное их пониманию. Даже истые ревнители католической веры замерли, пораскрывав рты.

Поппо повернулся и пошел к орешине, вытянув вверх узловатую руку с дымящимся куском железа. Его белые губы шевелились, глаза широко смотрели в небо. Один раз он едва заметно покачнулся, и Даг едва не откусил себе язык. Северянину казалось, что эти девять шагов никогда не закончатся, что невидимое солнце и само время замерло, и все они тут будут торчать вечно.

Громкое «Ааахх!» прокатилось над усадьбой, когда епископ кинул под ноги Харальду багровую от жара крицу. При этом ни малейшей гордости или самолюбования не отразилось на его бледном лице. Лишь горели глаза в обрамлении синяков после бессонной ночи.

— Вот вам чудо! — промормотал кто — то.

— Великое чудо, явление милости Господней! — подхватили германцы.

— Падите ниц, проклятое племя, — прошептал один из соратников Поппо, тыча трясущейся рукой в помертвевших датчан.

Некоторые из саксов упали на колени. Знатные датчане набычились, словно остекленели. Холопы поразевали рты. Северянин неожиданно ощутил, как качается где — то в высоте невидимая стрелка весов. Качается едва уловимо, достаточно легкого вздоха, чтобы повернуть весь ход жизни в другую сторону. Очевидно, отец Поппо ощутил это еще раньше. Он словно очнулся от сна, сгорбился, потемнел и прошелся обратно, демонстрируя всем невредимую ладонь. Восхищенные возгласы и бормотание слились в общий крик. Кто — то плевал на остывавшее железо. Кто — то тянул пальцы, не доверяя своим глазам.

Епископ словно ждал чего — то. И дождался. Толпа расступилась, слуга принес ведерко с жидким воском, Епископ скинул с плеч тунику, остался в одних коротких нижних штанах с подвязками. Даг про себя отметил, как сильно похудел Поппо со дня их первой встречи. Поппо не мог похвастаться мышцами и боевыми шрамами, но Северянину вдруг показалось, что белая немощная плоть клирика покрыта сияющим невидимым доспехом.

Раб, наверняка обученный заранее, окунул серую ткань в расплавленный воск и, почтительно склонившись, накинул на плечи Поппо.

Герцоги и князья вскрикнули хором, отшатнулись, замахали руками, когда раб поджег полу туники. Харальд Гормссон, конунг данов, застыл с отвисшей челюстью. Приказания отдавал не он, он вообще не додумался бы до такого изощренного испытания.

Туника горела вовсю. Сворачивалась в струпья, сползала с тела епископа, корчилась на сырой земле. Черные лохмотья искрили, взлетали в воздух. Поппо воздел руки к небу, поднял лицо и вслух читал на латыни. Когда от его одежды осталась пыль и лужа воска, слуги облили его теплой водой.

— Воистину чудо! — прохрипел стоявший впереди Дага пухлый священник и оборотил назад заплаканное лицо.

Северянина точно обожгло. Это был отец Бруно собственной персоной, духовник Карлен! Каким образом он выжил в разгромленном посольстве, или его вывезли раньше, вместе с девушкой, выяснять было некогда. Потому что Бруно тоже узнал его, затрясся и побелел. Слезы его высохли, толстяк тыкал в Дага пальцами и что — то визжал. Даг ничего не понимал из потока бранных слов. Он отступал назад, хватаясь за декоративный меч у пояса и сам же отдергивая руку. Обнажить оружие в подобном месте означало верную смерть.

До меча он успел только дотронуться. Со всех сторон заблестели клинки. Тяжелая рука легла сзади на плечо.

К счастью, большинство собравшихся смотрели в другую сторону. Кажется, епископа Поппо завернули в чистую одежду, усадили в кресло. Кажется, многие попадали на колени. Но Даг всего этого не видел. Он не видел, как Харальд Датский обратился к своим ярлам и первый согласился войти в купель. Он не видел, как дружинники с датских кораблей становились в очередь, скидывали одежду, чтобы угодить своему конунгу. Он не видел, как свирепых ярлов подводили к епископу по одному для благословения, и как многие пытались целовать ему руку…

Обо всем Северянин узнал гораздо позже. А пока его плотно окружили шестеро рослых солдат, отжали в сторону и затолкали в соседнее помещение. Толстяк Бруно буквально повис на плече у стройного человека в красивой красной мантии.

Этого красавца Даг тоже вспомнил. Кажется, он видел его мельком в Кведлинбурге возле старого императора. И кажется, этот украшенный перстнями надменный человек немало значил в империи.

— Вот он, вот он. — Отец Бруно плевал слюной и, заходясь от бешенства, перечислял преступления Северянина. — Ваша светлость, это опасный убийца, он умертвил… он изнасиловал… поджег… лучшие люди пали от его руки… наверняка пробрался сюда, желая совершить покушение… Господь поставил меня на пути зверя!..

— Тихо, — прогудел квадратный. — Эй, найдите мне Живо графа Адальберта и барона Клоца. И заприте дверь.

Солдаты крепко держали Дага за руки. Так крепко, что он не мог шевельнуться. Человек в красной мантии шагнул сторону, отхлебнул из кубка. Под роскошной накидкой Даг заметил не менее роскошные латы. Кованый панцирь с фамильным гербом мог позволить себе лишь очень богатый человек. Тонкие черты лица казались вырезанными из мрамора. Голубые глаза сверлили пленника, губы кривились.

— Кто ты такой, говори быстро. Иначе велю разложить костер.

Северянин назвал себя с достоинством, которое позволяло положение. К этому моменту у него отняли меч, обшарили всего, нашли нож и камень для пращи. Все, что отняли, вывалили на низкий стол. Коготь они не тронули, зато заметили перстень. Даг мысленно поблагодарил всех богов за этот случайный подарок Оттона. Император на радостях от победы раздал немало драгоценностей, но эта вещица его светлости была явно знакома.

— Откуда у тебя это?

— Мне подарил его император за взятие Даневирке, — задрал подбородок Даг. — А ты кто такой?

Вместо ответа он получил пару тычков в печень.

— Повежливей, вонючка, на «вы»! — прошипели ему в ухо. — Ты говоришь с его светлостью, графом Герхардом, сенешалем его императорского величества.

— Украл он, украл! — Отец Бруно подпрыгивал, как балаганный плясун. — Этот змей хотел втереться в доверие к его преподобию…

— Итак, за взятие Даневирке? — задумчиво повторил граф.

Скрипнула дверь. Появились двое. Адальберт кого — то Дагу смутно напомнил. Барон же был похож на квадратную мохнатую обезьяну.

— Святой отец, еще раз, коротко и понятно, — щелкнул пальцами Герхард.

У Бруно не получилось коротко, но к концу его пламенной речи Северянин почувствовал, как на горле сжимается незримая петля.

— Граф Адальберт тяжело воспринял потерю брата, — произнес сенешаль.

Теперь Даг понял, кого напомнил ему длинный прилизанный Адальберт. Совсем некстати он оказался братом растерзанного маркграфа шлезвигского, отца Карлен. Впрочем, граф вовсе не рвал на себе волосы от горя. Он разглядывал Дага, точно вредную букашку. Барон Клоц почесывал волосатый рот.