Все отлично. Она пообедает с Давидом. Ей не хотелось этого. Потом сразу к Луке. Лука часто работал дома. Финансы. Банковские операции сложного уровня — Маура довольно мало в этом понимала. Вернулась в учительскую, села, закинув ногу на ногу. Она предвкушала удовольствие. Коллеги проверяли домашние работы, вполголоса переговариваясь между собой. Вошла Фабри Комолли, ее сослуживица. Подруга, познакомившая ее с Лукой. Она улыбалась. Она прошла через комнату и направилась прямо к Мауре.

— Как дела?

— Хорошо, Фабри. А у тебя?

— Так себе. Дети меня утомляют. — Обе улыбнулись. — Слушай, я хотела спросить у тебя насчет сегодня. Мы устраиваем вечеринку после ужина, у меня. Соберется небольшая компания. Вы с Давидом будете?

Небольшая компания. Лука тоже?

— Кто там будет?

— Пара друзей. Кое-кто из сотрудников. Послушаем музыку, посидим вместе. Ничего особенного. Идет?

Может, Луки и не будет.

— Я должна спросить у Давида. Ты же знаешь, какой он. Никогда ничего не знаешь, до последнего.

— Ну и без Давида приходи…

Маура улыбнулась. Представила, как возвращается домой, как ждет мужа. Ее затрясло, как во время припадка. Он неминуем, она чувствовала. Побыть в гостях, вместе с другими людьми, ей бы было полезно.

— Да, ты права. Какое нам дело до Давида?

Обе засмеялись и тут же договорились.



Звонок. Она должна вернуться в класс.

С Давидом она увидится за обедом. Она ничего не скажет ему о вечеринке у Комолли. Она позвонит ему днем, под самый конец. Чтобы исключить возможность его согласия. Переговорит с Лукой. Скажет ему, чтобы он связался с Комолли. Итак, без Давида и с Лукой, вместе с другими.

Глоток кислорода. Эта идея придала ей энергии. Она снова могла думать, голова стала ясной. На следующей неделе она поговорит с гинекологом. Будут проблемы. Придется обратиться к подпольным врачам. Она не оставит этого ребенка.

Вся тяжесть вдруг улетучилась. Она почувствовала, как тревога растаяла где-то в глубине живота.

Она вошла в класс.

Инспектор Давид Монторси

МИЛАН

27 ОКТЯБРЯ 1962

11:50

Вспомним, что фотография испанского ополченца из Капы — подделка. Умберто Эко. «Издательское дело и нововведения»
Ничего не ясно. Никто не в безопасности. Арле у Болдрини, в полиции нравов… И кто-то входил к нему в кабинет… Монторси выглянул из бара на залитую светом улицу. С деревьев капала, ослепляя, скопившаяся на них вода. Он вышел из бара и вступил в полосу света.

На площади Реале, рядом с собором, Ассоциация партизан держала свой архив, где, возможно, он найдет какие-нибудь сведения о памятнике на Джуриати.

Туристы снова показывались в центре Милана. Сквозь просветы в облаках солнце разбрасывало свои лучи, разгоняя холод.

Почему Арле и два «гробовщика» из отдела судебной медицины сидят в кабинете Болдрини — там, где занимаются преступлениями на сексуальной почве?

Почему Арле не явился на Джуриати в то утро?

Почему один из двух «гробовщиков» из отдела судебной медицины представился как «заместитель доктора Арле»?

Почему, в конце концов, Болдрини настаивал на том, чтобы расследование по делу ребенка, найденного на Джуриати, передали ему, в полицию нравов?

Почему Болдрини поделился с ним предположением о существовании педофильских кругов и политических связях тех, кто в них состоит, если в конечном итоге старался забрать дело ребенка в полицию нравов и если знал, что при одной лишь тени подозрения политического свойства дело останется в отделе расследований?

Что делали в управлении все эти люди, которых никогда там раньше не было видно, утомленные, мрачные, как «гробовщики» из отдела судебной медицины?

Почему ему не дали помощника — ни единого помощника — для работы по делу ребенка с Джуриати?

Почему в его отсутствие зажигался неоновый свет у него в кабинете?

Почему он зажегся именно в тот момент, когда он шел через двор?

Мысли — пережеванные, клокочущие, снова пережевываемые.

Возле собора, на солнце, он начал потеть.

На площади Ла Скала — группы туристов. Закрытые зонтики. Одежда, лица, киоск с журналами, развешенными на стендах, сверкающими при солнечном свете. Сероватый рифленый фасад палаццо Марино, залитый ослепительным солнцем.

Давид Монторси быстро двинулся к палаццо Реале, сбоку от собора. Там покрывались плесенью папки и документы Исторического архива движения Сопротивления.



Идея? Никаких идей. Просто проверить имена и биографии партизан, истребленных на Джуриати. Попытаться на ощупь определить, не вылезет ли что-нибудь наружу касательно этой мемориальной доски: тень подозрения, проблеск логики, пусть больной, пусть косвенной, может быть, и вовсе воздушной. Глухая, острая боль — начало каждой тайны, когда не получается угадать ни одной сюжетной детали…

И снова — мысль о ребенке. Зачем отодвигать плиту? Зачем упаковывать ребенка в пакет и засовывать ее вниз, под плиту, предварительно перебравшись через ограду поля для игры в регби, на окраине города?

Разноцветные мраморные плиты Галереи, еще мокрые от дождя. Он чуть не поскользнулся.

За Галереей — залитый светом портал собора. В груди у него стало горячо, он словно бы увидел на фоне белого фасада очень белое лицо и светлые волосы Мауры. Подумал о ребенке, который у них будет.

На паперти собора — впечатляющая толпа народу. Сумасшедшие краски. Передвигающиеся тела. Голуби стаями взмывают в пронизанный светом воздух. Напротив собора — неоновые рекламные вывески, побледневшие от солнца.

Палаццо Реале. Давид Монторси прошел через входную аркаду. В воротах — тень. Снова свет: первый дворик. Королевский дворец постепенно разрушается. Вторые ворота. Прислонившись спиной к колонне, стоял худощавый охранник, утопающий в своей серой униформе, отделанной желтыми полосками, в фуражке с козырьком, косо сидевшей на затылке.

— Куда вы идете?

— В Исторический архив движения Сопротивления.

— Третий этаж. По главной лестнице. — И, пока Монторси поднимался по двум большим ступеням, отыскивая взглядом вход на лестницу, добавил: — Однако он закрыт.

Монторси обернулся, подошел к нему, предъявил полицейское удостоверение и, укладывая его обратно в карман пиджака, ответил на придурковатый, беззаботный взгляд охранника:

— Проводите меня. У вас ведь есть ключи?



Охранник с трудом поднимался по каменным ступеням: проклятая министерская беспечность. Они добрались до массивной закрытой двери. Охранник, повозившись с ключами, отпер дверь.

— До скольких вы работаете? — спросил Монторси.

— До шести. А вы так войдете, без ордера? Без разрешения?

— Позвоните в управление, если хотите. — И Монторси закрыл дверь у него перед носом.



Темнота, запах плесени — удушливый запах, исходящий от бумаг и мебели. Жалюзи опущены, снаружи проникает скудный свет, проходя сквозь пыль этой огромной комнаты. Ощупью Монторси пробрался к окну, нашел ремень, поднял с деревянным грохотом широченную панель жалюзи величиной почти с целую стену. Повсюду разлилось молочное свечение, от которого стены стали матовыми, столы и листы бумаги заблестели. Повсюду были бумаги. В стене, рядом с входной дверью, находилась еще одна. Она была закрыта. Два письменных стола, один перпендикулярно другому. Монторси попытался открыть ящики того, что стоял напротив окна. Заперты. Попробовал подергать ящики второго. Заперты. Шкаф из легкого дерева — заперт. Огляделся: бумаги, календарь на стене, открыта страница с февралем 1961 года, фотография испанского ополченца работы Капы, какая-то темная картинка на пустой стене у окна. Он подошел поближе. Это был выцветший портрет Грамши под пыльным стеклом. Поискал на столе пресс-папье или бумагорезательные машины. Ничего. Только бумаги. И шариковые ручки.

Он вернулся к двери. Возможно, за ней — туалет. Он попробовал заглянуть в замочную скважину, но внутри, должно быть, была комната без окон: ничего не видно. Монторси раздумывал, а не потеребить ли снова охранника. Потом сделал шаг назад, резко развернулся, ударил ногой. И замок слетел.



Сначала была темнота. Он даже ощупью не стал продвигаться, такая она была плотная, пропитанная пылью. Мертвый воздух. Он стоял на пороге. В бледных солнечных лучах, проникавших из первой комнаты, виден был пол: выщербленный инкрустированный паркет. Он сделал шаг, другой. Поставил на место покривившуюся дверь, ощутив рукой ее легкий вес. Тьма была абсолютная.

Поискал выключатель, шаря рукой по стене. Там не было стены. Скорее он почувствовал металл, что-то вроде сейфа, пластиковую ручку, щели, еще металл, еще один выступ. Потом вдруг зажегся свет.

Он возник неожиданно, но был слабым. Глаза постепенно привыкали. Сюда проникал отблеск какого-то бледного, неяркого освещения. Огни в воде, молчание сонных рыб. Монторси осмотрелся и вздрогнул.

Это была не комната. Он думал, здесь кабинет, возможно, туалет. Но нет. Он стоял в начале длиннющего коридора, очень узкого, конец которого терялся во тьме. Вдоль стен стояли шкафы. Металлические каталожные шкафы. Высотой в два метра — очень длинный ряд, который терялся во всепоглощающей тьме коридора. Ящики каталогов. Вдоль левой стены, той, что выходила на двор палаццо Реале, ряды ящиков периодически прерывались окнами, и молочно-белый свет проникал внутрь помещения через щелки из-за тяжелых, грубых, очень пыльных штор. Мертвый воздух. От неподвижного металла исходил затхлый дух старой бумаги, попортившейся от употребления. От деревянного пола, который скрипел в тишине, прогибаясь и распрямляясь, поднималась горячая сырость, пахнувшая воском и медом.

«Что это такое?» — спросил себя Монторси. Он медленно двигался вперед впотьмах сквозь пыль, дышать становилось все трудней и трудней по мере того, как он удалялся от входной двери. Первое окно слева: он отодвинул тяжелую штору из грубой ткани, и на подушечках пальцев осталась сероватая пленка, заметная при сером свете, хлынувшем со двора: небо снова затягивалось тучами. Он задернул штору. Шаг, два шага. Между первым и вторым окном, у левой стены, он остановился — там свет был более сильным, как будто в сумерках светила лампа. На каждом ящике каталога поблескивала желтая наклейка: буквы и цифры. Он попробовал открыть один: карточки. Карточки на потрепанной, искореженной бумаге. Имена и даты:


Негрини Амос, 21 июля 1923; Негроли Аттилио, 12 марта 1915; Негроли Фабио, 15 марта 1920; Негус, отряд во главе с: см. Е38-Г65-Г66.


Он задвинул ящик обратно. Скрип металла не вязался с медвяным запахом дерева. Итак, это архив. Исторический архив движения Сопротивления.

Он сделал еще шагов десять по направлению к углу, казавшемуся ему тупиком, из которого нет выхода. Но нет, отсюда можно было повернуть налево: каталоги вдоль стены продолжались; новый коридор, примерно той же длины, что и первый. Еще раз налево, до тех пор, пока не наткнулся на стену с закрытой пыльной дверью; к старому дереву было прислонено ведро со строительным мусором, огромная, грубая цепь была заперта висячим замком.

Давид Монторси провел правой рукой по волосам, уже намокшим от пота, приподнял шляпу левой рукой и фыркнул.

Он спрашивал себя, откуда начать свои изыскания, еще он спрашивал себя, имеют ли эти изыскания смысл, и задавался вопросом о том, почему ему не дали помощника, который бы ему посодействовал, потому что здесь надо было потратить целый день, прежде чем что-либо выудить. И потом, по правде говоря, удастся ли выудить какое-нибудь имя или обстоятельство, которое даст ему основание не передавать расследование о ребенке с Джуриати в полицию нравов?

Он фыркнул еще раз, по неприятному стеклянному ощущению в ноздрях сообразил, что надышался пылью, изрядно надышался. И приступил к работе.



Полчаса он потратил только на то, чтобы понять систему, по которой были расположены карточки в архиве, относящиеся к партизанам, к фактам и страницам из летописи Сопротивления. Из этой пучины выплывали на поверхность машинописные буквы, стертые чернила на желтой, огрубевшей от времени бумаге, газетные вырезки с лохматыми краями, и постепенно их поглощали отблески сумрачного света, проникавшего из-за штор, сквозь толщу пыли. Сухой, перегретый воздух раздражал горло и глаза. Деревянный пол со странными мокрыми пятнами по бокам, возле стен, потрескивал в тишине, поскрипывал, подозрительные струи теплого воздуха поднимались от мертвого дерева вверх, к почерневшему потолку, в трех метрах от неровной поверхности паркета. Стершиеся лица, причесанные волосы — мягкие, давно прошедшие летние дни, — широкие, просторные одежды, истончившаяся бумага фотографий. Партизаны: имена, буквы — мертвые и живые, они снова возрождались из недр картотеки.

Расположение картотеки было следующим: в первом коридоре — личные карточки партизан (но все ли тут партизаны? Ведь были тысячи и тысячи погибших и тысячи выживших); во втором коридоре, за углом, — историческая реконструкция событий, систематизированных при помощи цифровых индексов, которые Монторси еще не успел расшифровать, и, наконец, дальше, если еще раз повернуть налево, будет последний коридор, с более широкими ящиками, плотно набитыми газетными вырезками, разложенными по датам.

Лестница на колесах скрипела, царапая пол двумя ножками без колесиков. Монторси полез наверх — казалось, он поднимается на кладбищенский колумбарий, и на кладбище этом можно было задохнуться от запаха дерева, от таинственного стрекотания ненасытной древней моли, от плотной пыли, той, что легче праха костей. Раскрошившиеся кости, высохшие хрящи погибших газет — «Унита», «Пополо», «Коррьере», различных местных изданий — «Провинча», «Воче». И карточки, с подчеркиваниями, исписанные вручную неуверенным, неторопливым почерком, и другие, отпечатанные на машинке.

Из угла между первым и вторым коридором, в пальто, провонявшем горячей сыростью, Монторси в отчаянии глядел на сотни архивных ящиков, на стены, утонувшие в рядах шкафов, недоступных из-за обилия цифр. И этот медово-восковой запах пола…

Возможно, следует вернуться, когда здесь будут служащие.

Он дошел до тупиковой стены в конце третьего коридора, снял намокшее пальто, сложил его и бросил на ведро. Снова принялся искать.



Вскоре он наткнулся на карточку: «Джуриати, мученики», которая отсылала его к двум именам (см: Джардино, Роберто и см. Кампеджи, Луиджи) и к исторической справке «Мученики Джуриати». Он попробовал отыскать последнюю. Ее не было. Он попытался поискать по заголовку «Стадион Джуриати» — такая карточка существовала. Но его ждало разочарование: сведений в ней было крайне мало, только небольшой список данных, а дальше бумага была разорвана. Можно было разглядеть только две даты (24 января и 2 февраля 1945-го) и список имен. Больше ничего. Никакого намека на то, что там произошло. Он записал имена. Четырнадцать имен. Два совпадали с именами, к которым отсылала первая карточка: Роберто Джардино и Луиджи Кампеджи входили в эту печальную компанию. Их расстреляли? В разные дни? Это случилось до расправы на Джуриати? И что произошло на Джуриати? Он подумал о мемориальной доске. Когда ее установили?

Необходимо было просмотреть одну за другой личные карточки погибших партизан.

Фолли, Аттилио: его карточки в архиве первого коридора не оказалось.

Джардино, Роберто: то же самое.

Росси, Лучано: карточка отсутствует.

Ботта, Энцо: карточка отсутствует.

Рикотти, Роберто: то же самое.

Серрани, Джанкарло: карточка отсутствует.

Баццони, Серджо: карточка отсутствует.

Не существовало ни одной карточки партизан, убитых на Джуриати. Монторси глубоко дышал в этой неподвижной пыли. Тряс головой по поводу каждой отсутствующей карточки. Капекки, Артуро; Россато, Джузеппе. Может, он ошибся, разгадывая систему расположения личных карточек. Может, они находятся не здесь, не в первом коридоре? Вероятно ли это? Он поискал среди карточек, стоявшие до и после Кампеджи, Луиджи. Это были личные карточки, но других мучеников Сопротивления.

Кампи, Марио — Рим, 23 февраля 1920 — Милан, 20 января 1945. Боевая кличка: Кампо. Бригада: Леони (Базиликата). Расстрелян в местечке Лонато (Базиликата) вследствие раскрытия операции под названием «Сердце» (нападение на двух конвойных, сопровождавших обоз с оружием в Центральную Брешию). Доносчик опознан — Марелла, Роберто (см.).

Монторси попробовал отыскать карточку Марелла, Роберто, она была на месте. Ключ к системе расположения данных в архиве был тот самый, что вычислил Монторси, но личных карточек партизан, уничтоженных на Джуриати, не оказалось на месте, их невозможно было отыскать. Он попытал счастья с последними четырьмя недостающими именами.

Вольпонес, Оливьеро: карточка отсутствует.

Мантовани, Венерино: то же самое.

Рести, Витторио: карточка отсутствует.

Манделли, Франко: карточка отсутствует.

На руках у него были две даты. Он попробовал посмотреть в третьем коридоре, в том, где хранились газетные страницы со статьями о движении Сопротивления. Искать было просто — достаточно было найти нужный день.

Первая дата (14 января 1945-го) имела некоторое отношение к расправе над партизанами. Монторси поискал страницы, относящиеся к 15 января. Страниц, относящихся к 15 января 1945 года, не было. Тогда он попробовал найти что-нибудь по второй дате: 2 февраля 1945 года. Он не знал, точно ли в этот день свершилась казнь на Джуриати. Может, третьего февраля какая-нибудь газета опубликовала сообщение о четырнадцати партизанах на стадионе? Но: в архиве не было ни одной газеты за 3 февраля 1945 года.

Либо эти карточки были выкрадены, либо данные Исторического архива движения Сопротивления, выходит, неполные — отсутствовали материалы о казни на Джуриати. Он не понимал. Он не понимал… Если труп ребенка закопали под плитой, то это какой-то знак? Какой? Что это? Символ? Надругательство? Кто это сделал — фашисты? Почему, если это знак, невозможно прочесть его? Или же карточки не были изъяты, их просто не существовало? Но какой смысл тогда в оставшихся карточках, которые содержат ссылки на те, которые невозможно найти?

Давид Монторси еще раз вздохнул. У него болела спина: ее ломило, как будто он долго месил тесто, — пыль, серый солнечный луч, сверливший полутемный коридор, горло жгло от бумаг, хранивших память о том, на что теперь всем было наплевать… Один, ссутулившись, с опустившимися руками в бесконечном полумраке коридора, Давид Монторси ощущал, насколько сильно его изнеможение, вызванное угасанием внутреннего огня — ведь то, что он интуитивно угадывал — чувствовал! — растворилось в пустоте, оказалось неверным, ненастоящим…

Он подумал: «К черту. К черту ребенка…»

Ребенок. Он даже и предчувствовать раньше не мог, каковы эти трепетные порывы нежности: в первый раз он имел дело с убийством ребенка… Он видел мертвых, их липкие тела на металлических столах, следы от ударов — образы, сопровождаюшие всю историю человечества… Патологоанатом выносит свое заключение, когда никакой патологии уже нет… Расширенный глаз мертвого животного — у мертвецов… Монторси с тяжелой душой отправился за своим пальто. И образ перед глазами: синюшная ручка маленького трупика, торчащая из грязного пакета, на Джуриати.

«Вернусь на Фатебенефрателли, сдам дело в полицию нравов. Да пошли они все в задницу! И партизаны — тоже в задницу. И вообще зачем я сюда пришел?..»

Пальто на ведре. Вот таким же обмякшим был пакет с ребенком. Кусочки высохшей краски на ведре напоминали обрывки бумаги. Не хватало воздуха. Он поднял пальто, теперь уже высохшее. Запах застарелой пыли вызывал ассоциации с лунным пейзажем. Нагнувшись за пальто, Монторси заметил щель в двери, за ведром. Из нее пробивалась полоска слабого света. Он стал на колени, наклонился вплотную к щели (вновь ощутил запах пыли…). Движения воздуха не было. Дверь вела вовсе не на лестницу палаццо Реале, как он предположил сначала.

Архив продолжался и за дверью.



Монторси осмотрел замок, массивный и нехолодный: значит, между коридором и пространством за дверью не было перепадов температуры. Он ощупал пальцами деревянную поверхность: дверь была растресканной, массивной и тяжелой. Выглядела она как настоящая входная дверь… Он засунул пальцы в щель между створками: дверь не поддалась его усилиям. Он отступил на два шага. Остановился у первого окна справа. Ручка была липкой. От рывка зазвенели стекла, послышался треск. В коридор, словно в затхлую гробницу, ворвалась струя свежего воздуха. Во дворе — светло. Виден был вертикальный квадрат, белый, как свернувшееся молоко, наклонно нависавший над двором с булыжной мостовой. Монторси раскрыл рот и кашлянул, высунул наружу голову и стал соображать. Но соображать было нечего: пространство за закрытой дверью не имело окон, выходивших по крайней мере во двор. В закрытую комнату нельзя было проникнуть по карнизу.

Монторси закрыл окно, задвинул пыльные шторы. Подойдя к двери, он поднял ногу и с силой ударил… Раздался сухой треск… Створки поддались, огромный замок качнулся и со звоном упал на пол. Монторси остолбенел от того, что предстало перед его глазами. В стеклянной раке лежала высохшая коричневая мумия партизана, усеянная буграми и болячками. Монторси приблизился к раке, рот его непроизвольно запал, как у мумии. Голова партизана, испещренная высохшими прожилками, сохраняла еще остатки поседевших волос. Веки были сомкнуты, губы сжаты в странную гримасу, нос осел и был почти незаметен. На шее выделялся ярко-красный, аккуратно повязанный и словно только что выглаженный платок. Одет он был в полотняную рубашку, когда-то белую, а теперь пожелтевшую. Все это лишь подчеркивало бренность окаменевших останков, хранившихся внутри стеклянного гроба. Грудь партизана была раздута, как у больного эмфиземой, на руках, выглядывавших из обшлагов рубахи, не было пальцев, штанины синеватых брюк лежали плоско на тощих ногах, белые носки были слишком свободны для высохших щиколоток, ступни — слегка раздвинуты. Этот спекшийся человеческий остов, неразложившийся под стеклом, находился в метре от земли. С потолка на него падал почти нематериальный свет, с трудом проникавший в продолговатую раку.

Монторси чуть ли не на цыпочках подошел к раке. Нагнулся к стеклу. В глаза бросились сузившиеся, окаменевшие вены… Казалось, внутри стоит зловоние… Веки, блестевшие, как кожа на ботинках, не были съежены в отличие от губ, за которыми чувствовалось наличие одного зуба, почти разрушенного, но еще державшегося. Культи рук распростерлись на суровом полотне, на котором лежало тело… Первый взгляд на тело создавал впечатление, что оно окутано запахом нечистот…

Монторси прочитал надпись на пожухлой табличке, помещенной внутри раки.


Неизвестный партизан
Тело бойца одной из бригад, расквартированных в Вальтеллине, было обнаружено Витторио Мессери и Марчелло Даванци 15 августа 1954 г. на выходе ледника деи Форни у местечка Санта Катерина Вальфурва 22 сентября 1954 г. Институт паталогоанатомии Сондрийского университета передал в дар останки неизвестного бойца нашему архиву в присутствии директора архива Маурицио Менеллы, президента Национальной ассоциации партизан Марио Анноне, мэра Милана Вирджилио Феррари и президента АГИП[4] Энрико Маттеи, которые затем воздали почести павшему партизану, ставшему символом Сопротивления фашистским интервентам.


Ниже более мелким шрифтом было написано:


Исследование останков выявило три входных пулевых отверстия в брюшной полости, возникших, по всей вероятности, во время расстрела. Тело было найдено нетронутым. На убитом была теплая одежда и ботинки с шипами. Тело хорошо сохранилось в условиях низкой температуры внутри ледника. Неизвестны обстоятельства гибели партизана, и нет сведений о стычках, происходивших на столь большой высоте, на которой было обнаружено тело.


Казалось, он дышит… Стекло слегка запотело… Может, действительно что-то просачивалось внутрь: какие-то минеральные включения… Они реяли в воздухе в виде белесых частиц, которые сообщались с внутренним слоем воздуха в раке, еще более удушающего, чем в комнате.

Монторси на минуту закрыл глаза. Он вздохнул: это был почти приговор его исканиям. Повернулся, чтобы выйти. Его тошнило. Снова взглянул на мумию с лицом, неподвижно уставленным в потолок. Ощутил во рту кислый привкус. Сделал шаг вперед. Пол уходил из-под ног, как у человека, оказавшегося в невесомости. Его шатало.

Открыв глаза, он увидел на белой стене, рядом с выбитой им дверью, плакат в рамке из багета, обращенный в сторону мумии. На нем был изображен ребенок, слегка расплывчатый, неулыбающийся, которому не было и десяти месяцев.

От ребенка к мумии. Мумия. Ребенок на плакате. Ребенок на Джуриати. Снова мумия. Снова рука ребенка на Джуриати.

Он едва успел выйти из комнаты и нагнуться над ведром за дверью.

Позыв. Другой. Его выворотило чуть ли не наизнанку.

Инспектор Гвидо Лопес

МИЛАН

25 МАРТА 2001

15:30

Среди многочисленных движений, возникших повсеместно в Соединенных Штатах после Второй мировой войны, только некоторые достигли международного успеха, причем дело не обошлось без обращения к оккультизму и магическим обрядам. Массимо Интровинье. «Возвращение гностицизма»
Доклад американских спецслужб производил жуткое впечатление.

Лопес сделал последнюю затяжку, посмотрел, как рассеивается облако дыма. Самокрутка совсем не помогла. Беспокойство не проходило. Он прислушался к слабому стуку своего сердца. Снова открыл картонную папку, еще раз перелистал доклад американских спецслужб. Безумие. Совершенное безумие. Капитан Сантовито был прав. Это невероятно. Но именно поэтому жестко, душераздирающе, непредсказуемо. Самый опасный замысел, о котором он когда-либо читал.

Американцы ввели контрольные протоколы для наблюдения за Сетью. Это было в порядке вещей. Речь шла о программе, о своего рода системе перехвата, которую спецслужбы с подрывной целью сумели внедрить между серверами и внешней Сетью. Любое послание по электронной почте, любая связь, любая попытка войти на сервер или выйти из него засекалась и полностью записывалась. Агентство национальной безопасности установило тщательный контроль за имеющими выход в Сеть компьютерами, принадлежащими людям из подозрительных кругов, лицам, за которыми велось наблюдение, за компьютерами, с которых выходили в интернет через стоящие на учете номера телефонов, из учреждений и предприятий. АНБ ожидало попыток нападения на органы власти, особенно после беспорядков в Сиэтле, где те же люди, которые теперь соберутся в Черноббио, принимали участие во Всемирном форуме Международного валютного фонда. В зону охвата попали не только хакеры, потенциальные террористы или дезинформационные группы. Среди многих организаций, чьи серверы были поставлены на мониторинг, оказались также некоторые секты. Разумеется, немыслимо было, чтобы весь коммуникационный поток контролировался одними операторами. АНБ создало устройство отслеживания, автоматически выделявшее в электронной почте ключевые слова. Рапорты подавались ежедневно. Если какой-либо пользователь находящегося под контролем сервера упоминал имена «Буш» или «Аллах», его письмо вычленяли из общего потока и отдельно просматривали в специальном отделении АНБ. Это была кропотливая работа. Однако она давала подробные реальные данные о деятельности группировок, обычно неподконтрольных, предполагаемых опасностях, которые могли от них исходить. На практике это был огромный бездушный электронный поток. В любом случае за день проверялось несколько тысяч сообщений. Программа была построена по лексическому принципу и не умела самостоятельно определять смысл фраз, в которых появлялись ключевые слова. И все же она делала свою работу. И делала хорошо. Руководству АНБ удалось выявить структуру и каналы связи между оппозиционными группировками, практикующими и не практикующими насильственные методы, определить основных участников широкого антиглобалистского движения, ответственного за беспорядки в Сиэтле. Они сумели, эти ребята из АНБ, полностью обеспечить прикрытие на форуме в Давосе, предшествовавшем встрече в Черноббио — мероприятию более крупного масштаба. Все правые силы в США были поставлены на учет. АНБ держала под контролем весь или почти весь поток электронной почты организаций фашистского толка — центральных групп и миноритарных фракций. Сообщения с европейских серверов упоминались настолько часто, что этого было достаточно, чтобы понять, что и в Европе слежка была почти тотальной. Именно с европейского компьютера было отправлено сообщение, которое американцы сочли наиболее опасным. Оно грозило безопасности участников форума в Черноббио. Это была главная угроза. И она ничего общего не имела с теми неприятностями, которых ожидали спецслужбы. Е-мейл ушел с персонального компьютера в Германии, обслуживавшегося контролируемым провайдером. В докладе текст сообщения воспроизводился полностью, в переводе. Если прочесть его, не зная содержания остального доклада, письмо казалось непонятным. На последних страницах доклада, однако, была описана стратегия. Можно было с большой степенью вероятности предположить, что это и есть именно та стратегия, которой воспользуется оппозиционная группа…


От: bob@libernet.de
Дата: 15 января 2000
Кому: soedebergh@lycos.com
Тема: Секретно

Дорогой Йоханн!
Надеюсь, что в Стокгольмской (континентальной) церкви у всех у вас все хорошо. Большой привет КО из ФК. Привет от меня Линн и Ребекке. Скажи им, что я всегда с тоской вспоминаю о наших посиделках во время «светского периода».
Есть новости от Ишмаэля. Готовится новый step. Важно действовать быстро и всем членам БОА находиться в разных местах. Поддерживай связь с каждым отдельно. Посредством электронной почты, таков самый надежный способ. Этот почтовый ящик отлично подходит: он анонимный, а провайдер достаточно известен. Таковы указания Ишмаэля. Речь идет о повторении старого step, связанного с Полетт Роулинг во времена «Сайнс Релижн». Ты тогда был со мной и Робертом, который теперь в Афинской (континентальной) церкви и является третьим лицом, которого следует информировать о событиях. Учитывая прецеденты, после этого выхода на связь я затаюсь. Тебе надлежит сразу же установить контакт с Робертом. Ишмаэль — велик. Он постановил, что следует вернуться к старому step, с Полетт Роулинг, потому что в то время он был истолкован как нападение на Роулинг. А сейчас, наоборот, угрозы Киссинджеру помогут правильному осознанию step. Речь идет об аналогичном step, с той только разницей, что не будет Роулинг и не будет угроз Киссинджеру. Step должен быть осуществлен в Италии. Киссинджер прибудет туда в марте. Там состоится новая встреча в верхах, и он будет присутствовать на ней. Местечко называется Черноббио, это в Италии, под Миланом. Свяжись с Миланской (континентальной) церковью, выбери сам наиболее подходящего Chief Operator, на твое усмотрение.
Посылай ответы Роберту в Афинскую (континентальную) церковь. Уничтожь этот мейл и не забывай чистить почтовую корзину (недостаточно только стереть мейл из «Входящих»).
Помни, что мы работаем вместе во славу Ишмаэля. Да пребудет и с тобой слава Ишмаэля.

Твой Боб.

P.S. Правда ли, что Линн ходила на процесс? По поводу старых дел С.Р.? Имя Ишмаэля, похоже, не фигурирует в архивах шведских властей. Итак…


Без заключительных страниц доклада этот текст показался бы Лопесу непонятным бредом. А для экспертов АНБ он был как раз даже слишком ясен. В нем упоминались «Сайнс Релижн». В нем упоминался Киссинджер. В нем упоминалась Полетт Роулинг. Три координаты, которые позволили контрольной группе АНБ установить с точностью, на какое событие ссылался автор письма.

Речь шла об одной из самых темных глав в истории церкви «Сайнс Релижн», которая добралась также и до Италии, где породила противоречивые отклики: яростные нападки и массу приверженцев. Происшествие, о котором упоминал Боб, относилось к концу семидесятых годов. События разворачивались в Соединенных Штатах. Речь шла о секретной операции, проводимой непосредственно ФБР под условным названием «Белоснежка». Отношения Федерального бюро и церкви «Сайнс Релижн» никогда не были теплыми. В 1977 году после серии обысков, проведенных одновременно в некоторых американских отделениях церкви «Сайнс Релижн», ФБР завладело кое-какими документами. Реквизированный материал позволил приговорить к пяти годам тюремного заключения одиннадцать высокопоставленных лидеров церкви «Сайнс Релижн», среди которых оказалась Иоанна Льюис, жена основателя церкви, — за проникновение на территорию правительственных организаций и учреждений США, за кражу и подделку документов. «Операция Фрикаут», к которой отсылали реквизированные документы, являлась попыткой прижать независимую журналистку Полетт Роулинг, «повинную», согласно утверждению представителей Церкви Научной Религии, в том, что она опубликовала первую книгу, разоблачавшую деятельность религиозной организации Льюиса. «Операция Фрикаут» чуть было не увенчалась успехом: Полетт попала под суд, и ей грозила тюрьма. В захваченных ФБР документах содержалось много сокращений и жаргонных словечек, весьма схожих с элементами шифра, использованного в электронном письме, перехваченном американскими спецслужбами. Вся операция Церкви Научной Религии крутилась вокруг убийства Киссинджера, именно так, как и говорилось в е-мейле, перехваченном АНБ. Отправитель мейла, Боб, был тем самым человеком, чья подпись стояла на одном из документов, обнаруженных в 1977 году. В американском докладе приводились документы по делу Полетт Роулинг: практически это были инструкции адептам Церкви Научной Религии о том, как следует расправиться с журналисткой. Лопес прочел их. И у него остановилось дыхание. Самая что ни на есть операция разведки. Чисто шпионская история. Идеальный и безошибочный план расправы над человеком.

Операция Фрикаут

1 апреля 1976



ГЛАВНАЯ ЦЕЛЬ

Посадить в тюрьму или отправить в сумасшедший дом Полетт Роулинг или по крайней мере нанести ей такой удар, чтобы она прекратила свои нападки.

ПЕРВООЧЕРЕДНЫЕ ЗАДАЧИ

Лишить Полетт Роулинг влияния, с тем чтобы она перестала нападать на церковь «Сайнс Релижн».

ЖИЗНЕННО ВАЖНЫЕ ЦЕЛИ

1) Подобрать среди членов боевой группы женщину, похожую на Полетт Роулинг, и подготовить ее для участия в операции.

2) Подобрать среди членов боевой группы человека, который мог бы позвонить по телефону. Особых качеств не требуется, за исключением надежности.

3) Подобрать среди членов боевой группы женщину, которая стала бы посещать КТМ (курсы трансцендентальной медитации: Полетт Роулинг посещала эти курсы), подружилась бы с Полетт Роулинг, чтобы узнать, какие платья та носит и особенно в какое пальто чаше всего бывает одета, как она вообще выглядит, какую прическу носит и т. д. Кроме того, вышеуказанные члены боевой группы должны встретиться с Полетт Роулинг в ходе операции. Член боевой группы, посещающая КТМ, должна по возможности раздобыть один из предметов одежды Полетт Роулинг.

4) Приобрести по сходной цене пальто — такое же, как носит Полетт Роулинг.

5) Выяснить, как сейчас выглядит Полетт Роулинг: по-прежнему ли у нее отдельные пряди волос выкрашены в другой цвет? Она все еще худая?

6) Найти поблизости от квартиры Полетт Роулинг прачечную и удостовериться, что там знают Роулинг.

7) Узнать, как будет одета Полетт Роулинг в день проведения операции. Узнать, как она будет причесана.

8) В день решающего удара иметь в своем распоряжении человека, который бы последовал за Полетт Роулинг, когда она покинет квартиру, чтобы выяснить, во сколько она ушла, во что была одета.

9) При осуществлении данного проекта должна быть обеспечена МАКСИМАЛЬНАЯ безопасность. Единственное лицо, которому следует знать обо всем происходящем, — это та женщина, которая будет выдавать себя за Полетт Роулинг, и она должна знать только свою роль.

10) Иметь наготове запасной сменный комплект одежды и парик, чтобы в момент решающего удара подставная Полетт Роулинг могла быстро переодеться в наиболее подходящий по цвету и стилю наряд.

11) Проинструктировать всех членов боевой группы по поводу обязанностей каждого, обеспечить координацию их действий.

12) Убедиться в том, что в день решающего удара выбранная прачечная будет открыта.

13) Приготовить всю необходимую одежду (синие джинсы и т. п.), которая может понадобиться для быстрого переодевания.

14) Раздобыть парик, напоминающий прическу Полетт Роулинг, чтобы член боевой группы, выдающая себя за Полетт Роулинг, могла надеть его во время операции.

15) Проинструктировать члена боевой группы, внедренного на курсы трансцендентальной медитации, о вопросах, которые, возможно, будут задавать ей агенты ФБР или спецслужб по поводу Полетт Роулинг; на вопросы агентов наш человек должен будет отвечать, что Полетт Роулинг годами посещает психиатров и что у нее бывают провалы в памяти, когда она курит (наркотики) или когда она пьяна. Внимательно проработать этот пункт.

ОПЕРАТИВНЫЕ ЦЕЛИ

1) Позвонить Полетт Роулинг и убедиться, что она одна дома. Она должна быть дома одна.

2) После того как выяснится, что она одна, сделать второй звонок (в рабочий день) — в консульство какой-нибудь арабской страны в Нью-Йорке из телефонной будки, расположенной ближе всего к дому Полетт Роулинг. Звонок должен быть сделан девушкой, голос которой похож на голос Полетт Роулинг, разговор должен быть быстрым, резким, агрессивным. Поручить это надо не члену боевой группы, а доверенному лицу со стороны, и сказать она должна следующее:


— Я только что вернулась из Израиля (произнести это так, как произносят в Израиле) и видела, что вы там делаете, грязные ублюдки. Но вам не удастся убить мою сестру. Я ускользну от вас. И взорву вас, ублюдки.


Добавить какое-нибудь ругательство на иврите или пробормотать что-нибудь на иврите.

3) Раздобыть экземпляр «Райтерз дайджест» — журнала для писателей (если вы не найдете его, подойдет любой другой журнал для писателей). Человек, который купит этот журнал, должен как-нибудь изменить свою внешность и сделать так, чтобы его не смогли выследить в какой-либо из организаций нашей Церкви. Не заказывайте журнал по почте. Его можно найти в киоске или в лавке газет недельной давности.

4) Раздобыть последние рекламные объявления КТМ (курсов трансцендентальной медитации), которые посещает Полетт Роулинг. Те же меры предосторожности, что и в предыдущем пункте.

5) Вырезать буквы из журнала и рекламных объявлений, в том числе заглавные. Разложить буквы в нужном порядке и наклеить на чистый лист бумаги (но не на бланк нашей организации). Если в писательском журнале будет пустая или почти пустая страница, используйте ее, заклеив все надписи. Наклейте буквы так, чтобы получился следующий текст:


«Вы разрушаете Израиль. Вы все одинаковые. Моя сестра жила там, ублюдки. Я там была — и видела прекрасных людей. Никто не тронет меня. Я убью вас, ублюдки, я взорву вас. Киссинджер — предатель. Я взорву и его. Меня от него тошнит. Я должна все продумать. Вы следите за мной и в Израиле. Скоро придет ваш час. Я всех вас оскандалю и всех взорву».


Сходить в библиотеку и напечатать на машинке название и адрес консульства какой-нибудь самой антиизраильской страны (которая совершает на него нападения). (Не оставляйте отпечатков пальцев.) Используйте заглавные буквы на конверте.

6) Положите письмо в конверт, запечатайте его и бросьте в почтовый ящик, расположенный ближе всего к дому Полетт

Роулинг.

СОБЛЮДАЙТЕ ОСТОРОЖНОСТЬ. НИКАКИХ ОТПЕЧАТКОВ ПАЛЬЦЕВ на письме, конверте, бумаге, марке.

УБЕДИТЕСЬ, что вы не использовали бумагу нашей организации.

Вся операция должна быть выполнена за пределами нашей организации.

Если вы сомневаетесь, дескать, «не оставил ли я своих отпечатков», выбросьте все и начинайте сначала.

3. ОПЕРАТИВНАЯ ГРУППА:

1) Член боевой группы звонит Полетт Роулинг и назначает ей встречу в тот момент, когда прачечная будет открыта. Местом встречи с Роулинг должен быть бар или ресторан. Одна из целей этого этапа — помимо прочего, напоить Полетт Роулинг.

2) Член боевой группы встречается с Полетт Роулинг.

3) Ответственный за слежку соединяется с координатором операции и с членом боевой группы, который исполняет функцию двойника Полетт Роулинг, и информирует первого о том, как одета Полетт Роулинг, как причесана, все в том же ли она пальто и т. д.

4) Подставная Полетт Роулинг переодевается в одежду, как можно больше похожую на ту, которую носит Полетт Роулинг. Если на Полетт Роулинг будут синие джинсы, то она наденет синие джинсы. Если Полетт Роулинг будет в своем обычном пальто, то следует надеть такое же пальто. Во что бы ни была одета Полетт Роулинг — любимый свитер и т. п., желтое, синее, зеленое платье и т. д., теннисные туфли, желтые туфли, — все это должно быть в распоряжении члена боевой группы, которая изображает Полетт Роулинг, с тем, чтобы в момент решающего удара она немедленно могла переодеться во что-то, похожее на то, что будет на Полетт Роулинг.

С момента, когда ответственный за слежку сообщит ей, как одета Роулинг, у нашего двойника есть только три минуты, чтобы переодеться и стать как можно более похожей на саму Роулинг. Если, скажем, волосы у Полетт Роулинг будут зачесаны кверху, двойник должна очень быстро зачесать волосы наверх (это не должна быть идеальная работа, достаточно лишь, чтобы волосы были зачесаны наверх).

5) Двойник Полетт Роулинг немедленно идет в прачечную и выполняет следующее (на ней должны быть солнцезащитные очки). Она должна выполнить все немедленно, как если бы Полетт Роулинг зашла туда по дороге на свидание с членом нашей команды. Двойник Полетт Роулинг входит в прачечную. Ведет себя сумбурно. Она говорит: «Я Полетт Роулинг. Я оставляла у вас одежду». Приемщик, разумеется, скажет «нет». Тогда двойник просит, чтобы приемщик проверил. Он снова проверяет. Снова говорит «нет». Двойник начинает орать: «Ты с ума сошел! Меня зовут Полетт Роулинг, проверь еще раз». Когда служащий скажет «нет», или что бы там он ни сказал, двойник начинает вести себя как законченный параноик: «Ты тоже один из них! Я убью тебя. Ты грязный араб! Я взорву президента. Я убью этого предателя Киссинджера. Вы все против меня».

Если на курсах трансцендентальной медитации удастся раздобыть что-нибудь из одежды Полетт Роулинг, двойник оставит эту вещь на прилавке в прачечной или уронит на пол.

6) Двойник Полетт Роулинг немедленно покидает прачечную, сворачивает за угол и садится в ожидающую ее машину. Она снимает с себя одежду Полетт Роулинг, парик и все прочее. Быстро меняет внешность.

7) Тем временем сразу после ухода двойника ее сопровождающий — мнимый посетитель прачечной — спросит у приемщика, делают ли они чистку пятновыводителем «Суаде», а затем скажет: «Черт возьми, какая-то ненормальная!» И как бы невзначай обронит: «Думаю, вам следует позвонить в полицию — столько сейчас психов, которые хотят убить президента».

Член боевой группы уходит. Этот человек должен быть переодетым и не входить в нашу организацию.

8) Мнимый посетитель выйдет из прачечной и позвонит в ФБР из телефонной будки кварталах в пяти от того места, скажет, что не хочет оказаться замешанным в это дело, а потому не называет своего имени, однако он должен сообщить, что «какая-то ненормальная баба в прачечной (указать название) только что угрожала взорвать заведение и убить президента. Сейчас столько развелось таких психов, что я решил сообщить вам об этом. Приемщик в прачечной тоже все слышал». ПОВЕСИТЬ ТРУБКУ и немедленно удалиться. Член боевой группы при разговоре должен изменить голос. Все звонки такого рода записываются (но об этом не следует говорить нашему человеку, нужно только сказать ему, чтобы изменил голос).

С уважением,

Боб.



Идеальный план. Он чуть было не удался. ФБР разоблачило этот заговор, когда казалось, что журналистка Полетт Роулинг вот-вот угодит в тюрьму.

Далее в американском докладе следовали новые разоблачения, которые переносили место действия из Соединенных Штатов в Европу, в Италию, а затем в Милан и, следовательно, в Черноббио. Боб, отправитель мейла, как оказалось, вышел из «Сайнс Релижн» вследствие процесса по делу Полетт Роулинг. Боб исчез на несколько лет из поля зрения спецслужб. Он снова появился в середине восьмидесятых годов. ЦРУ произвело обыск на покинутом складе, расположенном на окраине Детройта. Оно обнаружило там человек сорок, осуществлявших какую-то жестокую церемонию. В центре группы находился ребенок. Это было что-то вроде садо-мазохистского ритуала. Взрослые были арестованы. Они во всем сознались. Они исповедовали культ, о котором мало что было известно, — культ «Детей Ишмаэля». Некоторые из них были выходцами из «Сайнс Релижн». Люди, прошедшие через психбольницы. Люди, выбившиеся из колеи. Люди, потерявшие все или ничего не потерявшие. Ишмаэль принял их к себе, если верить докладу. Ишмаэль сделал их своими детьми. Ишмаэль, должно быть, был тайным главой этой секты. Спецслужбам не удалось отыскать его. Они составили предполагаемую карту отделений секты. В начале операции они полагали, что речь идет о педофильской организации. Свежее мясо для педофилов. Мальчик, впрочем, не был изнасилован. До обыска на складе в Детройте спецслужбы даже не представляли себе, что напали на след секты.

К докладу была приложена пара фотографий, присланных по факсу. Все было слишком темным, Лопес различил только какие-то тени и человеческие фигуры, обведенные чернилами. Боб оказался среди тех сорока, что справляли черную мессу. Он снова заработал тюремный срок. Потом он снова исчез. Теперь — спустя двадцать три года после процесса «Роулинг — „Сайнс Релижн“» и через десять лет после дела Ишмаэля — Боб снова объявился. В Германии. Вместе с ним заново возникли и угрозы убить Киссинджера, и имя Ишмаэля. В докладе американских спецслужб первостепенной задачей считались расследования, связанные с угрозами. Они были серьезными. Они были реальными. Таинственный Ишмаэль, «великий» Ишмаэль, был готов уничтожить Киссинджера в сердце Европы, на встрече в верхах в Черноббио, — таково было заключение американских спецслужб. Все силы правопорядка были подняты на ноги. Итальянские спецслужбы уже полтора месяца вели расследование. Они мало чего добились. Никаких следов Ишмаэля в Италии. Мифическая «Миланская (континентальная) церковь» Ишмаэля не существовала. А если существовала, то была превосходно законспирирована. Карабинеры пытались обнаружить деятельность Ишмаэля путем проверки педофильских каналов: никаких результатов. Отделу расследований досталась самая дипломатичная, самая деликатная задача. Нужно было попытаться получить от «Сайнс Релижн» имена и адреса ее бывших членов. Это было почти невозможно: члены «Сайнс Релижн» защищали сведения о своей частной жизни, а кроме того, вели себя агрессивно и обращались в суд при малейшем посягательстве.



Лопес размышлял, а не свернуть ли ему еще одну сигаретку. Ему не удавалось заставить себя думать об Ишмаэле и Киссинджере. В конце концов, кто, черт возьми, такие Ишмаэль и Киссинджер? Святоша, о котором ничего не известно. И старый политик, фигура первой величины двадцать лет назад, — старик, возможно, уже наполовину умирающий, одной ногой в могиле. Да пошел этот Киссинджер. Перед внутренним взором Лопеса снова возник образ гладкого, продолговатого тела из морга, сегодня утром. Раздутый живот. Белесые волосы, слипшиеся в сосульки. Слова врача. «Мы заметили только под конец вскрытия. Встает проблема очистки внутренних органов… Когда мы обследовали ректальный канал… В анальном отверстии — признаки микроссадин и следы кровоизлияний поглубже, очень глубоко… Предметом, вероятно, небольшого диаметра, но очень длинным». Внутреннее кровоизлияние. Надо бы послать кого-нибудь за заключением о вскрытии. Дело о трупе с улицы Падуи интересовало его гораздо больше, чем Ишмаэль и Киссинджер. Пошли они все в задницу. В задницу Сантовито с его политическими махинациями. В задницу Киссинджера. В задницу Ишмаэля…

Он размышлял. Дверь в уборную открылась. Неоновая лампа замигала. Двое мужчин. Они говорили на американском английском. Может, они из спецслужб. Люди, выделенные в помощь Сантовито. Ввиду Черноббио. Они остановились и замолчали. Не стали открывать краны. Не стали мочиться. Они просто стояли. Потом начали перешептываться. Из-за закрытой двери своей кабинки Лопесу едва удавалось расслышать их речь с американским акцентом. Они беседовали несколько минут. Лопес слышал отдельные, невнятно произнесенные слоги. Несколько минут они говорили очень тихо. Только незадолго до конца разговора Лопес разобрал — слоги этого имени. Продолжая сидеть, он широко распахнул глаза и похолодел. Послышался шум шагов. Оба мужчины вышли.

Один из них произнес — четко, сухо, ясно — имя «Ишмаэль».



Выйдя из уборной, он увидел. Это была группа американских агентов. Одеты в темное, все в белых рубашках, с черными галстуками. Около кабинета Сантовито. Они разговаривали между собой. Калимани натолкнулся на эту группу, проходя по коридору. Взглянул испуганно. Двинулся дальше, подошел к Лопесу, на его невыразительном лице были написаны растерянность и смущение. Неоновые лампы висели низко. Лопес послал Калимани взгляд, полный абсолютного безразличия. Оба едва кивнули друг другу, Калимани прошмыгнул в сторону кофеварки.

Лопес вернулся в свой кабинет.

Позвонил в отдел судебной медицины. Попросил того, кто заведует вскрытиями. Тот ответил с удивлением. За заключением уже заходили. Лопес сказал, что никому этого не поручал. Врач ответил, что от его имени приходил какой-то инспектор и забрал заключение. Лопес сказал, что не посылал никакого инспектора. Врач попросил его подождать и проверил по учетным карточкам. Да, кто-то из отдела расследований. Документы были в порядке. Инспектор Альдо Витали. Личный пропуск номер 25-Т12-48.70, сотрудник отдела расследований Миланского управления полиции. Лет шестьдесят. Высокий, коренастый, седые волосы.

— Ваш коллега, инспектор Лопес.

Лопес сказал, что пришлет агента за копией заключения. Никакого Альдо Витали в отделе расследований не существовало.

Это был все тот же прежний душок. Изнуряющее слепое видение. Вибрация антенны над землей. Сам того не зная, он понял. Мужчина с улицы Падуи — это не труп. Не просто труп. Им кто-то интересуется.



Он написал отчет — быстро, почти лихорадочно. Докладную о краже заключения о вскрытии. Отпечатал. Бросился к Сантовито. Тот должен подписать. Это было серьезное происшествие. Оно могло бы вывести его на нехоженую тропу, ктому, что его интересует. К черту Киссинджера. К черту Ишмаэля.

Зашел без стука к Сантовито. Люди в черном, американцы, плотно сгрудившиеся вокруг стола шефа, обернулись к Лопесу. Сантовито был бледен, курил.

— Я как раз говорил о тебе, — сказал он.

— Ты должен съездить в Париж, — сказал он.

— Они оказались правы, эти американцы, — сказал он.

— Ишмаэль нанес удар, — сказал он.

— В Париже совершено покушение на Киссинджера. Они промахнулись, — сказал он.

Маура Монторси

МИЛАН

27 ОКТЯБРЯ 1962

13:20

Богиня — женщина стройная и очаровательная, лицо у нее — мертвенно-бледное, глаза — необыкновенно голубые, волосы — белокурые. Это Белая Богиня. Можно сказать, что истинность видения поэта измеряется точностью, с какой он пишет портрет Белой Богини, Музы, древней силы страха и похоти. Кошмар — один из наиболее жестоких ликов Белой Богини. Пророк Иов сказал о ней: «Она живет и пребывает в скалах. И даже дети ее сосут кровь». Роберт Грейвс. «Белая Богиня»
Уроки кончились. Маура сложила учебники в сумку, взглянула на часы. У нее была назначена встреча с Давидом возле кафе «Джамайка».

«Джамайка» ей нравилась. Туда ходили писатели, музыканты, люди театра. Они сидели там, разговаривали между собой, смеялись, кричали, вовлекали в споры соседей. В любой час. Ей хотелось сходить туда с Лукой. Мысль о том, что придется обедать с Давидом, наполняла ее смутным ощущением физического недомогания. Она снова заметила, что ее знобит.

Прочь из школы. Ребята собирались в маленький шумные группы и домой не шли. Солнечный свет стал блекнуть, небо снова начало затягиваться. Посреди дороги сигналила легковушка, поперек проезжей части стоял маленький грузовик, оттуда выгружали ящики. Рядом со школой находилась фирма, торгующая пишущими машинками. Возможно, они выгружали пишущие машинки. Клаксон легковушки — тусклый, нечленораздельный звук. Серый откинутый борт грузовика. Его переставили на тротуар, легковушка прошла, яростно газуя.

Ребенок. Она поговорит с гинекологом. Объяснит ему все, не рассказывая о Луке. Она была знакома с ним много лет, он постоянно наблюдал ее. Он был друг, их своеобразная дружба стала глубже с годами. Он жил один, с ним нельзя было говорить о женщинах. Маура улыбнулась. Гинеколог посоветует ей врача, который поможет. Даже второй месяц еще не истек. Как раз вовремя. Давид ничего не узнает. Трезво прикинула: гинекологические осложнения, выкидыш.

Луке она ничего не скажет.

«Джамайка». Солнце еще сопротивлялось, несмотря на скопление черноватых туч, заволакивавших небо над Миланом. Перед кафе — занятые столики, веселые, пронзительные голоса. Какой-то тип в берете сидел один за столиком, потягивал пиво и смотрел на нее. Маура сделала вид, что ничего не замечает.

Подождала несколько минут.

Потом увидела, как со стороны Бреры возникла огромная фигура Давида.

Потрясающе — она никогда не видела его таким бледным. Маура снова ощутила озноб.

Американец

МИЛАН

23 МАРТА 2001

13:30

Эти долбаные пистолеты всегда производят больше шума, чем от них ждешь. Скотт Тероу. «Закон отцов»
В переполненном баре на площади Диас Американец съел жесткий черствый бутерброд. Он различал очертания собора, очень белого, похожего на останки монумента славы, на неприкосновенную реликвию, которую почитают, к подножию которой слагают приношения и дары. Итальянцы…

Он был в ярости от того, что потерял Старика. Он сразу понял, что имеет дело с мастером, с профессионалом. Но он и не предполагал, что тот настолько профессионал. Мысленно перебрал все этапы преследования. Но не смог вычленить именно тот момент, когда Старик заметил, что за ним следят. Всегда есть именно такой момент. Он намеревался прикончить его в метро — идеальное место. Ему удалось обыграть Старика на трюке с двойником. Старик обыграл его, ускользнув от слежки. Еще одно препятствие на славном, блистательном пути Ишмаэля. Жуя бутерброд, он прикусил губу. В следующий раз — если только будет этот следующий раз — он его сразу прикончит.

Он вышел на улицу, в легкую дымку. Очертания собора расплывались в жидком тумане. Пар от нагретого асфальта поднимался к небу. Он снова отправился к университету. Он шел уже не менее сорока часов без перерыва.

Дождя не было. Университет казался черным в тумане. Заметно темнело. Оставалось мало времени до встречи со связным Ишмаэля — у Инженера, на Корсо Буэнос-Айрес. Он вошел в просторный серый вестибюль нового университетского крыла. Бледные студенты казались маленькими статуями, изображающими скуку. Они улыбались, скучая. Они были бледны. Устало пытались соблазнять друг друга. Смеялись пустым смехом. Он пробился сквозь эту атмосферу, густо наполненную сном и горячим паром.

Выход в интернет — за книжным киоском. Десяток компьютеров. Девушка с сальными волосами, в запотевших очках, стучала пальцами по клавиатуре: широкое невыразительное лицо, освещенным экраном. Американец выбрал себе самый дальний от нее компьютер.

Путь соединения — ящик электронной почты на Хотмейле. Заархивированный е-мейл со ссылкой на Трипод. Обычные, доступные всем, очень часто посещаемые домены — невозможно засечь его присутствие в Сети или адрес. В Триподе — сайт крема для кожи. Согласно инструкции, он щелкнул на слово «Vineland», которое не было выделено как ссылка. Удаленный немецкий сервер. Теперь необходимо перейти к работе в FTP. Он загрузил файл. Два файла. Это были послания для него. Открыл их с помощью навигатора.

В первом послании говорилось, что пакистанец, обеспечивший ему связь с Ишмаэлем, был убит в нескольких десятках метров от места встречи. «Будьте осторожны».

Дело рук Старика. Пакистанец, следовательно, заговорил, чтобы избежать смерти: он знал адрес на улице Падуи, и именно он сообщил его Старику. Серьезная ошибка.

Во втором послании сообщалось о попытке ликвидировать Киссинджера в Париже. Этого он ожидал. Попытка не удалась. Этого он тоже ожидал. Американец улыбнулся.

Теперь настала его очередь.

Генри Киссинджер

НЬЮ-ЙОРК — ПАРИЖ

22–23 МАРТА 2001

Ты знаешь, люди уже не находят столь странным, что женщина может заболеть всякий раз, когда заболевает Генри Киссинджер на расстоянии тысячи миль от нее. Мы, простые смертные, должны наживать себе свои недуги всеми возможными способами. Дон де Лилло. «Подземелье»
Если я выиграю, то стану негритянским Киссинджером. Мухаммед Али, до встречи с Джорджем Фоременом в Киншасе
Как он постарел, Генри Киссинджер! Его почти не узнавали. Волосы теперь стали совершенно седые, хотя были еще мягкими, местами даже кудрявыми. Он сменил очки: это была уже не та толстая черная оправа, которую тридцать лет назад знал весь мир. Лоб испещрили мелкие пятнышки цвета кофе с молоком. Ресницы, все еще очень густые, тоже поседели. А кожа… Она едва держалась, казалась очень плотной, как будто сопротивлялась тому, чтоб упасть, — в плачевном состоянии, мешки под глазами, морщины, закручивающиеся внутрь мелкими грубыми складками, кроме того, неприятный рисунок щек, как у толстяков: что-то добродушное и драматическое одновременно. Только глаза остались прежними. Маленькие, очень голубые, они расщепляли воздух, разрезали пространство, направляя взгляд меткими, точными стрелами, в них отражалось неусыпное, вечно недремлющее внимание.

Генри Киссинджер рассматривал собственное лицо, отражавшееся в огромном стекле его нью-йоркского кабинета с высоченным потолком, расположенного как раз напротив здания Организации Объединенных Наций. Это была стена из стекла, более чем в тридцати этажах над землей, в которой черты лица отражались блекло, но ясно, — слабая и четкая тень перед взглядом смотрящего. Невозможно было понять, глядя на Киссинджера со спины, изучает ли он запутанный лабиринт многочисленных небоскребов вокруг или очертания своей фигуры, отраженные блестящим стеклом.

Вдруг он как будто очнулся, как если бы под маской мнимого внимания взгляд его маленьких глаз добровольно отдался наваждению, которое уводило его бог знает куда. С трудом сел за письменный стол (зеркальная поверхность красного дерева, большой блестящий телефон, постоянно включенный компьютер). Он был раздосадован. В его планы входила Европа. Поездка в Европу. Самолет, столицы. Он задумал Начало. Начало и Конец.



Он возвысил Ишмаэля. Если Ишмаэль стал тем, кем он стал, то это ему он обязан всем. Когда Ишмаэль был никем и ничем, Киссинджер практически изобрел его. Из ничего. Божественное деяние серого кардинала. Серый кардинал, создающий другого серого кардинала в самом сердце Европы. Он его изобрел. А теперь? Теперь Ишмаэль угрожает ему. Он стал слишком могущественным, этот Ишмаэль. То было парадоксальное могущество. Мир находится на распутье. Генри Киссинджер разглядывал свои ладони, морщины, бороздившие их, создававшие замысловатые карты, — крапчатая хронология эпидермиса, прошедшие события, которые оставили свой след. Он раздраженно зевнул.

Ишмаэль с его тайнами. С его одержимостью. С его темными делишками. Всему этому он положит конец.



За границей он не делал политических заявлений. Зачастую даже неизвестно было, что он — за границей. Самое большее, он делал тривиальные заявления: Вьетнам, старые добрые времена, то, с какой теплотой он относится к адвокату Аньелли. Так лучше. В этом состояло преимущество его положения. Молчаливая слава в настоящем, которую, казалось, выворачивали изнутри знаменательные события прошлого. Все взгляды были устремлены туда, в ту освещенную точку, в которой он был и в которой он торжествовал и где его теперь не было. Тогда, в те времена, все думали, что он из этой точки управляет миром, натягивая и отпуская поводья. Они ошибались. Это был обман всепланетного масштаба, настолько искусный и утонченный, что когда он наконец понял, то сам попал под очарование, слегка разинув рот, как это с ним случалось при виде обнаженных ног женщины, нежно согнутых в коленях на его простынях. Ничто не бывает таким, каким кажется. Все об этом забыли.

Он был свободен делать все.



Кто рано встает, тому Бог подает. Просыпаясь, возвращаешься неизвестно откуда, и все же, какие бы сны не бушевали ночью, порождая состояние ни светлое, ни темное, оно не длится, но и не преходит и имеет спокойный вкус тихой улыбки. Пробуждаешься при свете, проникающем сквозь отличные алюминиевые жалюзи, через незашторенное оконное стекло, в уюте чистых простынь, согретых теплом тела. Встаешь, вступаешь в окружающий мир. Вступаешь в мир и в золотое свечение.

Этим утром пробуждение было тяжелым. Генри Киссинджер боролся со своего рода инерцией, хорошо известной ему: не хотелось вставать, совать голые ноги в пробковые тапочки, скользить гладкими подошвами по натертому до блеска мрамору пола в ванную, залитую светом, отражающимся от сантехники, блестевшей как отполированное зеркало. С мутной, дурной головой, с заспанными глазами, казалось, он движется в какой-то водной среде, в атмосфере из скатанного и размятого хлебного мякиша. Он видел свое маленькое искривленное отражение в блестящей стальной поверхности водопроводных кранов, в металлической трубе, шедшей от унитаза, прорезавшей кафельную стену. Зевнул.

Фигура в зеркале была размытой — и все потому, что у него слезились глаза, слегка покрасневшие. Он снова зевнул, пытаясь держать веки открытыми, чтобы видеть, как он выглядит, когда зевает, но веки закрылись. Тогда он пощупал подбородок. Щетинка небольшая. Неужели брился недавно? Удивительно, как мало отросло волос. Лицо было еще гладким. Кожа была старая, дряхлая, но не колючая от щетины.

Тараща в зеркало глаза, высунул язык, как всегда, беловато-желтый, с дурным налетом. Выдвинул вперед нижнюю челюсть, чтобы ощутить запах собственного дыхания: оно было горьким, почти отвратительным — невыносимым, если бы не тончайший приятный аромат, далеко, в глубине, который заставил его снова принюхаться. Он открыл шкафчик. Там лежал серебристый пластиковый пакет. В нем хранились почти круглые таблетки — маленькие, коричневые, наверняка подслащенные. Он держал там этот пакет годами, срок годности таблеток истек, но ему они нужны были для другого, не для лечения. Прочел надпись на серебристой поверхности: НОРМИКС. Вспомнил: это мочегонное средство, которое он принимал несколько лет назад. Снова высунул язык, приблизил лицо к зеркалу и принялся скрести. Скреб по направлению к спинке языка, мысленно представляя себе темно-красный свод надгортанника. Скреб и скреб острым краем пакета. На нем скапливался тестообразный осадок того беловато-желтого вещества, которым был покрыт его язык. Он отвернул кран, подставил пакет под струю. Плотный осадок маленькими продолговатыми сероватыми кусками упал на белоснежную керамику. Он снова принялся скрести. Теперь — от спинки языка к кончику. Раз, другой. Присмотрелся к языку. Налет становился менее плотным, разбавлялся слюной, которая начала выделяться. Он сполоснул пакетик. Для верности еще раз прошелся по языку, в обратную сторону, по направлению к горлу. Порезал сосочек. Увидел тонкую блестящую струйку крови, ярко-красную на фоне налета, теперь уже почти бесцветного, почти превратившегося в чистую слюну.



В кабинете, сев за письменный стол, он нажал своей очень ухоженной, гладкой, почти женственной рукой кнопку внутреннего телефона рядом с ящиком. Мэгги ответила незамедлительно. Он обожал эту ее всегдашнюю готовность, заметное волнение, искажавшее ее голос, когда он нажимал эту кнопку. Его не интересовали большие машины с затемненными стеклами, за которыми тело проваливалось в мягкие мохнатые кресла. Его не интересовали ни кушанья, нарядные, утонченные до безобразия, которыми его угощали — которыми его раньше угощали, — ни стандартная роскошь гостиничных люксов, в которых он проводил свои ночи, неизменно бессонные вот уже сорок лет. Ему важна была вот эта дрожь неуверенности в голосе Мэгги и взгляд лифтера по утрам, когда обе стеклянные дверцы распахивались с тихим шуршанием при его появлении. Что такое, в конце концов, власть? Ему нравилось читать ее отражение в тайниках человеческих душ. Результаты никогда не интересовали его так сильно, как сам процесс. Как распутывается клубок судьбы этого старого зверя — человечества. И чем меньше обращал он внимание на итоги, тем больше они его преследовали, почти цеплялись за его спину, прямо-таки умоляли его: он выступал в роли их единоличного посла, рекламного агента итогов событий. И таким он вошел в историю — прагматиком, умелым повелителем войны и мира, осмотрительным кукловодом, дергающим мир за ниточки, — но это была неправда, он не мог даже отличить зеленые носки от красных, а однажды тайно провел целый день в Пекине в протертых штанах, с дыркой на заднице, через которую просвечивали кальсоны, и никто не посмел сказать ему об этом, а он чуть не умер от стыда, когда вечером, сняв брюки и трусы, с отвращением обнаружил в том месте, которое торчало из дырки, но с внутренней стороны, пятно сухого дерьма.



Зазвонил внутренний телефон. Это была Мэгги. Прибыл шофер. Генри Киссинджер подхватил две легкие сумки, пересек вестибюль, ответив Мэгги холодной улыбкой на пожелание доброго пути: она проводила его и мягко закрыла дверь за его спиной.

Спускаться вниз ему нравилось по черной лестнице. На первом этаже находился итальянский ресторан. Время от времени он через смотровое окно заглядывал на кухню в задней части здания и видел, как там варятся мертвые животные. «Люди — как куры: их ощипываешь, а они не кровоточат. Правда, попробуйте: их, кур, ощипываешь — и ни одной капли крови. После чего вы съедаете их», — сказал он однажды.

Он вышел на улицу, поприветствовав швейцара соседнего дома. Многие годы он выходил через эту дверь. На самом деле вначале думал: это наилучшая защита от террористов. Потом это стало привычкой. Почти всегда меры предосторожности становятся привычками.