Вслух я этого не сказал. Я вообще ничего не хотел говорить. Я надеялся, что он обрадуется мне, возьмет на руки свою единственную внучку, поцелует ее и ущипнет за щечку, как другие дедушки. Я хотел, чтобы он показал Миранду своим соседям и заявил, что это самый прекрасный ребенок на свете…

Не тут-то было. Он посмотрел на нее и хмыкнул:

— Девчонка!

Глава 4

После этого я перестал рубить лес и занялся выращиванием овощей в долине Корсоли. В основном они уходили во дворец, как и все остальное. Но остатков хватало, чтобы прокормиться и даже продать кое-что на рынке. Кроме того, у меня, слава Богу, были коза, овца, несколько кур и Миранда, которую я любил больше жизни.

Моя Миранда! Che bella raggazza! [13] Небесный ангел. Губы цвета зрелого красного винограда, щеки — такие же яблочки, как у ее мамы. Нежная кожа, блестящие, как бриллианты, карие глаза под черными бровями. Она часто хмурилась, но от этого становилась мне только дороже. Волосы у нее были густые, как у меня, только светлее. Она любила смеяться и петь. А почему нет? У нее с детства был прекрасный голос — чистый и ясный, словно у птички весной. Я понять не мог, откуда она знает столько песен! Некоторым, естественно, я научил ее сам, но остальные, очевидно, были навеяны ветрами, дувшими из церквей Ассизи или с фестивалей в Урбино. Ей достаточно было всего лишь раз услышать мелодию, и, клянусь, она могла в точности повторить ее через месяц.

Как говорят, кто смеется, тот никогда не бывает одинок, а потому она не бывала одна. Животные обожали ее и порой даже сбивали с ног — так им хотелось быть к ней поближе. Если она плакала, они слизывали ее слезы, и моя малышка начинала хихикать. Когда ей стукнуло три годика, я заметил, что она нарочно падает, чтобы зверушки пожалели ее. Она подражала пению птиц и дразнила козу, которая гонялась за ней по полям. Я ловил ее, щипал за щечки и говорил: «Это самые чудные яблочки в долине Корсоли!», а потом щекотал до упаду, пока она не начинала молить о пощаде.

Когда Миранде исполнилось одиннадцать, у нее, словно почки, проклюнулись грудки и начались месячные. Я брал ее с собой на рынок, но мальчишки не давали ей проходу, так что она частенько оставалась на несколько дней в бенедиктинском монастыре, где монашки гладили ее по головке и спорили, кто будет учить ее читать, писать и прясть шерсть.

Однажды вечером, когда я возвращался с рынка со своими друзьями Джакопо и Торо, на нас напали разбойники. Джакопо сбежал, однако нам с Торо не удалось улизнуть, поскольку мы скакали вдвоем на одном коне. Громко выругавшись, Торо спешился и всадил саблю в живот лошади одного из бандитов. Та рухнула и придавила своего всадника. Поскольку мой нож был слишком мал, чтобы сражаться с их саблями, я бросил в воздух кошелек и крикнул: «Вот вам деньги!» Другой кошелек с большей частью дукатов я привязал для сохранности к животу скакуна. Двое разбойников бросились к кошельку, а я повернулся, чтобы помочь Торо. Но в этот момент четвертый бандит уже вытаскивал саблю из живота Торо. От резкого движения капюшон разбойника упал на спину, я увидел изможденное лицо — и сразу узнал его, даром что прошло больше десяти лет. Витторе!

Я выкрикнул его имя, и он бросился на меня, но Господь послал мне ангела-хранителя, а потому я увернулся от его сабли и побежал в лес, оплакивая Торо. Я вдруг испугался, что больше не увижу Миранду — в точности как тогда, в детстве, когда заболела мама и я испугался, что потеряю ее навсегда.

Монашки были на вечерне. Аббат Тотторини сказал, что грешно увозить Миранду из монастыря, однако я сбил его с ног и побежал по коридору, открывая все двери, пока не нашел свою дочь — в его келье. К счастью для него, этот жирный гаденыш исчез прежде, чем я до него добрался.

— Ты привез меня домой, чтобы уморить голодом, — попрекнула меня Миранда через несколько недель.

Бог свидетель, я этого не хотел, но мои силки были пусты, урожай погиб, а наши животные так отощали и расхворались, что не могли пастись. У нас даже пары паршивых каштанов не было, чтобы испечь хлеба!

«Горе тому, кто родился бедным и невезучим! — говаривала моя матушка. — Хлеб он добывает в поте лица своего, и одному Богу известно, как часто ему приходится поститься».

На заре я отвел Миранду в лес и велел ей подманить птиц пением. Когда на соседнее дерево уселся зяблик, я убил его и попросил Миранду спеть еще. Она покачала головой.

— Какая разница, как мы их ловим? — спросил я.

Она ничего не ответила.

— Если мы не будем есть, мы умрем! — заорал я на нее.

Она запела, чтобы угодить мне, но птицы услышали в ее голосе слезы и улетели.

Я приготовил зяблика с зеленью и сказал Миранде, что она может поесть, если хочет, а если ей приспичило рыдать, пускай идет на улицу. Она вышла из дома. Меня охватило отчаяние. Я подумал было, не пойти ли мне в Корсоли поискать работу, но я не был ремесленником и членом гильдии. И ничего такого не умел. Я позвал Миранду. Она со страхом глянула на меня из-под темных бровей. Я обнял ее — она так исхудала, что я без труда обхватил ее тельце ладонями, — и рассказывал ей о том, как мы познакомились с ее мамой, пока она не уснула.

Я проснулся, когда над холмами показались первые солнечные лучи. Пошел на огород с высохшими овощами и, упав на колени, взмолился: «Пресвятая Богородица! Я прошу тебя помочь не мне, а моей Миранде. Если она не поест, то скоро умрет!»

Не успел я договорить, как земля подо мной задрожала. Я ничего не видел, но слышал, как за деревьями трещат ветки кустарника и заливаются гончие. Внезапно из леса выскочил великолепный олень — с ошалелыми от страха глазами и вывалившимся изо рта черным языком. Он мчался так быстро, что я даже глазом моргнуть не успел, как он перепрыгнул через меня и скрылся в дубраве напротив. В тот же миг воздух наполнился кровожадными воплями, от которых у меня похолодело в груди. Я побежал к своей лачуге, и тут из леса с громким лаем и ворчанием вылетели сотни гончих, а за ними — громадный человек на черном коне. Федерико Басильоне ди Винчелли, герцог Корсольский.

Я видел герцога Федерико пару раз в Корсоли, издалека — и это было безопаснее всего. Чтобы стать герцогом, он убил своего отца и отравил брата Паоло. Это знали все. А до того он был кондотьером (говорят, как-то в бою он собственноручно убил тридцать человек) и служил разным принцам в Италии и Германии. Все также знали, что он предавал каждого, кому служил. Из-за этого ему пришлось покинуть Италию, и он провел пять лет в Турции на службе у султана. Ходили слухи, что он всегда ходил в шелках, боялся цифры «семь», поскольку седьмого числа убил своего брата, и однажды заставил своего врага съесть его собственного ребенка. Не знаю, правда ли это, но — porta! — когда я столкнулся с ним лицом к лицу, то поверил всему, что слышал.

Начнем с того, что выглядел он как ошибка природы. Его черты были сплошным диссонансом. Лицо круглое, словно пирог, а нос, рассекавший лицо пополам, — тонкий и острый, как шпага. Глазки маленькие и свирепые, точно у ястреба, а нижняя губа отвисшая, как у дохлой рыбы. Толстая бычья шея — и маленькие ладони.

Однако напугал меня не только его внешний вид. Я видал людей и с более странной наружностью. Неподалеку от Губбио жил мельник, у которого под правым ухом росло третье, а в Корсоли была женщина без носа. Меня потрясло то, с каким надменным видом герцог Корсольский промчался по моей ферме — так, словно ему принадлежала не только земля, но и самый воздух.

Не спрашивайте меня, как это случилось, но лошадь герцога споткнулась о бобовые стебли и так резко встала на дыбы, что Федерико чуть не свалился. Изрыгая проклятия, он выхватил шпагу и изрубил несколько съежившихся стручков — все, что у меня осталось — на тысячу кусочков. Потом поднял глаза и увидел в дверях хибарки меня.

— Avanzarsi! [14] — крикнул он таким голосом, что мне показалось, будто одним ножом скребут по другому.

«Sono fottuto! [15] — пронеслось у меня в голове. — Я покойник».

— Не выходи, пока они не уедут, — шепнул я Миранде и зашагал по своему высохшему истоптанному огороду навстречу герцогу.

К этому времени из леса выехали другие охотники, человек десять. Одетые в темно-зеленые охотничьи куртки, обутые в черные сапоги, блестящие на солнце, они сидели на гарцующих конях и пялились на меня сверху вниз. Собаки оскалили зубы и залаяли, когда я прошел мимо них. Громадный мастифф в инкрустированном рубинами ошейнике прыгнул и наверняка разорвал бы меня на части, не крикни герцог: «Нерон!»

Я хотел облобызать герцогу сапоги, но Нерон стоял рядом с ними, так что я просто бухнулся на колени. Поскольку в руках у герцога была шпага, я решил, что голову лучше не склонять.

— Кто позволил тебе разводить огород в моих охотничьих угодьях? — рявкнул герцог Федерико.

— Никто, ваша светлость. Покорнейше прошу прощения…

— Из-за тебя я упустил оленя, — сказал Федерико и поднял над головой шпагу.

Я услышал душераздирающий вопль, и в тот же миг Миранда выбежала из дома и бросилась мне на шею. Зная, что герцог служил туркам, я не сомневался, что он без колебаний убьет ребенка, а потому оторвал от себя ее руки и крикнул:

— Беги отсюда! Беги!

— Он мог бы нам пригодиться, — сказал вдруг охотник с длинной седой бородой и печальным лицом.

— Пригодиться? — переспросил Федерико. — Зачем?

— Он может занять место Лукки, ваша светлость.

— Да! — сказал я и, схватив Миранду за руку, встал с колен. — Я займу его место.

У Федерико расширились глаза, он пронзительно рассмеялся. Охотники немедленно последовали его примеру. Шпага Федерико была занесена над головой, ручонки Миранды обхватили меня за пояс, а я стоял и думал, что это, наверное, Бог говорит моими устами, ибо я совершенно не соображал, что несу!

— Взять его! — приказал Федерико. Потом, посмотрев на Миранду, добавил: — И ее тоже.

Глава 5

Охотник с длинной седой бородой посадил Миранду перед собой, а потому я не сетовал на то, что мне несколько часов пришлось бежать в гору с веревкой на шее. Каждый миг жизни был даром Божьим — и кто я такой, чтобы искушать его вопросами? Он совершил чудо. Я займу место Лукки.

Как я уже писал, мне часто приходилось ездить в Корсоли на рынок, но на сей раз я увидел и услышал то, чего ранее не замечал: громадную каменную стену Западных Ворот, сбившиеся в кучку дома, извилистые улицы, ведущие к вершине холма, цокот конских копыт по булыжной мостовой. Мы проскакали по площади Сан Джулио, посреди которой бил фонтан, а затем направились по Лестнице Плача к палаццо Фицци. Дворец стоял справа от нас, а напротив него возвышался собор Святой Екатерины с прекрасной золотой статуей Мадонны над воротами, которую я шепотом попросил спасти и сохранить Миранду.

Снаружи палаццо Фицци выглядел как обычный замок, но внутренний двор был разделен колоннами и арками на три части. Я быстро окинул его взглядом. Боже правый! Казалось, что во дворец перенесли самый настоящий уличный рынок. Господи, сколько еды! Я за всю свою жизнь не видал столько съестного. Вон женщины склонились у кипящих котлов и вертелов с жареным мясом, там молодые девушки разбирают фрукты и овощи из корзинок, а несколько мужчин посреди двора разделывают туши…

— Что сегодня за праздник? — спросил я охотника. — В честь какого святого?

Тот ответил, что нынче день святого Микеле, а также день рождения герцога, и стукнул меня по голове за то, что я этого не знаю. Porta! Откуда мне было знать? В последнее время развелось столько новых святых! Я понятия не имел, что существует святой Микеле.

Мы поравнялись с конюшнями, и тут двое солдат подтащили к герцогу Федерико одного из слуг.

— Он сознался? — рявкнул герцог.

Солдаты закивали.

— Это неправда, ваша светлость! — простонал слуга. Герцог спрыгнул с коня и велел несчастному высунуть язык. Во дворе воцарилась тишина, и, подняв глаза, я увидел лица во всех окнах. Слуга медленно и робко высунул язык. Герцог Федерико схватил его левой рукой, а правой, вытащив кинжал, отрезал язык и бросил его Нерону.

Изо рта бедняги прямо герцогу на ноги хлынула кровь. Федерико повернулся к охотникам.

— Сперва он мне врет, а потом пачкает мои сапоги!

Искалеченный слуга жалобно стонал, протягивая руки к Нерону, который, съев язык, начал деловито слизывать кровь.

Федерико пнул раненого.

— Заткнись! — гаркнул он и пошел прочь.

Но бедолага не мог заткнуться. Словно сочувствуя его горю, котлы, вертела, гарцующие кони и лающие собаки умолкли, так что крики увечного разносились по двору, эхом отдаваясь от стен дворца. Федерико остановился.

— Господи, прошу тебя, пускай он замолчит! — прошептал я.

Однако ужас затмил раненому рассудок. По лицу его струились слезы, изо рта лилась кровь, а из горла рвались хриплые рыдания. Федерико выхватил шпагу, не глядя развернулся и ткнул ее бедолаге в спину так, что клинок прошел прямо через сердце. Красное от крови острие вылезло с другой стороны. Все охотники зааплодировали. Я почувствовал, как напряглось тельце Миранды, и прижал ее к себе, чтобы она не закричала. Кудрявый юнец, который, как я заметил, не сводил с Миранды глаз, кивнул, словно подтверждая, что я правильно сделал.

Герцог Федерико вытащил шпагу из спины убитого, вытер ее о тело несчастного и зашагал в замок. Те же солдаты, что притащили беднягу, отволокли его труп к забору и сбросили вниз, в долину. Я почти физически ощущал, как тело подскакивает на утесах, слышал, как трещат его кости по пути в пропасть. Через миг слуги вернулись к своим делам — так, словно ничего не случилось, но когда мы зашли во дворец, я почувствовал, как мне в спину ударила волна всеобщей ненависти.

Нас с Мирандой заперли в башне с другой стороны замка. В каморке были железные двери с огромными замками, крохотное оконце у потолка и несколько охапок грязной соломы.

— Где мы, babbo? — прошептала Миранда, все еще дрожа от пережитого кошмара.

— Во дворце герцога Федерико. Скоро нам дадут большую комнату с кроватями и слугами, — заявил я с притворным весельем.

— Это еще почему?

— Почему? Да потому, что я займу место Лукки. Разве ты не слышала, что сказал тот охотник?

Девочка подумала немножко и спросила:

— А кто такой Лукка?

Я не знал ответа и испугался, что она вот-вот заплачет. Прижав Миранду к себе и глядя в ее бархатистые темные глаза, я пообещал ей, что Бог нас не оставит, ибо мы — его создания. Я велел ей прочитать все молитвы, которые она знала, а сам тем временем спросил у Господа, не спутал ли он нас с кем-нибудь, а если спутал, то пускай исправит свою ошибку, пока не поздно.

В конце концов, прочитав все молитвы, мы съежились вместе в углу каморки и притихли. Я слышал лишь биение наших сердец — и, клянусь, на какой-то миг даже оно умолкло.

— Прошу вас! — взмолился я, когда за мной пришла стража. — Не оставляйте мою дочь здесь одну!

— Мы будем делать, что захотим, — ответил стражник. Но капитан, у которого было доброе сердце, сжалился:

— У меня тоже есть дочь. Я отведу твою малышку наверх.

Меня привели в комнату с большой ванной, наполненной ароматной водой, и велели соскрести грязь и вымыть волосы. Другие слуги пробегали мимо, готовясь к банкету. Курчавый юноша прошел с корзиной яблок.

— Эй! — окликнул я его. — А где Лукка?

Но он ничего не ответил. В комнату заглянул седобородый охотник и сказал слугам:

— Убедитесь, что у него чистые руки.

Эти идиоты скребли мои ладони, пока те не опухли. Еще немного — и они содрали бы мне кожу до крови, однако тут я пригрозил им, что окуну их в ванну. Меня вытерли и причесали. Потом побрили, выдали красные лосины, белую рубашку, жилет и пару туфель. После чего слуги поднесли ко мне зеркало и начали хихикать:

— Он себя не узнает!

Они были почти правы. В конце концов я все-таки узнал себя — не потому, что представлял, как я выгляжу, а потому, что был очень похож на маму. Такие же прямые волосы, как у нее, такие же блестящие глаза, левый чуть больше правого. Не помню, как выглядели мои ноздри. Миранда говорит, они мясистые, но только матушка знает, были они такими от рождения или стали от того, чем я занимаюсь. Тем не менее я не слишком отличатся от людей, которые меня окружали. Тоньше, это точно, а так — самый обычный человек. Поэтому, судя по внешности, я не мог понять, почему меня выбрали на место Лукки.

— Чья это одежда? — спросил я.

— Лукки, — ответил слуга.

У меня были еще вопросы, однако все кругом суетились и сердито огрызались, говоря, что спрашивать — не моя забота. Потом мне пришлось одеться. За исключением туфель, которые оказались впору, Лукка явно был куда крупнее меня. Я утонул в его жилете, рукава рубашки висели ниже пальцев. Впрочем, моя рубаха в любом случае была гораздо хуже. Стражник отвел меня к Миранде, которая сидела в уютной комнате и смотрела на сад, утопавший в цветах.

— Babbo! — выдохнула она. — Ты настоящий принц!

— Видать, этот Лукка был не последней спицей в колесе, — отозвался я. — Кто знает — возможно, у него была дочка? Тогда тебе тоже дадут новую одежду.

Когда стражники снова пришли за мной, солнце давно уже село. Я поцеловал Миранду и сказал, что люблю ее и верю в Бога. Меня провели наверх по каменным коридорам, освещенным канделябрами с горящими факелами. Я услышал какой-то шум, сопровождаемый запахами съестного; они становились все явственнее, пока мы не завернули за угол, а там… Святые угодники! Что за зрелище! В коридоре сновали слуги, все нарядные, все одетые в красное и белое, с подносами, на которых громоздились те самые продукты, что я видел раньше во дворе, но уже приготовленные, поджаренные, сваренные и стушенные самыми разнообразными способами.

Прямо передо мной слуги несли на подносах лебедей с серебряными коронами на головах. Глаза у птиц были такие блестящие, оперение такое живое, что я сказал себе: «Это самые дрессированные птицы во всей Италии!» Матерь Божья! Святая наивность… Лебеди, естественно, не были живыми, просто, как я узнал впоследствии, их освежевали так аккуратно, что перья остались на коже. Когда внутренности выбрали и тушки нафаршировали яичными белками и мелко молотым мясом, их поджарили, а затем приклеили шафранной пастой перья, лапки и клювы. Чудеса, да и только!

Другие слуги несли жаренные на вертеле козьи ноги, нежные ломтики телятины, куропаток с баклажанами и блюда с рыбой, посыпанной петрушкой и укропом. Oi me! [16] У меня подкосились ноги. Запахи проникали в нос, затмевая рассудок и соблазняя желудок. Въевшиеся в мою плоть голодные годы, проникшие до мозга костей муки недоедания пробудились с таким воплем, что мне пришлось прижаться к стене, иначе — porta! — я набросился бы на слугу, который нес баранью ножку.

Свирепый низенький человечек с кустистыми бровями и зобом у левого уха сердито протиснулся мимо меня и побежал от одного блюда к другому, принюхиваясь, пробуя и помешивая. Это был Кристофоро, тогдашний шеф-повар. Тут затрубили трубы, забили барабаны, послышались смех, лай и отчаянное предсмертное блеяние овцы. Потом оно прекратилось, по коридорам пронесся громкий гул.

Кудрявый юнец просеменил мимо меня с чашкой салата.

— Ты видел Лукку, — бросил он на ходу. — Ему отрезали язык.

Я чуть не обделался. Чудо вдруг превратилось в кошмар. Когда кучерявый прошел мимо снова, я схватил его за руку:

— За что?!

— За попытку отравить Федерико.

У меня язык присох к нёбу.

— Он был дегустатором.

— Дегустатором!

И я собирался занять его место! Мне хотелось сорвать с себя одежду, выпрыгнуть в окно и бежать куда глаза глядят — но кругом стояли стражники.

— Adesso! [17] Пошли, живо! — крикнул кто-то.

Снова зазвучали фанфары, и мы зашагали к просторному залу, причем я был четвертым в ряду!

Святые угодники! Еще утром я думал, что стою на пороге смерти — и вот теперь я входил в рай. В воздухе витал аромат фиалок и розмарина. На стенах висели разноцветные флаги и прекрасные гобелены. Длинные столы были покрыты белыми скатертями и уставлены вазами с цветами, подобранными столь искусно, что этим букетам могла позавидовать сама природа. За столами сидели гости в шелках и расшитом золотом бархате. Шеи дам украшали драгоценности, сверкавшие на белоснежных грудях. Музыканты наигрывали веселую мелодию. Из-под столов вылезли собаки и уставились на нас. На убитой овце, обливаясь потом, сидел карлик. Мы смотрели прямо вперед, высоко подняв головы, хотя из-за слов курчавого задница у меня напряглась и сжалась до предела.

Тут мы подошли к столу Федерико, стоявшему в конце зала. Одетый в мантию с горностаем и буфами на рукавах, герцог откинулся на спинку огромного кресла, буравя нас всех бусинками глаз. На груди у него висел золотой медальон с его же портретом. Слуга поставил перед ним блюдо с самым большим лебедем. Гости притихли. Нерон, лежавший у ног герцога, зевнул. Повар Кристофоро шагнул вперед. В правой руке у него был длинный нож, в левой — короткий двузубец. Сощурившись, он окинул лебедя взглядом, глубоко вдохнул и, вонзив в птицу двузубец, поднял ее в воздух на уровне груди. А затем, коснувшись вначале лебедя ножом, чтобы прицелиться, отсек шесть ровнехоньких ломтей от правой стороны грудинки — вжик! вжик! вжик! — по-прежнему держа птицу на весу, да так ловко, что куски упали на тарелку герцога в рядок, словно их положили туда рукой.

— Stupendo! Meraviglioso! [18] — закричали гости.

Кристофоро поклонился.

Кто-то вытолкнул меня вперед, так что я оказался прямо напротив Федерико. Между нами в собственном соку плавали шесть кусков коричневато-красного мяса. А потом…

Кристофоро поднял тарелку и, протянув мне нож, сказал:

— Попробуй!

Глава 6

«Ellе S’fortunato sorpresa», — как сказала бы моя матушка. «Весьма неприятный сюрприз». Неприятный? Oi me! Куски грудинки стали такими огромными, что затмили весь мир. Мне казалось, я вижу, как в них копошатся личинки, ползают черви, сочится зеленый гной… Я глянул на Федерико. На нижней губе у него повисла слюна. Все в зале уставились на меня — вельможи, рыцари, их жены, придворные, слуги. Я вспомнил выражение ненависти на лицах слуг во дворе. А вдруг кто-нибудь из них отравил еду? Миранда уже лишилась матери, так что без меня ей не выжить. И хотя мне не хотелось раздражать Федерико (Бог свидетель, я искренне жаждал ему угодить), тем не менее я положил нож на стол и сказал:

— Спасибо, ваша светлость, но я уже поел.

Лицо герцога исказилось от ярости. Он скрипнул зубами, нижняя губа отвалилась на подбородок.

— Попробуй, ради Бога! — воскликнул Кристофоро.

Федерико резко отодвинул кресло и склонился над столом, подняв вверх нож. Люди вокруг меня кричали:

— Пробуй! Пробуй!

Я не сомневался, что Федерико владеет ножом так же ловко, как и шпагой, а потому быстренько подхватил кусок грудинки и впился в нее зубами.

Мясо я ел всего несколько раз в своей жизни: свинину на праздник святого Антония, пару цыплят и однажды — овцу, которая охромела, когда мы перегоняли стадо. Отец в таких случаях всегда говорил: «Жаркое удалось на славу!» — просто потому, что это было мясо. Но случалось это настолько редко, что я не мог толком запомнить его вкус. Однако эту грудинку… эту грудинку я не забуду никогда. О Боже! Как только мои зубы впились в нее, нежная плоть растаяла у меня во рту. По языку, словно весенний ручей, побежал восхитительный сок. Кто-то застонал от наслаждения. Это был я!

Герцог Федерико стукнул кулаком по столу.

— Глотай! — гаркнул он.

Дважды ему повторять не пришлось. Господи Иисусе! Будь моя воля, я съел бы всю птицу целиком. Глотка у меня открылась, желудок подпрыгнул, чтобы принять еду, но грудинка не тронулась с места. Как страстно ни желала часть меня проглотить ее — другая часть сопротивлялась. Другая часть меня твердила: «А что, если грудинка все-таки отравлена? Интересно, скоро я это почувствую? И что это будет за ощущение? А может, уже поздно?» В горле у меня защекотало. Наверное, это было лишь мое воображение, но, почувствовав щекотку, я попытался вытащить мясо изо рта. Тарелки свалились на пол, собаки залаяли, гости в панике повыскакивали из-за столов. А затем мне заломили за спину руки и, словно животному, протолкнули мясо в глотку.

Однажды я видел, как умирал мельник, выпивший отравленной воды. Он катался по земле, пытаясь вырвать руками собственный желудок. Глаза у него вылезли из орбит, язык во рту распух. Он кричал, что завещает мельницу тому, кто принесет ему нож, чтобы погасить пожар в животе, однако его злодейка жена запретила нам помогать бедняге. Он кричал до утра, а потом затих, напрочь отъев себе губы.

Но это мясо не обжигало мне рот и не разрывало глотку. В желудке не было такого ощущения, что его терзают копи грифа. Я не чувствовал ничего, кроме блаженства. Каждая частичка моего тела вздохнула от удовольствия. Факелы замерцали, вспыхнули и успокоились. Все глаза были прикованы ко мне и герцогу, перебегая с одного на другого. Когда прошло несколько минут и ничего не случилось, Федерико крякнул, придвинул к себе тарелку, взял остальные ломти руками и съел их. Для гостей это послужило сигналом к началу пиршества. Только что все пялились на меня — и вдруг я стал невидим.

— Ты что — смерти моей хочешь? — заорал Кристофоро, когда мы вернулись на кухню. Он так разозлился, что зоб его стал таким же красным, как лицо. — Делай, что тебе велят! Иначе, клянусь, если Федерико тебя не убьет, я прикончу тебя сам!

Позже я узнал, что должность герцогского повара была не менее опасна, чем должность дегустатора, поскольку, когда дело касалось еды, Федерико становился подозрительнее, чем старый дурак с молодой женой, и сперва наносил удар, а уж потом задавал вопросы. Но у Кристофоро не было времени устроить на кухне разнос, поскольку повара спешно готовили следующие блюда. Мой желудок время от времени начинал урчать, и я думал: «Вот оно! Это яд!» Однако плохо мне не становилось, и наконец я понял, что урчит он оттого, что пытается привыкнуть к еде.

Кучерявый юноша, которого, как выяснилось, звали Томмазо, сказал:

— Не уходи далеко. Ты понадобишься герцогу снова.

Я стоял у сервировочного стола, где готовили мясо и другие лакомства, и смотрел, как гости надкусывают тонкие нежные колбаски, жуют цыплячьи ножки, заглатывают ломтики телятины и высасывают мозги из костей. Их рукава становились то красными, то горчичными — в зависимости от того, в какой соус они макали мясо. Разговаривали гости о’ политике, искусстве и войне. Когда кто-то чихнул, горбун-очкарик с большой головой, большими ушами, черной бородой и выпученными глазами начал рассуждать о правилах поведения за столом.

Как раз в тот момент, когда я проходил за его спиной, он сказал: «В Венеции принято сморкаться таким образом!» — и, зажав нос большим и указательным пальцами, этот гаденыш отвернулся от стола, так что громадная сопля приземлилась аккурат мне на ногу. Я рассвирепел, поскольку мне дали только одни лосины и я не знал, где взять другие.

Меня еще пять раз вызывали пробовать для герцога еду. Там были соленые свиные языки, жаренные в кроваво-красном вине, рыба в желе, посыпанные сыром равиоли с овощами, farinata [19], густой пудинг из пшеничных зерен с миндальным молоком и шафраном, поданный в качестве гарнира для дичи. И конечно же, каплуны. Каплуны с оладьями, каплуны с лимоном, каплуны с баклажанами, каплуны, испеченные в собственном соку. Гостям нравилось все! Боже правый! И как им могло это не нравиться? Что до меня, то каждый раз, пробуя очередное блюдо, я боялся умереть. Желудок у меня рычал, как обозленный медведь, но ничего плохого не случилось.

Поэтому, отведав несколько блюд без печальных последствий, я сказал себе: «Уго! Возможно, еда не отравлена. А поскольку не исключено, что ты в первый и последний раз пробуешь такие яства, — наслаждайся!»

Как раз в это время Кристофоро подал герцогу неаполитанские слойки со сливками и сахаром и пирожные с грушами, залитые марципаном. Рот у меня так наполнился слюной, что в ней мог утонуть целый бык. Я молился про себя, чтобы Федерико выбрал для начала пирожные с грушами.

Он так и сделал. Сдерживая нетерпение, я поднес лакомство ко рту и надкусил.

Хвала вам, святые угодники! Тем, кто говорит, что кулинария — не такое высокое искусство, как живопись и скульптура, я. могу сказать, что у них задницы вместо голов! Оно гораздо выше! Работы скульптора вечны, в то время как величие повара измеряется тем, насколько быстро исчезают его творения. Истинный мастер должен создавать шедевры каждый день. А этот подлец Кристофоро был настоящим мастером. Вообразите теплую сдобу, рассыпающуюся по краям неба, сахарную мякоть золотистой груши, лежащей на вашем языке подобно удовлетворенной женщине, райский сок, заполняющий щелочки между зубами… Вы все равно не догадаетесь, что я тогда почувствовал. Вы небось подумали, что я, никогда не пробовавший таких деликатесов, радостно отдамся наслаждению и, быть может, рискуя жизнью, откушу еще кусочек. Но я этого не сделал. Не потому, что я не хотел, поверьте! Просто не смог. Что-то во мне изменилось. Я не получил от пирожного никакого удовольствия. Никакого. Nientc! [20] Мои вкусовые бугорки утратили всякую способность наслаждаться. Я отошел от стола, глядя на грушевые пирожные с таким разочарованием, что у меня на глазах закипела слеза.

Так продолжается и по сей день. Яства, вдохновляющие мужчин на сочинение стихов, яства, ради которых женщины раздвигают ноги, а министры продают государственные секреты, оставляют меня равнодушным. Даже когда я не пробую блюда для герцога, а сижу один в своей комнате при свете одинокой свечи, с кусочком хлеба и сыра на тарелке, я ничего не чувствую. Но это не такая уж большая цена. Если бы все эти годы я наслаждался едой, то со временем потерял бы бдительность, а враги герцога только этого и ждут. Ну уж нет! Как бы ни хотелось мне получать удовольствие от еды, жизнь я люблю все-таки больше.

Было уже так поздно, что начали пробуждаться птицы, а банкет все еще не кончился. Щуплый человечек с желтыми зубами, большущими бровями и сопливым носом встал из-за стола, готовясь произнести речь. Я заметил, что слуги выскользнули из зада, и попытался последовать за ними, но они захлопнули дверь прямо у меня перед носом, и я услышал, как они прыснули там со смеху. Человечек откашлялся и начал:

— Септивий, смиреннейший, из ораторов, выражает тебе, о величайший из владык, герцог Федерико Басильоне ди Винчелли, свою горячую признательность.

Я точно не помню, что именно сказал Септивий той ночью, но с тех пор я слышал столько его речей, что могу пересказать их во сне. Во-первых, он превознес герцога Федерико так, словно тот был Иисусом Христом и Юлием Цезарем одновременно. Потом он заявил, что, будь тут Цицерон, он не сказал бы: «Давайте есть, чтобы жить». Нет! Он сказал бы: «Давайте жить, чтобы есть!» — поскольку это самый великолепный банкет на свете.

— Он освобождает наши чувства, и, вкушая фрукты, которые Господь насадил в садах Корсоли, мы поглощаем самый рай!

Мало того, что я не мог наслаждаться едой — теперь мне пришлось слушать, как этот кретин ее восхваляет!

— Этот чудесный пир, — заливался Септивий, — не только позволяет нам ощутить гармонию с природой, но и соединяет наши сердца. Все раны сегодня затянулись, все ссоры забылись, ибо пища — лучший лекарь!

Я так и слышал, как ворчит мой отец: «Вот придурок! Что за чушь он мелет?»

Затем Септивий принялся восхвалять рот, поскольку в благодарность за еду тот рождает слова.

— Слова, сдобренные яствами символизируют союз человека и природы, человека и общества, а также тела и духа. Разве Христос не сказал: «Сие есть Тело Мое… Сие есть Кровь Моя» [21]? Соединение тела и духа вызывает в нас иной голод, утолить который способен только Бог!

Он сделал паузу и отхлебнул вина.

— Разговоры на действительно удачном банкете не бывают ни слишком глупыми, ни слишком умными. Они текут так, что к ним может присоединиться любой. Ибо нет ничего хуже, чем положение, когда инициативу за столом перехватывает кто-то один и произносит длинные скучные речи, которые сводят на нет наслаждение от еды…

— Ты прав. Нет ничего хуже, — перебил его герцог Федерико. — Я пошел спать.

Он встал и зашагал через зал, как пьяный. Через мгновение гостей как ветром сдуло.

Розовые пальчики зари уже просунулись между холмов, когда Томмазо сказал:

— А теперь мы поедим!

И повел меня в столовую для прислуги.

Глава 7

Интересно, что сказал бы Септивий о пище для слуг. О пище? Какое там! Пищу готовят на кухне, а эту дрянь готовили на погосте. От каждого перепела или каплуна, которые подавали на банкете, нам достались клювы и когти. От каждой козьей ноги — копыто, от каждой колбаски — хвостик. Все молчали. Никто не произносил речей и не шутил. У всех были усталые лица. Сидя при бледно-желтом свете свечи из свиного сала, мы из последних сил притворялись, что наши «блюда» так же великолепны, как и те, которые мы подавали гостям. Я вдруг вспомнил о Миранде.

— Моя дочь! Я должен найти ее…

— Она уже поела, — сказал Томмазо, обсасывая скрюченную черную куриную лапку так, словно это был самый лакомый кусочек на свете. — Попробуй десерт.

Он поставил на стол чашку с фигами, виноградом и сливами, такими гнилыми, что их трудно было отличить друг от дружки. А потом, взяв какую-то помятую гадость в форме яблока, добавил:

— Пойдем, я отведу тебя к ней.

Он пошел пружинящей самоуверенной походкой по лабиринту коридоров и лестниц, вгрызаясь в яблоко и плюясь семечками в других мальчишек. Наконец мы оказались в маленькой комнатушке напротив конюшни, где на соломенных тюфяках спали трое парней. Миранда, кутаясь в ветхое одеяло, свернулась калачиком на таком же тюфяке. Я схватил своего поводыря за руку.

— Спасибо тебе за доброту!

Томмазо смотрел на лицо Миранды, которое даже в зеленоватом свете факелов было нежным и прекрасным.

— Buona notte! [22] — отозвался он и, склонив голову набок, ушел, насвистывая себе под нос.

Я лег рядом с Мирандой и обнял ее. Меня окутал запах свежести и чистоты. Я прижался лицом к ее щечке и возблагодарил Господа за то, что он уберег мою дочурку от напастей. И все же, несмотря на крайнюю усталость, уснуть я не мог.

Oi me! Мне доводилось спать с овцами, козами и свиньями, но даже вместе взятые они не воняли так мерзко, как мальчишки в этой каморке! Мало того; они то и дело вскрикивали во сне, что-то бормотали, всхлипывали и лягались, точно пытаясь отогнать ночные кошмары.

Впрочем, если бы все было тихо и эта выгребная яма пахла, как турецкий гарем, мне все равно не дали бы заснуть мысли, теснившиеся в голове. Я хотел знать, как Лукка пытался отравить Федерико. Я хотел знать, почему, раз уж я должен пробовать еду, Господь не позволяет мне наслаждаться ею. И если кто-нибудь спрыснет ядом мясо или пудинг — как я об этом догадаюсь? Potta! Как мне помешать отравителям?

Несмотря на голод, в деревне я был свободен. А теперь я чувствовал себя птицей, попавшей в силки и ожидающей, когда вечный охотник по имени Смерть придет за мной. И этот день мог настать завтра! Или послезавтра. Или еще через день. Боже! Каждая трапеза могла стать для меня последней. Сердце у меня билось так громко, что его удары отдавались в ушах. Я встал в двери, ведущей во двор, чтобы в голове немного прояснилось. Во дворце было тихо. Лик луны тускло мерцал сквозь облака. Вдруг ее лик сменился лицом моего отца, а потом — проклятого братца Витторе. Он засмеялся: «Вокруг Уго столько жратвы — а он ни фига не чувствует!» Все, что я съел, подступило к горлу.

После того как меня вырвало, я взял Миранду на руки и унес из каморки. Люди спали везде, свернувшись рядышком в коридорах, нишах, под скамейками. В каждом помещении виднелись спящие, кто под одеялом, а кто и без. Миранда открыла глаза и, когда я сказал ей, что мы возвращаемся домой, дернула меня за руку и заявила:

— Нет, мне тут нравится, babbo. Я ела мясо…

— Миранда, — прошептал я. — Меня назначили новым дегустатором герцога Федерико. А бывший, Лукка, это тот самый бедняга, которому отрезали язык.

Миранда тут же проснулась. Я поставил ее на пол.

— Я не хочу, чтобы тебя отравили, babbo!

— Я тоже не хочу. Именно поэтому мы должны…

Кто-то вдруг зарычал, и в свете факелов я увидел, как собака Федерико, Нерон, оскалившись и прижав уши, крадется к нам. Миранда любила животных, но испугалась не меньше моего и спряталась за мою спину.

— Нерон! — позвал голос из темноты.

Сердце мое выпрыгнуло в окно. К нам, хромая, приближался герцог Федерико.

— Scuzi [23], ваша честь. — Я отвесил низкий поклон. — Моей дочери что-то приснилось…

— Ты дегустатор, — перебил меня герцог.

— Si [24], ваша светлость. Уго ди Фонте.

— Подойди ко мне!

Я замялся, и он повторил:

— Подойди ко мне! Я стараюсь не убивать больше одного за день.

Опершись на мое плечо, он скривился и сел на скамейку.

— А теперь подними мою ногу.

Она была забинтована и распухла от гноя, и я не знал, в каком месте и как ее подхватить.

— Снизу! — рявкнул герцог. — Снизу!

Молясь про себя, как бы не уронить ногу, я взялся за ступню (то, что морда Нерона была в нескольких дюймах от моего лица, не облегчало мне задачу) и поднял ее.

— Осторожно! — прорычал Федерико.

Нерон громко залаял. Пот заливал мне глаза, так что я почти ничего не видел. Осторожно, как новорожденного, я положил ногу на скамью. Федерико прислонился головой к стенке и глубоко вздохнул. Я не знал, то ли мне уйти, то ли стоять на месте. Тут он спросил:

— Что ты делаешь?

Я понял, что он смотрит не на меня, а на Миранду, которая гладила Нерона по массивной голове. Она сразу отдернула руку.

— Любишь собак? — поинтересовался герцог.

— Я люблю всех животных, — кивнула Миранда и вновь протянула ручонку к Нерону.

Святые угодники! Видали вы когда-нибудь такое смелое дитя?

— Жаль, у меня не дочка, — проворчал Федерико. — Мой старший сын скоро захочет прикончить меня.

Я хотел спросить, не думает ли он, что сын его отравит, но тут Федерико поскреб большой палец ноги и выругался с такой злостью, что я решил промолчать. Потом, словно только что вспомнив о нашем присутствии, герцог резко сказал:

— Идите спать.

Мы поспешили обратно в комнату.

Миранда вскоре уснула, а я лежал и думал. Пускай Федерико и вправду зол и жесток, однако у него есть на то веская причина, раз его пытаются отравить. У всякой монеты две стороны, и я только что мельком увидел вторую. Герцогу нравились дети если не его собственные, то маленькие девочки — безусловно. Во всяком случае, он не испытывал к ним неприязни. Это хороший знак. А кроме того, он сказал, что старается не убивать больше одного человека за день. Конечно, это была шутка, но в каждой шутке есть доля правды. Porta! Это должно быть правдой, иначе Корсоли давно бы вымер.

Поразительно, как Господь направил меня по этому пути! Он дал мне возможность поступить в услужение к великому герцогу и занять такое высокое положение, о каком мои отец и брат даже мечтать не могли. Без сомнения, именно поэтому Федерико убил Лукку. Именно поэтому олень промчался по моему огороду, а седобородый предложил взять меня вместо Лукки. Господь услышал мои молитвы. Я спас Миранду от голода. И я поклялся, что оправдаю любовь Всевышнего, став самым лучшим дегустатором на свете!

Глава 8

Наверное, я все-таки уснул, поскольку, когда Томмазо разбудил меня, солнце уже сияло вовсю, а гости собирались разъезжаться.

— Я хочу тебе кое-что подарить, — сказал он.

Я не стал будить Миранду и пошел за ним по оживленным коридорам. Юноша шагал все той же самоуверенной походкой, приветствуя всех, будь то лакеи, придворные или служанки, громким высоким голосом. Голос у него ломался, а потому надменность Томмазо выглядела еще смешнее. Проходя мимо челядинцев, он бросал мне на ходу: «Эта прачка была рабыней из Боснии. Это вор. А это сплетница». Судя по словам Томмазо, все, кроме него, были либо ворами, либо сплетницами.

Он привел меня на кухню, где слуги сновали между рядами плит и котлов. У стены виднелись вертела для птицы и другие, для более крупной живности. Из кипы сена в углу торчали ложки и ножи, а на ближайшем столе лежали орудия для резки, разделки и приготовления фарша. Кроме того, там рядами стояли горшки для тушения и жарения, формы для равиоли, разнокалиберные сита, скалки, ступки и пестики, прессы, кувшины, мутовки, терки, ложки, половники и дюжина других предметов утвари, чье предназначение осталось для меня загадкой.

Томмазо залез на невысокий шкаф и бросил мне кожаный мешочек. Я развязал его. По столу покатились три камешка и кусочек кости. Камешки были маленькие, темные и круглые и выглядели как тысячи камней, которые я видел каждый день, разве только были более гладкими.

— Что это? — спросил я.

— Амулеты. Они принадлежали Лукке.

Один из мальчишек, работавших на кухне, взял самый мелкий черный камешек.

— Это не амулет, а овечья какашка.

Другие поварята засмеялись. Я бы охотно посмеялся вместе с ними, но, поскольку Томмазо сказал, что амулеты принадлежали Лукке, не смог выдавить из себя даже улыбку.

— Они приносят удачу! — заявил Томмазо, отобрав камешек у поваренка. — Вот эта косточка — часть рога единорога. Если окунуть ее в отравленное вино, она меняет цвет.

— На какой? — спросил я.

Томмазо пожал плечами.

— Знаю только, что единорога должен убить девственник, а их трудно найти.

— Не так уж и трудно! — заявил поваренок, показывая на Томмазо.

Остальные снова прыснули со смеху. Томмазо залился краской.

— Заткнись! — крикнул он.

Но поварята продолжали дразнить его: «Девственник! Девственник!»

— Не обращай на них внимания, — сказал я, положив ладонь ему на руку.

Томмазо обернулся ко мне. Глаза у него горели, однако юноша старался сохранять самообладание.

— Кубок Федерико сделан из золота и серебра. Если кто-нибудь насыплет туда яд, он меняет цвет, а вино закипает, как вареные макароны.

— Кто это здесь варит макароны?

Проклятый Кристофоро вернулся на кухню, размахивая длинной деревянной ложкой. Поварята уворачивались от его ударов, но он был куда более ловок, чем казался, и стукнул нескольких мальчишек по головам и рукам.

Томмазо сгреб амулеты.

— Пошли, мне надо отлить.

Мы выскользнули из кухни, прошмыгнув мимо двоих парнишек, которые сидели на полу и со слезами потирали головы.

— Я бы дал тебе посильнее! — заявил Томмазо и пнул поваренка ногой.

Пока мы шли по коридору, Томмазо снова здоровался со всеми, кого мы встречали на пути, как со старыми друзьями.

— Ты всех знаешь, — заметил я.

— А как же? Я здесь родился. Я схватил его за руку.

— Лукка действительно пытался отравить Федерико? Ты в курсе или нет?

Он пожал плечами и выдернул руку. Мы подошли к забору, возведенному на краю утеса. Мужчины испражнялись в желоб, бежавший вдоль забора вниз, в долину. Некоторые болтали о банкете, хвастаясь тем, что они сделали или сказали; остальные оправлялись молча, все еще не проснувшись как следует.

С трех сторон нас окружали холмы, на вершинах которых в утреннем свете виднелись деревушки. Внизу раскинулся город Корсоли — улочки, извивающиеся между башнями и появляющиеся вновь, словно весенние ручьи, а за стенами к городу спешили путники, похожие на муравьев. Еще вчера я выглядел таким же маленьким и ничтожным, но сегодня Господь в милосердии своем поместил меня на крышу мира.

— Эй, martori [25]! — окликнул меня Томмазо. — Если хочешь посрать, тут есть солома.

— Меня зовут Уго! — громко ответил я.

Всю мою жизнь меня звали крестьянином — и стражники, когда я приходил в город, и купцы, обманывавшие меня, и мытари, и священники. Теперь, когда я оказался во дворце, мне хотелось, чтобы меня называли по имени.

— Хорошо, Уго. — Томмазо показал на верхний этаж дворца. — Там живет герцог Федерико. А под ним живет горбун Джованни, шурин Федерико.

— Тот, который высморкался на меня? — спросил я.

Томмазо кивнул и добавил, что Джованни — посол Корсоли в области торговли шерстью и без его связей долина погибла бы от голода.

— Он хочет стать кардиналом, — продолжал Томмазо. — Но Федерико не желает платить, поскольку каждое скудо, которое он дает папе, тот использует против Корсоли. Поэтому герцог ненавидит папу, а все остальные ненавидят Федерико.

— Быть может, Лукка и Джованни…

— Нос тебе нужен для того, чтобы нюхать, а не вынюхивать, — предупредил меня Томмазо. — Это не твое дело.

— Как это не мое? Potta! Если какой-нибудь дурак решит…

— За брань — штраф десять скудо! — перебил меня Томмазо. — Давай мне десять скудо.

— Десять? Да у меня и одного-то скудо нет…

Томмазо уставился на меня карими глазами из-под черной курчавой шевелюры, грызя ноготь мизинца (он обкусал все ногти до мяса). Глаза у него были посажены слишком близко, а два передних зуба казались чересчур большими для рта. На лице у него было несколько оспин. Матушка предупреждала меня, что оспинки появляются тогда, когда человек лжет.

— Значит, будешь моим должником, — заявил Томмазо. — Пошли!

Порой после дождей, когда из земли вылезала травка и расцветали цветы, я мечтал о том, что когда-нибудь у меня будет огород с грядками цветной капусты, головками чеснока, рядами морковки, похожими на марширующих солдат, и прочими овощами. Томмазо привел меня на огород, где росли все овощные культуры, которые я знал, а также множество неизвестных мне растений. Бобы, чеснок, капуста, морковь, лук, кучерявый салат, баклажаны, мята, фенхель, анис — все это аккуратно росло на грядочках, разделенных узкими проходами.

— Здесь я работаю, — хвастливо заявил Томмазо. — Эти овощи предназначены только для Федерико и его близких.

— И ты тут всем заправляешь?

— Я и еще одна старуха. Но работаю в основном я. Даже у папы римского нет такого огорода. Ты никогда не видал ничего подобного, верно?

Я согласился. Он снова стал хвастаться тем, насколько важна его работа, и продолжал бы так без устали часами, если бы я его не перебил.

— Томмазо! — сказал я. — Ты прожил во дворце всю жизнь. Ты всех знаешь. Мне все равно, что со мной будет — я верю, что Господь убережет меня, — но моя дочь, Миранда… Она так молода! Она…

— Тебе нужна моя помощь?

— Ты выращиваешь овощи. Я подумал…

— Ты хочешь, чтобы я помог тебе? — снова спросил он, скрестив на груди руки.

— Да, но я не могу тебе заплатить. Если мы договоримся…

— Сколько Миранде лет?

— По-моему, одиннадцать.

Томмазо склонил голову набок.

— Выдай ее замуж за меня, когда ей будет тринадцать, и я буду твоими ушами и глазами на кухне.

— Замуж? — рассмеялся я.

Он покраснел.

— По-твоему, я недостаточно хорош для нее?

— Не в этом дело. Просто она еще ребенок.

— Моя мать вышла замуж, когда ей было четырнадцать.

— Значит, когда Миранде исполнится пятнадцать, — сказал я.

— Тьфу ты! — Он сплюнул на землю. — Я дал тебе амулеты! Я, по доброте души своей, накормил твою дочь. Ты видишь, как много я знаю о дворце. Ты просишь меня о помощи-и вот твоя благодарность?

За одну секунду он так завелся, размахивая руками и покраснев, как свекла, что я едва мог его узнать. На нас стали обращать внимание. Я вспомнил матушкину поговорку: «Будешь часто кипятиться — быстро сваришься!» — и подумал, что за четыре года многое может случиться. Вся моя жизнь переменилась за четыре минуты, так зачем спорить понапрасну?

— Хорошо. Когда ей будет четырнадцать.

Томмазо рывком протянул мне руку. Я пожал ее.

— Только молчок.

Он пожал плечами.