Я вколол в прокушенное плечо еще один тюбик. Из трубы над головой уже не капало, а поливало, под ногами натекла невидимая лужа. Мне показалось, что далеко внизу, в шахте, кто-то трогает лестницу.

– Я думаю, Хобот не вполне прав. Эти новые прыгающие рептилии – продукт нукле-синтезатора. Но запустили синтезатор не горожане, а кто-то другой. На планете есть кто-то поумнее этих фиолетовых уродов, вот что я думаю… Только у нас прибор занимает площадку размером со стадион, поэтому нам не верится. Посмотри сам результаты, убедишься – цепочки налицо. Аденин – тимин – цитозин – гуанин… Эти ящерки отпочковались от головного сборщика генома и поддерживали себя сами, за счет внешней среды. Возможно, за счет поглощения белковых структур, но пока непонятно…

– Что непонятного? – взорвался Гвоздь. – Они выжирают людям мозги!

Тишину разрезал далекий крик, скорее – истошный вопль. И сразу вслед за ним – гулкие взрывы мин со стационарного палинтона. Такое ни с чем не спутаешь. Очевидно, легат отдал приказ на массированный штурм города. Нам оставалось только ждать в тамбуре, запершись изнутри. Без подкрепления кучка раненых обречена…

– Это нецелесообразно, – влез вдруг Мокрик. – Вы заметили – они пожирают только головы и верхнюю часть туловища. Там, где грудная клетка, защищенная ребрами и позвоночником, и толстые кости черепа. Если бы они питались человечиной, имело бы смысл начинать с мясистых частей…

– Эй, замолкни и следи за своим лифтом, – перебил я. – Командир, взглянем на дело с другой стороны. А что если это многоступенчатый глюк? Что если нам внушают не только ящеров-убийц, но и данные анализа?

– И снаружи ребят никто сейчас не доедает? – ехидно спросил Свиная Нога, указав на толстый титановый щит, который мы с таким трудом задвинули. – Бауэр, тогда выйди наружу, если это глюки!

Я хотел ему ответить, но плюнул. Бесполезно, этого кретина не переспоришь. Он видит только то, что позволяют его свинячьи глазки, и слышит только то, что вбивают ему в уши. Он слабый аномал, почти никакой.

– Но, господин декурион… – снова влез в беседу этот умник, коротышка Мокрик. Меня он демонстративно игнорировал. – Мы ведь начали высадку после того, как прервалась связь. Даже если на поверхности планеты возникают множественные глюки, на орбите их нет. Я тоже читал о теории многоступенчатых глюков, но пока она не подтвердилась. Зато убитых поселенцев видно со спутника. Это не может быть глюком, это реалия.

Хобот и Гвоздь молчали, и я промолчал. Потому что слизняк Мокрик, по сути, был прав. Трупы ученых были обнаружены со спутника утром, после того как планета вышла из тени. А уже вечером стая плоских мимикрирующих рептилий загнала нас в грузовой тамбур опреснителя. В который раз на этой чертовой Бете мы попали в переделку…

– А почему человека надо есть, начиная с задницы? – съязвил из темноты Гвоздь. – Ты что, пробовал?

– Я не пробовал, – захлюпал носом Мокрик. – Но так удобнее, это же очевидно.

– Удобнее? И что… что из этого следует?

В наушниках кто-то противно захихикал, затем раздался такой звук, словно скреблись когтями о стекло. Горячий дождь стал еще сильнее, в грузовой шахте с треском взорвалась еще одна лампа. Лазарет моего скафандра устало докладывал, что организм срочно нуждается в переливании сыворотки, в свежей «ампуле силы», и так далее… У меня мелькнула мысль, что, если нас до рассвета не выведут из этого железного ящика, парни начнут потихоньку сходить с ума. Я попытался представить себе, как персонал научного центра работал тут месяцами, в окружении шевелящихся конусов и кишок-улиц. В окружении фиолетовых придурков, которые молчат и лыбятся, сидя в своих гнилых домишках…

– Из этого следует, что мясо людей не входит в рацион питания этих существ, – гнусавил свои теории Мокрик. – Они ведут себя, как пантоподы, вы слышали о таких? Это глубоководные ракообразные, они протыкают панцири моллюсков острыми хоботками, а затем высасывают мягкие ткани. Ракообразные, но не птицы…

Снаружи в люк тамбура что-то с размаху врезалось. Потом снова и снова, так что металл загудел. Мы не стали обсуждать, кто это мог быть. У плоской ящерицы, вооруженной ядовитым жестким хоботом, сил бы на такое не хватило.

– То есть Лишая и Лиса сожрали не из чувства голода? – Декурион явно пытался нас отвлечь от размышлений, кто же там бродит наружи, по периметру опреснительной станции. – Ты это хотел сказать?

– Их убили, как будто… словно хотели всех нас напугать. Это было показательное убийство.

Так, сказал я себе. Один свихнулся.

– Какие конкретные идеи, младший стрелок?

Идеи у него имелись. О, в этом я уже не сомневался!

– А что если город и птицы – явления одного порядка? И бабушки, и… остальное. Где-то спрятан нукле-синтезатор, гораздо более совершенный, чем наши. И сборщика генома, и город могла построить совершенно иная цивилизация. Вероятно, внешнего происхождения. Они запустили некий процесс и покинули Бету очень давно. Скажем… настолько давно, что иных материальных свидетельств пребывания не сохранилось. Города сохранились, потому что…

Снаружи в люк снова ударили. Мне показалось, что врезали киянкой мне по темечку.

– Потому что они постоянно омолаживаются и возрождаются, – закончил за Мокрика Хобот. – Это мы тысячу раз слышали в передачах из Бюро развития. Бауэр, что он нового сказал? Ничего нового. Всем и так ясно, что город строили не фиолетовые недоноски.

– Хобот, помолчи, – приказал декурион. – Мокрик, договаривай.

– Я действительно не открыл ничего нового, – смутился Мокрик. – Ученые ковыряются с городом уже пять месяцев, но никто не допускает, что внешне безобидные жители составляют с растущей паутиной симбиоз. Мы уверились, что они просто явились из леса и заселили пустующие башни и тыквы. Их прадеды укрылись тут от непогоды, и все такое. Но в городе вечный дождь. Здесь неудобно жить, постоянные перепады гравитационных полей, здесь нет питьевой воды, нет пахотной земли, даже глину для своих домиков туземцы таскают с реки…

– Тогда зачем симбиоз? – гораздо тише спросил Хобот.

– А что если городские туземцы несут оборонительную функцию? Что если они контролируют… мгм… скажем так, некую пороговую нагрузку на биоценоз, по достижении которой автоматически запускается защитный нукле-синтезатор?

– Защитный… от нас?

– Да, от нас.

– Ну, ты умни-ик… – иронически протянул Гвоздь. – И давно ты мудреные теории сочиняешь?

Кто-то нервно хихикнул. Я сорвал кольцо с осветительного патрона и бросил его вниз, в глубину шахты. Пока патрон летел, шипя, кувыркаясь и отталкиваясь от стен, я успел сделать два открытия, и они оба меня не порадовали. Грузовой лифт застрял посреди шахты, этажей на шесть ниже нас. Его перекосило в свободном падении. На крыше лифта валялись обрывки тросов. Еще там валялись два мертвеца с откушенными головами.

– Что там, Бауэр? Что у тебя?

– Ничего, – сказал я. – Все тихо, просто показалось…

«Итак, они внутри. Если за нами до ночи не пришлют спасательный диггер, они доберутся до наших мозгов…»

– Я ничего не сочинял, – спокойно отреагировал Мокрик. – Об этом постоянно полемизируют в сети.

– Ты хочешь сказать, что дикари притворялись паиньками, пока мы не начали слишком серьезно шуровать в недрах их шарика, а теперь они выпустили на нас биогибридов?

– А что если дикари никого не выпускали? – вопросом на вопрос ответил наш умник. – Что если программу синтеза запустил сам город, как только качество жизни горожан ухудшилось?

Я стал думать, откуда они скорее всего нападут. На их месте я бы не стал нападать снизу. На их месте я бы обошел нас по вентиляционным шахтам, чтобы броситься сверху. Чтобы нам пришлось стрелять вверх, из самой неудобной позиции…

– Полный бред! – рубанул Гвоздь. – Что у дикарей ухудшилось? У них с каждой неделей все только улучшается. Подарили им сети и катера, научили рыбачить. В школах детишек учим, посуды два полных модуля им забросили, вилок, тарелок всяких…

– А что если для города эти изменения и означают беду? – уперся Мокрик.

Но прежде чем ему ответили…

15

НОВЫЙ ЧЕЛОВЕК

Кто пострадал – тот не забудет. Цицерон


Наверное, мы попали туда, куда планировал Вербовщик. Очень быстро, я даже не успел блевануть. Хотя очень хотелось, гадом буду. Мне словно кто-то в поддых дал, и в ушах заболело. Я потом долго тыквой тряс, казалось, что воды полные уши набрал.

Джип очутился на обочине раздолбанного шоссе, мимо неслись КамАЗы, ревели трактора, как дикие, блин, быки или какие-нибудь мамонты. Вербовщик открыл дверь. Здесь было гораздо теплее, прямо – настоящая жарища, млин. Солнце пекло и висело высоко. Похоже, мы не только прыгнули в эту пересохшую Астраханскую область, но еще где-то проблудили часа два, было явно не шесть утра. Справа, за обочиной торчали жалкие кусты, а за ними – поле сгнивших подсолнухов. Несколько секунд я пялился на мокрые желтые подсолнухи, как какой-то недоразвитый даун, и сдерживал рвоту. Хорошо, что я утром не успел пожрать, лохматило меня конкретно. Но баба за рулем все время глядела мне в рот. Ясный хрен, я бы лучше сдох, чем при ней проблевался!

– Николай, как себя чувствуешь? Идти сможешь?

– Я в норме.

На другой стороне дороги виднелось что-то вроде автовокзала. Голимая пыльная степь, несколько серых домов с выбитыми окнами и козырек остановки. У остановки дымили автобусы, и еще – моргал светофор. Непонятно, на фига он тут был нужен, большегрузы проезжали, никто на него внимания не обращал. От его моргания глаза у бабы, что сидела за рулем джипа, вспыхивали желтым.

– Не вставай резко, – посоветовала «немка».

Но я не послушался и едва не ткнулся харей в пол. Вербовщик поймал меня, усадил обратно и дал понюхать какую-то гадость.

– Стало легче? – ухмыльнулась «немка». – Тогда подыши, и пойдем. Времени не очень много.

Они одновременно что-то переключили на своих брелочках и перекинулись парой фраз. Гадом буду, я не уловил ни одного знакомого слова!

– Как это у вас получается?

– Что именно? Ты имеешь в виду транспорт? – Вербовщик смотрел в глубину дипломата и быстро шуровал там одной рукой. – Николай, получилось у тебя, а не у нас. Мои поздравления. Теперь полежи тихонько и послушай. Как ты думаешь, сколько времени на самой лучшей ракете займет полет до солнца?

– Да хрен его знает… Долго, наверное.

– Долго, – кивнул Вербовщик. – А до ближайшей к Земле звезды?

– Эй, – сказал я. – Вы кто такие?

– Я сотрудник кадрового отдела академии, – моментом отбрехался белобрысый. – А это – командир учебного взвода.

Командир взвода послала мне свою очередную акулью улыбку.

– Не понял! – я честно признал, что торможу. – Ко… командир?!

– Если ты поступишь, я буду твоим командиром. Недолго, примерно четыре месяца, – сказала «немка».

– Вы мне мозги не парьте, – сказал я. – При чем тут солнце? При чем тут ракеты?

– При том, что когда-нибудь… – Вербовщик захлопнул дипломат. – Когда-нибудь люди на этой планете поймут, что нет смысла совершенствовать пакетную технику, поскольку полет к ближайшей звездной системе займет десятки лет. Очевидно, это озарение посетит ученых после того, как будет полностью изучена Солнечная система. И тогда ученые начнут искать альтернативные способы доставки. Не новые химические формулы ракетного топлива, а иную философию в преодолении сверхдальних пространств…

На ярком солнце я разглядел свою будущую командиршу как следует. В ней, дай боже, набралось бы килограмм сорок пять. Она еще меньше оказалась, чем я думал. А в прикиде мешковатом вообще терялась. Короче, подумал я, если это чудо назначают командиром…

– Ты слушаешь меня? – Вербовщик уткнул в меня бесцветные глазенки.

– Да понял я, не дурак! Эта тачка – она вроде той ракеты, в будущем, да? Только пока далеко забрасывать не может, да? От Питера до Астрахани дотягивает, и капец. И не все могут в ней кататься, да? Я вон тоже, чуть кони не бросил… Ну, это… Классная штука, короче.

Они переглянулись. Командирша что-то сказала, мужик ответил ей отрицательно.

– Мы рады, что ты легко адаптировался… – Вербовщик снова погнал заумную пургу насчет того, что есть авиация, есть железная дорога, и до сих пор есть конная тяга, и что все это, типа, сосуществует. И что техника, в которой мы сидим, слишком неудобная для использования на малых расстояниях, поскольку неизбежны наложения и флуктуации поля… Короче, развел бадягу, но я усек главное – этой штукой можно было пользоваться только сознательно. То есть они не могли меня упаковать в ковер и вывезти в свою, млин, долбаную академию. Хрен взлетели бы, короче. Эта баба за рулем, которая командирша, она, типа, задавала курс, а от пассажиров требовалось согласие и не обосраться на старте. Получалось так, что ежегодно с трудом набирали восемьдесят человек, способных пережить полет. В смысле, не полет, а перемещение. Ну, хрен его разберет, как сказать умно!

– А как вас называть? – спросил я командиршу. Башка все еще кружилась, но блевануть уже не тянуло. Я ожидал любое имя, но то, что услышал, загнало меня в кому. Еле сдержался, чтоб не заржать.

– Пока ты не в строю, воинские звания роли не играют. Зови меня Кузнечик.

– Без базара, – по инерции согласился я. – Только я не понял, а когда все начнут на таких тачках рассекать?

– Долго еще не начнут, – типа, загрустил Вербовщик. – Я же тебе объяснил, что самолет не отменяет конную тягу.

– А где такую сделали, у нас или за бугром?

– За бугром, – отрубил Вербовщик. – Еще вопросы есть? Идти уже можешь?

Идти я мог.

– Вперед, не отставай, – приказала командирша.

С глазами не поспоришь, круглые часы над автобусным вокзалом показывали без семи девять. На той стороне шоссе действительно дымили всякие древние автобусы, заляпанные грязью, а возле них толклись в очередях такие же обосранные чмыри, все, по виду, деревенские. Черных было полно, больше, чем русских. В канаве на корточках тоже сидели кружком носороги, возле разбортированного колеса. Как всегда, этим чмырям, чтоб раскачаться на ремонт колеса, надо было собраться в круг и два часа курить!

Вербовщик и его мелкая подруга встали от меня по сторонам, и мы вместе быстренько перебежали шоссе. У меня ноги слегка заплетались. Ясный пень, ни один удод не притормозил перед светофором, все неслись, точно на пожар. Но мы кое-как прорвались, и только на той стороне, за автостанцией, я увидел рынок. Рынок состоял из трех раздолбанных рядов с дырявыми навесами, и торговали там всяким говном. Поднимая пылищу, к рынку подкатывали допотопные «трешки» и «шестерки», до крыши забитые баклажанами и прочей фигней, наверняка ворованной. На площади перед рынком гнили овощи, чесались собаки и, так же присев в кружок, грызли семечки звери в тюбетейках. Не, это явно был не Питер…

– Это не Питер, – подтвердил Вербовщик. Командирша молча скалилась. Я хотел спросить, чему она рада, но затихарился. Еще я подумал, что мне на сегодня доказательств выше крыши, и так ясно, что Оберст сосватал в солидную контору. Я маленько стремался спросить прямо, куда меня берут, в легион или еще куда…

– Это лучше, чем легион, – не поворачивая репы, на ходу сказал Вербовщик. – Слушай внимательно. Мы сейчас обойдем рынок, там находится склад. Там, где я тебе укажу, ты будешь сидеть и наблюдать. Ни при каких обстоятельствах ты не будешь вмешиваться, понял?

– Понял, сидеть и наблюдать…

Наконец, мы уткнулись в кривой ангар, сшитый из кусков металла. Из автобусов вываливали бабки с кошелками. На лобовом стекле одного монстра я прочел название деревни – то ли «Снятки», то ли «Опятки». К складу отовсюду стекались всякие алкаши и дегенераты, но встречались и нормальные люди, но все какие-то задроченные и морщинистые. Звери покуривали, поплевывали, перетирали свои делишки, а перед ними на цырлах шестерили русские алкаши – таскали ящики, грузили на весы картошку. Уже заходя внутрь, я увидел, что в грузчиках не только пропойцы, были и пацаны моего возраста.

Внутри мы сразу поперли куда-то влево, за мясные ряды. Здесь воняло падалью, под ногами путались какие-то коробки, железяки и мокрые мешки. Торгаши растаскивали свой товар, лысый мужик в грязном переднике рубил на колоде корову. А может и свинью, фиг ее знает. Бабки в белых нарукавниках расставляли банки с медом, дальше гремели молочными канистрами, а еще дальше я не видел – в ангаре не хватало света. Половина ламп не горела.

– Мы присутствуем на маленькой показательной операции, – Вербовщик состроил улыбку. – Мы стараемся подбирать их сугубо индивидуально. Ситуация следующая. В ближайшем поселке по субботам проводятся дискотеки. В прошлую субботу на дискотеке произошла драка. Из-за девушки. Кто-то из таджиков попытался ее грубо пригласить на танец. Вступился русский парень, девятнадцати лет. В конфликт были вовлечены несколько русских ребят, несколько таджиков и один чеченец. Причем чеченец даже не дрался. Подрались, затем помирились. После дискотеки тот русский парень, который затеял драку, возвращался поздно домой, он ехал с товарищем на мотоцикле. Его догнали на машине в степи, остановили и изрезали ножами…

– Вот суки! – выдохнул я.

– Их было четверо, все чеченцы, и на танцах их не было. Взрослые мужчины, всем примерно по тридцать лет, недавно эмигрировали с семьями в Астраханскую область. Они по дешевке скупили у местных земли и занялись разведением овец. Так выглядит их деятельность на бумаге. В реальности эти люди занимаются не только овцами. Об убийстве известно местным органам милиции, известны виновные, но заявление никто не подавал и не подаст. Люди боятся. Мы решили, что тебе придется по душе, если Кузнечик восстановит справедливость.

– Мне? Да мне уж точно в кайф, тем более, если чеченцы! А что же его друг, ну, который на мотоцикле ехал?

– Его тоже ранили, но он сумел убежать. Кстати, ты не должен воспринимать дело так, будто мы ведем в этом районе сбор разведданных. Здесь быстро все становится известно, не требуется специального дознания.

– Так они что хотели, чеченцы-то? Он что, этот русский, их телку отбил?

– Нет, судя по слухам, он вступился за вполне свободную девушку. Но тому чеченцу, который присутствовал на дискотеке, это не понравилось, и он позвал своих старших друзей.

– У них всегда так, – сказал я. На душе у меня стало муторно, так всегда бывает, когда случается гадость и не можешь ее исправить. – Они всегда со спины нападают, это точно…

– А мы не будем нападать со спины, – сообщил Вербовщик. – А вот и они… Но прежде, чем мы начнем и закончим, я бы хотел кое-что уточнить. Кузнечик продемонстрирует тебе, какими навыками должен обладать сержант после четырех лет интенсивной подготовки. Однако мы не стали бы демонстрировать боевые возможности на случайных прохожих. Если у тебя имеются возражения…

– Ну уж нет! – заржал я. – Возражений не имею! Если вы их всех тут замочите, я буду только рад!

После всех предыдущих трюков, я не сомневался, что приятели Оберста могут грохнуть кого угодно. Если честно, мне просто в падлу было признаваться, что никакие доказательства больше не нужны, но…

Но Кузнечик меня обалденно удивила. То есть я вообще в осадок выпал, когда она подошла к тачке, из которой вылезали звери. За первой «шестерой» подкатила вторая, обе грязные, багажники на проволоке, стекла побиты. Когда они все повылезали, я моментом врубился, что честной торговлей тут и не пахло. Эти братки были еще похлеще того торговца оружием Лечи, в доме которого мы когда-то наводили порядок. Гадом буду, эти уроды замочили немало наших русских солдат, а теперь сбежали к нам же, в Россию. Кузнечик выглядела малявкой на их фоне. Из первой тачки вылезли трое, из второй – еще трое, но один сразу ушлепал куда-то.

Мы с Вербовщиком сидели за грудой ящиков. С трассы, раскачиваясь, зарулила на площадь фура, доверху набитая овощами. За фурой, скребя дном, подскочила белая от пыли иномарка. Из нее тоже вывалили абреки, но эти сразу рванули в сторону покосившейся избы с надписью: «Кафе».

– Что она им говорит? – я подпрыгивал на месте.

Командиршу обступили черные. То есть они вначале хотели пройти себе дальше, но она их чем-то здорово увлекла.

– Она напоминает им о прошлой субботе и предлагает самим написать заявления в правоохранительные органы, – голосом теледиктора прокомментировал Вербовщик.

Дальше получилось быстро, но совсем не так, как я ожидал. Гораздо страшнее, вот так вот. Я ожидал реального махача или даже стрельбы, но не такого…

Кузнечик качнулась назад, потом вперед, и только потом я засек, что в ее руках коротко блеснул металл. Она крутанулась, приседая, и у мужиков, кроме первых горизонтальных разрезов, которые она сделала им в животах, появились надрезы пониже коленок. Она исхитрилась сзади перерезать им сухожилия.

Грохнул выстрел. Чурбаны, что грызли семечки возле своего полуразобранного КамАЗа, вскочили и кинулись к нам. Им, видать, тоже не терпелось получить перо в брюхо. Они подпрыгивали и галдели, как грачи, но не решались подойти туда, где орудовала Кузнечик.

Я так и не врубился, кто же стрелял, но нашу «немку» не задело, это точно. Командирша могла бы их просто прикончить, но она позволила зверям подыхать очень долго. Никогда еще я, млин, не слыхал, чтобы взрослые мужики так голосили, это точно…

Кузнечик грохнула всех четверых, но ее ножей я так и не увидел. Ни тогда, млин, ни после я не рассмотрел, чем она орудует. А потом голыми руками грохнула еще троих, которые сунулись сдуру на помощь. Одному в прыжке выдавила глаза, второму просто ткнула куда-то пальцем, и он загнулся, а третьему… лучше не говорить, млин, я снова чуть не блеванул. Хотя с пацанами много раз махались, и удодов всяких московских лупили, и зверей, но чтоб вот так, баба, и калечила мужиков…

Чурбаны разбежались. Кто-то выронил ствол.

– Тебе их жалко? – наклонился ко мне Вербовщик.

– Нет, – сказал я, и это было правдой.

Тут выяснилось, что во второй тачке отсиживался водитель. Я его сразу не увидел, потому что солнце в стеклах отражалось. Он кинулся на Кузнечика с тесаком типа «рембо», но она ткнула баклана двумя пальцами в шею, а потом присела, и снизу вверх, двумя пальцами – по яйцам. Мужик выронил свой тесак и стал кататься по земле, харкая красным.

Короче, мы всей нашей шоблой столько делов ни разу не натворили, сколько эта мелкая баба за минуту.

А потом, пока Кузнечик возвращалась к нам и на ходу отчищала перчатки, на нее прыгнул еще один дебил. Этот махаться не собирался, здоровенный такой шкаф, небритый, в пиджаке и майке. У него был ствол, я сразу заметил, что у него ствол. Я подскочил и заорал, но мой крик мало что решил. Носорог бежал к ней от рынка и стрелял, бежал и стрелял. Я потом врубился – это был тот тип, который сразу выкатился из «шестерки» и ушел на рынок. А теперь он вернулся и увидел, что всех его друганов мочканули. Он выстрелил четыре раза, но ни разу не попал, а «немка» изгибалась в разные стороны, как резиновая, и бежала ему навстречу. При последнем выстреле Кузнечик оказалась к нему вплотную, задрала ему руку вверх, и пуля ушла в небо.

Вокруг заорали бабы, а этот черножопый смотрел вниз, изумленно так, смотрел, как Кузнечик свободной рукой, голыми пальцами, пробивает ему бок. Она пробила ему бочину одним коротким ударом, как это делают всякие там китаезы в кино, и пошла опять к нам. А зверь остался на земле. Он лежал ничком и вздрагивал. И остальные тоже не умерли сразу, они все дергались и ползали, нарезанные, как котлеты. Они ползали по кругу возле своей долбаной тачки, песок под ними стал черный, а еще за ними волочились кишки…

Я едва не вопил от восторга, так это было круто и страшно.

– Ты хочешь так научиться? – спросила Кузнечик. Она даже не запыхалась. – Их могло быть в три раза больше. Это отребье недостойно жизни, ты согласен?

Я мог только кивать. Пока мы возвращались к джипу, я боялся, что кто-нибудь шмальнет нам в спину. У самого, млин, шоссе за нами увязались двое чурок, у одного явно что-то было припрятано за пазухой, но Кузнечик обернулась и так посмотрела, что те быстренько отстали.

– Это не все, – в машине Вербовщик растянул плоские губы и стал похож на кашалота. – Необходимо подписать еще три документа. Видишь ли, мы выполняем все формальности, иначе нельзя.

– Иначе нельзя, – словно эхо, откликнулась командирша.

Я поглядел на нее и почувствовал, как мои яйца втянулись в живот. За руль тетка не держалась, руль ей был по фигу, хотя джип несся не меньше ста сорока, а со встречными тачками расходился в миллиметре. Мы поворачивали то влево, то вправо, уходя от удара, а руль ни капельки не вращался. Тетка была занята важным делом. Она острым ножичком счищала с перчаток налипшие кровавые сгустки и чьи-то черные волосы. Можно сказать, что счищала чей-то скальп…

Я подписал все их бумажки, приколотые к пластмассовым пластинкам. Я бы тогда все что угодно подписал.

– Очень хорошо, – сказала Кузнечик, скинула, наконец, перчатки в полиэтиленовый мешок и взялась за свой дипломат. – Теперь займемся твоей памятью.

– Моей памятью?! Это как? Мы так не договаривались!

На всякий случай я потрогал пачку хрустов в кармане брюк. Бабло лежало на месте. Я не сразу воткнулся, чего от меня хотят, и решил, что хотят подпоить или посадить на дурь, чтобы отнять бабки назад.

– Во-первых, три минуты назад ты подписал договор о передаче твоей памяти на временную консервацию, – гладкое личико «немки» слегка осветилось зеленым, когда она заглянула в свой «люк без дна». Стоило ей отпереть замки дипломата, как у меня моментом возникло ощущение бездонной пропасти…

– Во-вторых, консервация временная и добровольная, только на период прохождения службы. Когда легионер заканчивает последний контракт, он вправе затребовать память. И в-третьих, это общая обязательная практика. Я тоже не помню ничего, что произошло со мной до первого тренировочного лагеря. Не беспокойся, так намного легче служить.

– Черт с вами, – сказал я. – А это… это…

Вербовщик взял из рук Кузнечика тонкую круглую присоску и приложил мне к виску. Стало холодно, кожа онемела. Вторую присоску он приставил мне к шее, потом еще три – к затылку и другому виску. Ни проводов, ни выключателей, ничего. Кузнечик пялилась в свой чемодан.

– Это не больно. Перед тем как совершить дальний прыжок, мы вводим двойной шифр. Шесть цифр придумай сам и запиши, но не запоминай. Запомнишь потом, пусть эта бумажка будет у тебя в кармане… – Кузнечик вставила ключ в гнездо под рулевой колонкой. Несмотря на то что джип продолжал нестись, лавируя в потоке грузовиков, я сразу врубился, что настоящее путешествие еще впереди. – И еще, Николай. Тебе надо выбрать прозвище, боевой псевдоним. Есть что-нибудь на примете?

– Бауэр, – я ни минуты не колебался. – Мне нравится, когда ребята зовут меня Бауэр.

– Бауэр, – повторила Кузнечик. – Так и запишем.

Она повернула ключ, и я все забыл.

Часть вторая

ИДУЩИЕ НА СМЕРТЬ

16

ДЕСАНТ

Смелым помогает судьба. Публий


Дрожь двигателей, зной и запах крови.

Лично я не люблю, когда много крови.

Свиная Нога завел бот по крутой глиссаде, градусов в семь; мы плюхнулись первыми в клубах пыли. Прямо по центру площади, или как это у них там называется. На Бете ведь ничего нельзя утверждать наверняка, площадь это или, к примеру, болото. Все спутниковые привязки врут, а рельеф меняется по три раза в день, вместе с восходом каждой из Сестричек, и потому только, что так захотелось какой-нибудь чокнутой старухе…

Запросто. На Бете Морганы это запросто.

Планета, где сбываются мечты.

Кажется, мы развалили несколько хибар тормозным гасителем. Посыпались камни, желтая пылища закрыла небо. Пару секунд бот болтался на ионной подушке, пока щупы не доложили о надежности покрытия. Визуально – плотный грунт, но глазам доверять нельзя.

Тут и бортовому процессору порой верить нельзя…

– Декурион Селен, что у вас там с настройкой визора? Почему я вижу какие-то лачуги?

– Говорит Селен. Потому что мы сели прямо победи жилого массива, – не скрывая злорадства, рапортую я.

Пусть побесятся наверху, пусть пошуршат остатками мозгов! У манипулариев задача воевать на земле, а не рассчитывать траекторию заброса. Еще никто не подтвердил, что туземцы напали на обогатительный комбинат, а мы уже давим их тормозными дюзами. Я слышу, как центурион кричит по закрытой связи, что населенным пунктом внизу даже не пахло…

Но здесь нельзя верить обонянию. Мы верим только анализаторам среды.

Парни выплюнули загубники, и я, как положено по уставу, принял отчет декурии о готовности к высадке.

– Бортмеханик Цинк. Двигатель в норме, готов к маршу, – бодро рявкнул Свиная Нога.

– Старший стрелок Хлор. Орудие в режиме боевого сканирования, – деловито пролаял Гвоздь, прижавшись физиономией к окулярам. – Штатные зонды запущены, живой силы противника и электронных средств не обнаружено. Готов к стрельбе.

…Не обнаружено. Это ничего не значит. Особенно, учитывая, что никто не представляет, как выглядит противник. Я не верил, что мы воюем против тощих фиолетовых коротышек. Несколько штук удирали от нас по раскисшей грязи, мы могли накрыть их одним залпом, но команды открывать огонь пока не было.

Пушку я уже слышал. Успокаивающий, сладостный шорох стволов, раскручивающихся над орудийной башней. С хлопками отскочили наземные зонды, пискнули анализаторы скафандров, поползли вверх зеркальные забрала. Парни сидели в седлах, опустив ноги в стремена шагателей, готовые к броску. Это хорошо, обожаю этот момент, когда мышцы и сами мысли напряжены, когда внутри все бурлит от «ампул силы», когда на панели шлема зелеными огоньками светятся четверка и три нуля – полный боекомплект. Четыре тысячи залпов.

Мы их научим любить свободу!

Я ощутил два укуса в шею; значит, за бортом не все чисто, судовой лазарет молниеносно сделал прививки от лихорадки и столбняка. А может, от чего-то совсем другого, я не разбираюсь в местном дерьме. Здесь никогда не будет чисто, это уж точно…

Потому что это – Город Мясников. Столица Семнадцати островов. Столица хаоса.

Свиная Нога запустил двигатели и камеры обзора. Мы увидели себя сверху. Овальный жук цвета кофе посреди выжженного пятна, в окружении красных глиняных крыш. В стороне – швартовые цапфы и три вспомогательных парашюта, уже превращающихся в пену. Через квартал кривых домишек – еще один приземлившийся бот из нашей турмы. Горящие кустарники, дым по запекшейся земле, вывернутые фигуры гипсового фонтана.

Покинутый пыльный городок. Обычный городок, которого здесь не должно быть. Минуту назад под нами расстилалась сухая травянистая равнина без единого признака жилья.

– Стрелок Кадмий, палинтон в режиме «жажда», готов к стрельбе, – гнусаво пропел Деревянный.

Кадмий, Хлор, Цинк… Старички, серебряные погоны. В каждой декурии уставом положено откликаться на казенные имена химических элементов, но когда мы пойдем в бой, я смогу обратиться к своим клибанариям по-братски, по именам… Это имена истинных защитников демократии. Не тех козлов, что натирают мозоли на задницах в Сенате.

– Стрелок-минер Радий, к бою готов.

– Стрелок-инженер Фтор, оборудование в штатном режиме. К бою готов.

– Старший стрелок Магний, к бою готов…

– Младший стрелок Бор, к бою готов…

Голоса не дрожат, но я слышу их напряжение, так-то. Это Бауэр и Мокрик. Оба неплохо вписались в коллектив, но Бауэр меня чем-то тревожит. Этот парень четко выполняет команды, но когда он рапортует об исполнении и смотрит мне в глаза, мне становится немного не по себе. Он сильный аномал пожалуй, даже сильнее Рыбы и Гвоздя, но дело не только в этом. Похоже, ему нравится кровь…

Мне некогда о нем думать, ведь есть еще Мокрик, боевой отклик Бор. Вот кто требует постоянного присмотра! За теми, кто первый раз участвует в боевом десантировании, нужен глаз да глаз. Для Рыбы и Мамонта вылет уже не первый, но парни заметно мандражируют. Это хорошо, всегда хорошо, когда клибанарий не скрывает страха. Страх – это полезное качество.

Мокрик почти не боится, сожрал две «ампулы силы». Он слабее и медлительнее других, однако его умственный коэффициент бьет все рекорды… Но об этом никто не догадывается. Парадокс в том, что трусоватый увалень – единственный, кто может выдвинуться до центуриона или даже выше, если не потеряет к тому времени голову. Он единственный темпоральный аномал в декурии.

Не считая меня.

17

СЧАСТЛИВАЯ КРАЙЩИНА

Есть одна для всех врожденная ошибка – это убеждение, будто мы рождены для счастья. А. Шопенгауэр


Он родился в семье торговца овощами, в нежном подбрюшье крайщины, в городке, где песни рождались сами на рассвете, а в закатный воздух можно было закутываться, как в покрывало. Эту дымчато-вишневую долину сам создатель, казалось, избрал ложем для полуденного сна. Здесь пчелы неторопливо перепархивали с цветка на цветок, а солнечные зайчики бесились на чешуе сонных рыб, здесь даже колокольный звон растекался медленно, как жирная сметана, и терялся в лесистых склонах Славийских гор.

Счастливая крайщина.

– Никос, обедать! – протяжно звала его мать, и на ее окрик из подсолнухов высовывались еще пять или шесть вихрастых голов. Здесь многие называли своих мальчишек именем великого святого угодника, покровителя долины.

Его отец молился жирным свечам, собственноручно брил голову жене и спал с ней в длинной рубахе, похожей на смирительную. Две сестры Никоса и два младших брата вечно разевали рты, точно отощавшие галчата. Отец работал тяжело, безропотно, не зная отпусков и веселья. Мать их, всегда в черном, как на вечных похоронах, крутясь по дому, всегда находилась к двери боком, всегда косила взглядом на дорогу. Даже детей она любила боком, не успевая разорваться на всех, и любовь ее походила на разбавленный ветер сирокко, который разрубили вдобавок на пять частей. Мать пела хриплые песни на языке, который дети почти не понимали, поскольку вне семьи язык молитв был запрещен. Вне семьи следовало болтать на двух старинных языках Славии.

– Никос, если ты не будешь слушаться маму, у тебя начнет расти шерсть, – строго выговаривал отец. – Ты понемногу превратишься в Волкаря-страшилу и забудешь дорогу домой.

Отец по субботам одевался в чистое, расчесывал бороду и вместе с другими чистыми мужчинами отправлялся туда, где, по их мнению, их мог лучше слышать Всеблагий мученик. Дряхлые седые горы баюкали городок, над которым клубились ароматы сладкой опары, голубиного жаркого и лавандовой воды, по старинке используемой мастерами в смешных музыкальных цирюльнях. В распахнутых окнах цирюлен, в винограде, укутавшем уличные кафе, в мясных рядах, где восседали важные торговки в красных платках, – всюду летала музыка скрипок, летала двуязычная речь, летал детский смех и беззлобные сплетни.

Однако имелись в городке и печальные уголки. Пробегая по мосту через звенящую веселую речку, Никос и его приятели невольно замолкали и робко поглядывали вниз.

В городе почти не осталось стариков, помнивших события пятидесятилетней давности, но каждый ребенок знал, что, если прийти сюда на закате, когда вишневый дым окрашивает реку в розовый цвет, когда тени ив жадно тянутся к каждому живому путнику, словно надеясь высосать из него душу, в эти минуты можно разглядеть на дне двенадцать замученных девушек в окровавленной одежде…

– Память умирает, как и люди, – непонятно говорил отец Никоса. – Но пока они не дают нам спать, мы живы…

На дне веселой реки спал пограничный столб. Порой, встречаясь на мостике, перекинутом через речку, подгулявшие старички останавливались покурить и, степенно облокотясь о перила, вспоминали, как в незапамятные времена он стоял на этом самом месте. Много лет назад столб столкнули в ручей. Он так и покоился на дне, выглядывая позолоченным зрачком государственного герба. Кому он теперь был нужен, когда бывший президент Славии, сразу после страшной семилетней войны, объявил о слиянии всех крайщин в одно просторное государство, об отмене привилегий и отделении церквей от управления страной. Прошло почти полвека с тех пор, как уронили в ручей пограничный столб, как полиция разоружила последние отряды в синих и красных мундирах, как непримиримые парни в синих тюрбанах на мосту зарезали двенадцать девственниц из монастыря святого Николая…

– Какое счастье, что вам довелось родиться в мирное время, – скупо улыбалась мать.

Счастливая крайщина.

Теперь мальчишки с одинаковым пристрастием обрывали вишни в садах тех хозяев, кто повязывал красные платки, и тех, кто носил высокие синие тюрбаны. Босоногие девчонки, приплясывая в горячей пыли, одинаково ловко выпрашивали угощения у высокого крыльца храма Всеблагого мученика и у широких ажурных ворот храма Единого. По вечерам, когда сквозь россыпи звезд становились видны шлейфы взлетающих трирем с ближайшего космодрома в Ласковичах, семилетний Никос взбирался с братьями и соседскими ребятами на разогретую крышу, и там они спорили до хрипоты, кто первый полетит на разведку к Альфе Геркулеса, кого примут в кадетский корпус при военной академии, а кто не пройдет призывную комиссию. Потом из соседних дворов появлялись матери юных легионеров и разбирали их по домам, потому что рано утром всех ждала школа.

Маленький Никос вместе с братьями и сестрами мерз на коленках, вслед за матерью повторял слова молитвы, обращенной к темным образам, и чувствовал себя самым довольным. До семи лет Никос был уверен, что родная Славия – самое благополучное место на планете, нарочно избранное Всеблагим мучеником для лучших, самых послушных мальчиков и девочек.

Счастливая крайщина.

18

МОЙ ЛУЧШИЙ ЭКИПАЖ

Не все ли равно, хитростью или доблестью победил ты врага? Публий


– Турбинам – малый газ!

Свиная Нога разворачивает бот. Девять пар ног упираются в стремена, руки в перчатках лежат на рукоятках шагателей. На лица опустились бронещитки. Сенсоры, введенные между четвертым и пятым позвонками седока, обеспечивают отставание реакций машины не более чем три миллисекунды, однако руки напряжены так, что едва не лопаются сухожилия.

В каждом кресле моя спина привычно ищет сенсорный щуп. В креслах учебных аудиторий, на тренажерах всех степеней, в контурах боевых машин, всюду – штеккеры с трансдермальными сенсорами. Без активного сенсорного щупа моей спине даже как-то неуютно…

Я, не оборачиваясь, слышу дыхание и мысли каждого из бойцов. Мне приходится чувствовать каждую мозоль подчиненных, не говоря уж о запорах и утренней эрекции. В полумиле от нас с ревом опустился грузовой модуль. Не успев еще размазать своим весом огороды и глиняные хибары, он распахнул люк кормовой аппарели, оттуда поползли «Кентавры» и «Молоты». Едва освоившись на сырой почве, автоматы принялись за привычное дело – возведение базового лагеря с четырьмя петрариями кольцевой обороны и шахтой глубокой защиты.

– Первая декурия, я – центурион Медь. Приказываю выдвинуться квадрат ноль-три-шестнадцать, привязка к сетке триремы. Обеспечить контур обороны по линии реки, исполнение доложить!

– Я декурион Селен, команду принял, исполняю! – отвечаю я.

Река нам пока не видна, зато видна сверху, с корабля. Трирема висит на высоте восьмидесяти миль, над двумя слоями облаков, окруженная монерами поддержки. Но шустрые перехватчики ей не нужны, у туземцев нет орбитального флота. По крайней мере раньше не наблюдалось.

Я отдаю команду, бот со свистом приподнимается над глинобитными конструкциями и ползет вдоль изломов древней стены. На сетке координат, переданной с поста триремы, видны желтые огоньки и наш – моргающий. Мы идем первыми, прямо к излучине, за которой начинается город.

Если это нагромождение игл, пузырей и раздвоенных столбов можно считать городом. Невозможно толком навести резкость, красноватая громада постоянно смещается, уходит из фокуса, края оплывают. Город то приподнимается над землей, над ржавыми болотами, над лентой реки, то словно погружается, резко расширяясь в стороны…

Позади, заставляя вздрогнуть, грохается о землю еще одна модульная платформа. Это «Кашалот», в его блестящей бронированной спине спрятаны восемьдесят ячеек с гибридными эмбрионами. Из них очень скоро вырастут разборщики завалов, носильщики и подземные проходчики, они догонят нас после зачистки…

Пока непонятно, от кого зачищать. Высадки всегда идут по уставу, но за четыре месяца освоения Беты надежно не сработал ни один оборонительный комплекс. Здесь ничто не функционирует надежно. Зато в недрах здесь полно того, что наполняет наши карманы счастьем. Академики ломали головы, как удешевить доставку цезерия на Тесей с отдаленных рудных астероидов, и вдруг получили целую планету, напичканную драгоценным цезерием под завязку…

Почему-то особенно в районе жилых поселений.

– Я декурион Селен, квадрат ноль-три-шестнадцать достигнут. Разрешите высадку!

Река прямо перед нами. Она трясется, как потный женский живот. Над мутной водой висят облака гнуса. За рекой колышутся шпили города Мясников. Город похож на красного разлагающегося дикобраза. До сих пор, несмотря на то что в столице уже три месяца торчит наше посольство, обогатительный комбинат, казармы и научный центр академии, никто не может сказать, что же такое город Мясников – извращение неведомых архитекторов или природный каприз?

А сами туземцы молчат. Глупо хихикают и молчат.

Два часа назад, на последнем совещании, легат сказал замечательную фразу.

– Мы подарили им свободу и порядок, мы научили их уважению к частной собственности, – заявил легат Цецилий. – И теперь пришло время показать, что мы готовы умереть за их свободу, порядок и за нашу собственность. Наши великие ценности едины и понятны всем честным людям, в каждом из миров, над которыми реет звездный штандарт Сената. Мы сделали для аборигенов больше, чем родная мать, а они снова подняли бунт…

Ничего. Мы их научим любить свободу.

Между красных нелепых шпилей в визоры перископа я различил матовый тороид энергетической станции и светящийся звездный флажок над нашим посольством. Я подключил усилители зрения. Две из четырех вышек-громоотводов были сломаны, надвое расколота тарелка ретранслятора, а там, где на хребте комбината должны моргать зеленые огни посадочных полос, там…

Там что-то непонятное. Лучше пока не думать.

…Приятный сюрприз – река настоящая. Самая обычная, полузаросшая илистая речка, и ничего в ней нет примечательного… если не считать, что вода течет в гору, на подъем. Заглянув в карту, я убеждаюсь, что течение обозначено в обратном направлении. Не говоря уж о том, что за месяц русло съехало на тридцать ярдов к югу.

– Высадку разрешаю, – командует Медь.

За моей спиной сгущается прозрачный колпак, отсекая кабину от салона. Над салоном распадаются крылья крыши, мои клибанарии покидают бот в боевом порядке. Сначала разгибают ноги четыре шагателя левого борта, переносят седоков наружу, в пыльную гарь. Затем освобождаются ячейки правого борта, и крылья крыши смыкаются над пустым салоном. Мы остаемся вдвоем с бортмехаником.

Мой новый сборный экипаж. Лучший экипаж в центурии.

На металлическом полу что-то валяется. Я приглядываюсь. Дурацкая губная гармошка Мокрика. Парни уже снаружи, рассыпались строем.

Моя очередь покинуть борт. Я вылез из кресла второго пилота, перешел в десантный отсек и оседлал своего шагателя. На секунду спина онемела, так всегда происходит, когда подвижные иглы сенсоров находят штеккер. Еще секунда – и наступает неповторимый, упоительный момент единения, когда начинаешь ощущать всю махину, как продолжение собственного тела.

Шагатель издалека похож на длинноногую птицу с отрубленной головой. Десятифутовые, матово поблескивающие ноги с мышцами полутвердого типа, с подвижными когтистыми ступнями, а по бокам туловища сложены гибкие манипуляторы с полным шанцевым набором. Надутое яйцевидное туловище, со спрятанным в глубине цезериевым процессором. На седле в верхней части «яйца» и держится всадник, над всадником покачивается гибкая «птичья шея», где укреплены огнемет и две картечницы. Мою спину бережно облегает мягкая броня со встроенными сенсорами, кухней и климатической установкой. Спереди голову и грудь защищает полупрозрачный бронещит с прицельной сеткой и шестью всплывающими дисплеями управления.

Крыша распадается, и я выпрыгиваю наружу. Скафандр амортизирует приземление, в десяти футах подо мной треугольные пятки выпускают шипы, чтобы закрепиться на влажном косогоре. С сухим щелчком в картечницу подаются два первых снарядных картриджа.

Не техника, а мечта. Здесь действительно сбываются мечты.

Свиная Нога улыбается мне, оторвавшись от визора. Я подмигиваю в ответ. Все идет по плану…

Кроме запаха крови.

19

АНОМАЛ

А больше всего ненавидят того, кто способен летать. Ф. Ницше


Кто первый вспомнил, что ближайшие соседи, с которыми на одном плетне сушили одеяла и ковры, – это кровные враги? Кто первый вспомнил, что дочерей Единого нельзя отдавать за безбожников в красных платках? Кто подсунул крестьянам оружие, кто припомнил прежние границы и прежние обиды? Кто первый написал в газете, что шесть крайщин не могут жить в мире? Кто первый заявил с экрана телевизора, что горная страна, насильно собранная из шести враждующих крайщин, подобна мертвому ребенку, которого президент усиленно выдает за живого?

Кто помог мирным селянам озлобиться?

…Никос принес на школьный двор раненого волчонка, с волочащимися задними лапами. Волчонок был совсем крохотный. Охотники застрелили его мать и двоих его серых братцев. Третьего, самого слабого, не заметили или тоже посчитали мертвым. Однако пуля его нашла и перебила позвоночник.

Вначале дети собрались вокруг Никоса. Девчонки принесли молока, налили в миску. Кто-то предлагал найти ветеринара и удалить пулю, кто-то предлагал сдать щенка в проезжий зверинец.

– А почему он тебя не кусает? – взволнованно спрашивали малыши. – Разве волк будет есть из рук? А как ты его нашел?

– Волкарь-страшила, Волкарь-страшила! – захохотали вчерашние приятели.

Никос не знал, что им отвечать. Рано утром он открыл глаза и услышал, как далеко в лесу скулит волчонок.

– Потому что он ненормальный! – обидно засмеялись старшеклассники. – Вы разве не знали, что вся их семейка – ненормальные? Аномалы проклятые…

– Ты что, совсем рехнулся? – набросились на Никоса парни в синих тюрбанах. – Разве можно обнимать волка? Или ты хочешь превратиться в Волкаря-страшилу?

Вся их семья – ненормальные…

Аномалы, вот они кто. Проклятое племя.

Учитель видел, как старшие отняли волчонка и утопили в бочке. Учитель видел, как Никосу разбили нос, но ничего не сказал.

Потому что в школу уже проник кошмар.

Испокон веков в городке стояли две школы. Старики еще помнили, как мальчики в синих тюрбанах учились отдельно, как и предписывала им святая книга, но постепенно религиозные общины притерлись, как притираются со временем зубчатые колеса любого долгоиграющего механизма, и в дальнюю школу детей перестали отправлять.

На жирных пашнях Славии даже пограничные столбы могли бы плодоносить при регулярном поливе, но вместо плодов по земле снова покатились вскрытые штыками младенцы, а обезумевшие псы принялись лакать кровь из горячих ручьев. Тошнотворный дым стелился над сгоревшими деревнями, дома превращались в осажденные крепости, из подвалов доставалось похороненное прежде оружие. С экранов лилась грязь и взаимные проклятия, а преторианцы Сената всегда опаздывали на один день, когда их посылали остановить междоусобную бойню.

– Почему вы не хотите с нами играть? – кричал Никос в спины соседским мальчишкам.

– Потому что вы – грязные аномалы, и бог ваш – грязная свинья! – кривлялись вчерашние друзья.

– Вам лучше не ходить в школу, – сказал учитель сестрам Никоса. – И передайте отцу, что вам лучше уехать!

– Это потому что мы – аномалы? – спросил Никос старших сестер.

– Это потому, что мы верим во Всеблагого мученика, – ответили старшие. – Аномалов много и среди синих тюрбанов.

В восьмилетнем возрасте Никос наблюдал, как сытые офицеры в синей форме таскают за бороды их соседей-стариков. Офицеры мочились посреди улицы, поджигали заборы и ногами били старух. Потом в одночасье запретили торговлю, и умер от голода старенький сосед. А потом от отсутствия лекарств умер новорожденный ребенок у тети Стаси.

– Будет еще хуже, – сказал настоятель храма Михаил и призвал всех уезжать. В городе появились дома с заколоченными окнами. На столбах висели объявления о распродажах. На окраинах жгли костры из старой мебели. Докатывались смутные слухи о поножовщине в соседней крайщине. Отец вслух читал газеты, мать охала. В газетах говорилось, что банды изуверов в красных повязках жгут мосты и вешают детей.

– Но это же неправда! – заплакала мама. – Мы никого не убиваем. Зачем они это делают?

– Куда мы поедем? – закричала однажды мама, и Никосу стало страшно. Он думал, что испугался маминых слез, ведь она заплакала впервые. Спустя много лет он вспомнил этот первый свой страх, свой первый настоящий страх, и понял, откуда он взялся.

Он испугался будущего. Ведь ненормальные аномалы тем и сильны, что умеют иногда угадывать дурное будущее.

– Зачем нам признаваться, что мы видим дурное? – спрашивал Никос у отца.

– Потому что каждый несет свою ношу, – неохотно отвечал отец. – Знания даны для того, чтобы ими делиться.

– А сестра говорит, зачем мама лечит их овец, если они плюют нам в окна?

– Потому что мама не может не лечить. А плюются те, кто завидует.

– Соседская Зулия говорит, что во мне живет сатана!

– Потому что ты снова остановил в их доме все часы…

– А Зако и Омар не играют больше со мной в космонавтов!

– Смотри, сынок, запустили очередную ракету, – отец указал в пламенеющую закатную даль, где распускался пышный белый цветок. – Они строят большой космодром на орбите, чтобы оттуда могли стартовать грузовые тетреры и пентеры. Экипажи этих тяжелых кораблей будут набирать из таких же мальчишек, что плюются и кидают в нас навозом. Это их удел, таких, как Зако и Омар, – годами вкалывать в машинных отделениях, стареть и лысеть во время долгих перелетов. Они всегда будут завидовать аномалам, тебе надо привыкнуть… Я не слишком разбираюсь в технике, сынок. Но одно мне известно точно – только аномалы умеют прыгать с планеты на планету без ракет и без запасов еды. Кажется, это называют преобразованием Лимбаха…

Отец планировал отправить младших братьев через горы к тетке, но тут крайщина окончательно перешла в руки тех, кто носил синюю форму, и границы захлопнулись. Потом телевидение с умилением смаковало репортаж о доставке продуктов. Никос видел эти машины и эти продукты, но не посмел туда ходить. С гор стреляли снайперы. Затем в столице края приземлились голубые монеры Сената, и было объявлено, что наступил период вечного благоденствия. Потому что гвардейцы из голубых монер берут на себя высокую миссию по предотвращению братоубийственной войны…

– Папа, мне снится мой волчонок. Как будто он живой…

– Не жалей его, без задних лап он все равно бы умер. А ты, если будешь ходить на могилу к волку…

– Тогда я стану Волкарем-страшилой?

– Это было бы неплохо. Приносил бы матери зайцев, а может, и козленка дикого, хе-хе…

Ночами дети жались друг к дружке, пытаясь согреться. Порубки были запрещены, а дров не хватало. Торговать овощами тоже стало небезопасно. На рынке проводились облавы, у торговцев в красных повязках могли запросто отнять и деньги, и товар. Кроме того, никто не желал выращивать овощи на продажу. Школу заколотили, в храме разбили окна, на улицах стало пусто. Соседи не здоровались по утрам. Кто-то ночью зарезал последних куриц. В центре площади стоял танк.

Потом везде расклеили листовки.

– Теперь нам конец, – сказала в соседней комнате мама. – Они требуют, чтобы все последователи Всеблагого мученика покинули страну…

Счастливая крайщина затаилась.

20

ЛЮБИТЬ СВОБОДУ

Мир должен быть добыт победой, а не соглашением. Цицерон