– Об этом поговорим через несколько минут. Позвольте мне закончить рассказ. Сядьте, пожалуйста. Мне неприятно задирать голову, когда я говорю.

Клей сел.

– Следующей ошибкой было попытаться перехитрить фармкомитет.

– Да уж.

– У моего клиента в этом городе много влиятельных друзей. Испытанный метод профилактики: покупать политиков на деньги комитетов политических действий [6], нанимать на работу их жен, подруг и бывших помощников – словом, обычные пакости, которые делаются с помощью больших денег. Была заключена сделка с участием шишек из Белого дома, госдепа, министерства экономики, ФБР, кое-каких других ведомств – разумеется, никто никаких бумаг не подписывал. Деньги не переходили из рук в руки; никто не давал взяток. Мой клиент просто сумел убедить достаточное количество людей в том, что тарван способен спасти мир, если его удастся испытать еще в одной лаборатории. Поскольку на получение лицензии фармкомитета требуется от двух до трех лет, а в Белом доме нашлись радетели за более быстрое внедрение препарата, сделка состоялась. Большие люди, чьих имен никто никогда не узнает, изыскали способ тайно задействовать тарван в нескольких тщательно отобранных реабилитационных клиниках федерального подчинения, расположенных в округе Колумбия. Если бы результат оказался положительным, Белый дом и некоторые влиятельные персоны оказали бы массированное давление на Комитет по фармакологии с целью скорейшего получения санкции на использование препарата.

– В процессе заключения сделки ваш клиент уже знал об этих восьми процентах?

– Не уверен. Мой клиент не открыл мне всего и никогда не откроет. Да я и не задаю лишних вопросов. Однако могу предположить, что тогда ему еще не было известно о вероятности побочного действия препарата. В противном случае риск был бы чересчур велик. Все произошло слишком быстро, мистер Картер.

– Теперь можете называть меня Клеем.

– Спасибо, Клей.

– Не за что.

– Я упомянул – никто не давал никаких взяток. Опять же так сказал мне мой клиент. Но будем реалистами. Вероятный доход от тарвана за предстоящие десять лет фирма оценила в тридцать миллиардов долларов. Чистую прибыль, заметьте. За тот же период тарван позволил бы сэкономить на налогах около ста миллиардов. Совершенно очевидно, что некоторая часть денег где-то в цепочке будет переходить из рук в руки.

– Все это уже в прошлом?

– О да. Препарат изъяли отовсюду шесть дней назад. Прекрасные клиники в Мехико, Сингапуре и Белграде закрыли в одну ночь, а весь их милый медперсонал исчез, как сонм привидений. Обо всех экспериментах забыли напрочь. Бумаги уничтожили. Мой клиент никогда в жизни не слышал ни о каком тарване. И мы бы хотели, чтобы все так и осталось.

– Чувствую, мой выход.

– Только если вы сами согласитесь. Откажетесь – у меня на примете есть другой адвокат.

– Откажусь от чего?

– От сделки, Клей, от сделки. На сегодняшний день пять человек в D.C. убиты лицами, принимавшими тарван. Еще один – первая жертва Уошеда Портера – находится в коме. Итого шесть. Мы знаем, кто они, как погибли, кто их убил, – словом, знаем все. Мы хотим, чтобы вы взялись представлять их семьи. Вы от их имени предъявите иски, мы заплатим деньги, и все закончится быстро, тихо и мирно, без всяких судебных разбирательств, без какой бы то ни было огласки, без единого отпечатка пальца.

– А почему они должны согласиться нанять меня?

– Эти люди понятия не имеют, что сами могут возбудить дело в суде. Насколько им известно, их родные стали жертвами неспровоцированного уличного насилия. Здесь это в порядке вещей. Ваше чадо получает пулю от уличного бандита, вы его хороните, бандита арестовывают, назначается суд, и вы надеетесь лишь, что виновного продержат за решеткой до конца жизни. Но вам и в голову не приходит самому обратиться в суд. Кого преследовать? Уличного бандита? Даже самый голодный адвокат не возьмется за подобное дело. А вас они наймут потому, что вы пойдете к ним и скажете, что они могут возбудить дело, а вы можете добыть для каждого из них четыре миллиона долларов в результате быстрого и абсолютно конфиденциального соглашения сторон.

– Четыре миллиона, – повторил Клей, не решив пока, много это или мало.

– Да, мы рискуем, Клей. Если о тарване пронюхает какой-нибудь адвокат, а должен вам сказать, что пока вы первый и единственный, кому довелось учуять его запах, то суд вполне вероятен. Теперь представьте себе, что этим адвокатом окажется закаленный боевой жеребец, который здесь, в D.C., без труда поведет за собой жюри, состоящее сплошь из черных.

– Легко…

– Вот именно, легко. Допустим, что этот адвокат найдет достоверные доказательства. Возможно, какие-нибудь не уничтоженные записи. Еще вероятней, что кто-нибудь из сотрудников моего клиента окажется болтуном. Суд наверняка встанет на сторону семьи убитого. Вердикт могут вынести по максимуму. Но что хуже всего, по крайней мере для моего клиента, – огласка будет иметь катастрофические последствия. Акции компании обесценятся. Словом, Клей, представьте себе худшее, что только можете, и это сбудется. Поверьте, мои клиенты тоже это понимают. Они совершили нечто дурное, признают это и хотят исправить ошибку. Но они также стараются свести к минимуму свои потери.

– Четыре миллиона – выгодная сделка.

– И да и нет. Возьмем Рамона Памфри. Ему было двадцать два года, на своей почасовой работе он имел шесть тысяч долларов в год. Если он в соответствии со средним сроком жизни по стране прожил бы еще пятьдесят три года, при годовом заработке, вдвое превышающем минимальную зарплату, экономический эквивалент его жизни, исчисленный в сегодняшних долларах, составил бы около полумиллиона долларов. Вот его цена.

– Добиться компенсаций было бы несложно.

– Как посмотреть. Это дело очень трудно доказать, Клей, поскольку нет никаких письменных улик. В тех папках, которые вы вчера просматривали, ничего нет. Наставники из реабилитационного лагеря и «Клин-Стрите» понятия не имели, что за препарат давали своим подопечным. В фармкомитете о тарване ничего не слышали. Мой клиент отвалит миллиард на адвокатов, экспертов и всех, кто понадобится, чтобы защитить его. Процесс обернется настоящей бойней, потому что мой клиент очень виновен!

– Шестью четыре – двадцать четыре миллиона.

– Добавьте десять, предназначенные адвокату.

– Десять миллионов?

– Да, таково условие сделки, Клей. Вы получите десять миллионов.

– Шутите.

– Я абсолютно серьезен. Итак, всего тридцать четыре миллиона. Чек могу выписать прямо сейчас.

– Мне нужно прогуляться.

– А как же обед?

– Спасибо, нет.

Глава 9

Не замечая ничего вокруг, Клей медленно брел вдоль ограды Белого дома. Затерявшись на минуту в группе голландских туристов, щелкающих фотоаппаратами и ожидающих, что вот-вот появится президент и помашет им рукой, он пересек Лафайет-парк, в дневное время свободный от бездомных бродяг, вышел на Фаррагат-сквер, устроился на скамейке и, не ощущая вкуса, съел холодный сандвич. Он был подавлен, соображал медленно, мысли путались. Стоял май, но воздух был непрозрачным и влажным, что не способствовало ясности мышления.

У него перед глазами смутно вырисовывалась картина: двенадцать черных лиц в ложе присяжных – двенадцать человек, разъяренных шокирующей историей, которую им излагали в течение недели, и он, Клей, обращается к ним с заключительным словом: «Им были нужны черные подопытные крысы, леди и джентльмены, предпочтительно американцы, ибо Америка – то место, где делают деньги. И они стали испытывать свой „чудодейственный“ тарван в нашем городе». Все двенадцать лиц, неотступно следящих за ним, согласно кивнули. Присяжным не терпелось удалиться в комнату для совещаний, чтобы свершить правосудие…

Интересно, какова максимальная сумма компенсации, когда-либо присужденной по вердикту жюри присяжных? Интересно, есть ли такой раздел в Книге рекордов Гиннесса? Если есть, то Клей, безусловно, станет героем этого раздела, стоит лишь воззвать: «Просто напишите в соответствующей графе любую сумму, какую сочтете достаточной, господа присяжные!»

Но это дело никогда не дойдет до суда, и никакое жюри о нем не услышит. Кто бы ни был производителем тарвана, он потратит неизмеримо больше тридцати четырех миллионов, чтобы похоронить правду. Наймет чертову уйму головорезов, которые будут ломать ноги, красть документы, прослушивать телефоны, поджигать офисы – словом, делать все, чтобы скрыть страшную тайну от двенадцати разъяренных присяжных.

Клей подумал о Ребекке. Она стала бы совсем другой, будь у него куча денег. Мгновенно распрощалась бы со всеми треволнениями Капитолийского холма и обрела мир и покой в радостях материнства. Она стала бы его женой через три месяца, во всяком случае, не позднее того дня, к которому Барб сумела бы закончить свадебные приготовления.

Удивительно, но о Ван Хорнах он думал теперь как о совершенно незнакомых людях. Вычеркнул их из своей жизни и хотел забыть навсегда. После четырех лет плена он наконец освободился от них и больше никогда не позволит этим людям терзать его.

Впереди вообще брезжила свобода от многих неприятных вещей.

Час спустя Клей очутился на Дюпон-серкл. Он разглядывал витрины маленьких магазинчиков, выходящих на Массачусетс-авеню: редкие книги, изысканный фарфор, эксклюзивная одежда; особые люди вокруг. Уставившись на собственное отражение в зеркальной двери одного из магазинов, он вслух спросил себя:

– Кто же этот Макс-пожарный на самом деле – реальная фигура, мошенник или призрак?

Ему было тошно от мысли, что уважаемая компания могла сознательно выбрать в качестве своих жертв самых незащищенных людей, каких только можно найти в D.C… Но уже несколько секунд спустя, бредя по тротуару, Картер испытал приятное волнение при мысли о сумме, которая прежде ему даже не грезилась. Нужно было обсудить все с отцом. Уж Джаррет Картер точно знает, как следует поступать в подобных ситуациях.

Прошел еще час. Его ждали в конторе, где должно было состояться еженедельное совещание сотрудников.

– Можете меня уволить, – с улыбкой пробормотал Клей.

Он побродил немного по «Крамербукс» – своему любимому книжному магазину. Вероятно, вскоре ему по средствам будет не только отдел, где торгуют изданиями в бумажных обложках, но и тот, где продают роскошные книги в твердых переплетах. Он уставит ими стены своего нового дома.

Ровно в три часа Клей вошел в кафе, расположенное в глубине книжного магазина. Макс Пейс в одиночестве сидел за столиком, потягивая лимонад и ожидая его. Судя по всему, он обрадовался, увидев Картера.

– Вы следили за мной? – спросил Клей, усаживаясь за столик и не вынимая рук из карманов.

– Разумеется. Хотите что-нибудь выпить?

– Нет. А если я завтра подам в суд исковое заявление от имени семьи Района Памфри? Это дело само по себе может стоить больше, чем вы предлагаете за все шесть…

Похоже, Макс ждал подобного вопроса, поскольку ответ был у него готов.

– Вы столкнетесь с множеством проблем. Позвольте обозначить лишь три очевидных. Во-первых, вы не знаете, кому предъявлять иск. Вам неизвестно, кто изготовитель тарвана. Вероятно, этого никто никогда вообще не узнает. Во-вторых, у вас нет средств, чтобы вести длительную тяжбу с моим клиентом: для этого необходимо не менее десяти миллионов долларов. В-третьих, вы упустите возможность представлять всех известных истцов. Если не дадите своего согласия быстро, я готов обратиться к следующему в моем списке адвокату с тем же предложением. Моя задача – похоронить дело в течение месяца.

– Я мог бы прибегнуть к помощи крупной фирмы, занимающейся гражданскими правонарушениями.

– Конечно, но это породит еще больше проблем. Во-первых, вам придется отдать минимум половину своего гонорара. Во-вторых, на то, чтобы добиться результата, уйдет лет пять, а то и больше. В-третьих, даже самая крупная из таких американских фирм легко может проиграть дело. Клей, правда скорее всего никогда не выйдет наружу.

– Но рано или поздно должна выйти.

– Все может быть, но мне это безразлично. Мое дело – не дать разгореться огню. То есть соответствующим образом компенсировать ущерб пострадавшим и спрятать концы в воду. Не делайте глупостей, мой друг.

– Едва ли нас с вами можно назвать друзьями.

– Вы правы, но прогресс налицо.

– У вас есть список других кандидатов?

– Да, в нем еще два человека вроде вас.

– То есть «голодных»?

– Да, вы – голодный. Но, кроме того, вы блестящий профессионал.

– Мне это уже говорили. И еще то, что у меня широкие плечи. Остальные двое тоже из Вашингтона?

– Не будем говорить о них. Сегодня четверг. Ответ нужен мне в понедельник к полудню. В противном случае я перехожу к номеру второму.

– Тарван применяли в других городах США?

– Нет, только в округе Колумбия.

– Сколько пациентов прошли курс лечения?

– Ровнехонько сто.

Клей отпил воды со льдом, которую принес официант.

– Значит, по улицам бродит еще несколько потенциальных убийц?

– Вполне вероятно. Само собой, мы наблюдаем за всеми с большой тревогой.

– А остановить их нельзя?

– Остановить уличные убийства в этом округе?! Кто мог знать, что Текила Уотсон через два часа после выхода из лагеря кого-то убьет? Или Уошед Портер? У нас нет ключа к разгадке, мы не представляем, кто из пациентов способен сорваться и когда это может произойти. Существуют некие свидетельства, будто, выдержав десять дней без наркотиков, человек снова становится безобидным. Но пока мы не можем полагаться на эти данные.

– Значит, есть возможность, что убийства прекратятся через несколько дней?

– Мы очень на это рассчитываем. Надеюсь, нам удастся дожить до конца недели.

– Вашему клиенту место в тюрьме.

– Мой клиент – корпорация.

– Корпорации тоже подлежат уголовной ответственности.

– Давайте не будем спорить, хорошо? Это нас никуда не приведет. Сосредоточимся на вас: готовы вы или не готовы принять вызов?

– Уверен, что у вас уже есть план.

– Конечно, и весьма детальный.

– Я увольняюсь со своей нынешней службы, и что потом?

Отодвинув стакан, Пейс наклонился вперед с таким видом, словно собирался сообщить хорошую новость.

– Вы создаете собственную фирму. Снимаете помещение, прилично обставляете его и так далее. Вам нужно выгодно продать себя, Клей, а единственная возможность сделать это – выглядеть и действовать как успешный адвокат. Ваши потенциальные клиенты будут встречаться с вами у вас в офисе. На них необходимо произвести впечатление. Вам потребуется штат служащих и другие адвокаты, работающие на вас. Умение произвести впечатление решает все. Поверьте мне. Я сам когда-то был адвокатом. Клиентам нравятся солидные офисы. Они желают лицезреть успех. Вы будете говорить этим людям, что можете добиться для них досудебного соглашения в четыре миллиона долларов.

– Не маловато ли?

– Об этом позднее, ладно? Вы должны выглядеть преуспевающим, это необходимо.

– Я понял. Чего проще: я вырос в семье весьма преуспевающего адвоката.

– Нам это известно. Отчасти поэтому мы обратили внимание в первую очередь на вас.

– Насколько трудно сейчас найти помещение?

– Мы снимаем кое-что на Коннектикут-авеню. Хотите посмотреть?

Выйдя через заднюю дверь кафе, мужчины неторопливо зашагали по тротуару.

– За мной по-прежнему наблюдают? – спросил Клей.

– А что?

– Ну, не знаю. Просто любопытно. Такое не каждый день случается. И я хотел бы знать, застрелят ли меня, если я попытаюсь сбежать.

Пейс хмыкнул:

– Это было бы крайне неразумно с вашей стороны, не находите?

– Чертовски глупо, я бы так выразился.

– Мой клиент сильно нервничает, Клей.

– У него есть для этого все основания.

– В городе работают несколько десятков людей, которые наблюдают, ждут и молятся, чтобы не произошло других убийств. И они надеются, что вы – тот человек, который Уладит дело.

– А как насчет этических проблем?

– Каких?

– Ну, вот хотя бы две: конфликт интересов и попытка подкупа истца.

– Подкупа? Вы шутите! Почитайте рекламные объявления адвокатов.

Они остановились на перекрестке.

– В настоящий момент я представляю обвиняемого, – сказал Клей. – Как же я могу одновременно представлять и его жертву?

– Не спрашивайте, просто делайте. Мы изучили этические каноны. Ситуация скользкая, но не криминальная. Поскольку вы увольняетесь из БГЗ, то имеете полное право открыть свой офис и начать регистрировать дела.

– Это как раз проще всего. А как быть с Текилой Уотсоном? Я же теперь знаю, почему он совершил убийство, и не имею права скрывать это ни от него, ни от адвоката, который меня сменит.

– Состояние алкогольного или наркотического опьянения не является для подсудимого смягчающим обстоятельством. Он виновен. Рамон Памфри мертв. Вам следует просто забыть о Текиле.

Светофор переключился, и они снова зашагали вперед.

– Такой ответ мне не нравится, – сказал Клей.

– Лучшего у меня нет. Если вы откажетесь от моего предложения и продолжите защищать своего клиента, то доказать, что тот принимал тарван, будет практически невозможно. Вы выставите себя болваном, используя этот аргумент в качестве оправдания.

– Оправданием он действительно служить не может, но смягчающим обстоятельством – вполне.

– Только в том случае, если вам удастся это доказать, Клей! Мы пришли.

Они остановились на Коннектикут-авеню перед длинным современным зданием с эффектной архитектурной композицией из стекла и бронзы, охватывающей первые три этажа.

Подняв голову, Клей заметил:

– Дорогой район.

– Ваш офис на пятом этаже, угловой, с потрясающим видом из окон.

Табличку, висевшую в отделанном мрамором вестибюле, можно было с полным правом назвать справочником «Кто есть кто в юстиции округа Колумбия».

– Это не совсем моя территория, – заметил Клей, читая названия фирм.

– Она может стать вашей, – возразил Макс.

– А что, если я не захотел бы снимать офис именно здесь?

– Дело хозяйское. Просто у нас случайно оказалось свободное помещение. Можем сдать его вам в субаренду по очень умеренной цене.

– Когда вы его сняли?

– Не задавайте лишних вопросов, Клей. Мы ведь одна команда.

– Пока нет.

В помещении, предназначенном для Картера, красили стены и стелили ковры. Дорогие ковры. Остановившись у окна большого пустого кабинета, Клей и Макс понаблюдали за потоком автомобилей, двигавшихся по Коннектикут-авеню. Чтобы открыть новую фирму, требовалось соблюсти массу формальностей, в том числе таких, о которых Клей понятия не имел, но он подозревал, что Макс знает ответы на все вопросы.

– Ну, что думаете? – спросил тот.

– Я не очень-то способен сейчас думать. Все это очень неожиданно.

– Не упустите свой шанс, Клей. Больше такого не представится. Между тем часы тикают.

– Сюр какой-то.

– Всю документацию можете оформить по Интернету, это займет не более часа. Выберите банк, откройте счета. Фирменные бланки и все прочее можно изготовить за один день. Чтобы обставить офис и укомплектовать штат, понадобится еще пара дней. К следующей среде будете сидеть здесь за шикарным столом и режиссировать свое шоу.

– А как мне найти других истцов?

– Ваши друзья Родни и Полетт прекрасно знают город и его жителей. Наймите их, утройте им жалованье, выделите хорошие кабинеты. Они установят контакт с семьями жертв. А мы поможем.

– Вы все предусмотрели.

– Да. Я управляю высокоэффективным, почти идеальным механизмом. Но счет времени идет на часы. Нам нужен лишь ключевой атакующий защитник.

По пути вниз лифт остановился на четвертом этаже, вошли трое мужчин и женщина – все в элегантных костюмах, сшитых на заказ, с маникюром, с дорогими кожаными кейсами. Эти четверо имели неистребимо важный вид, который придает служба в крупной адвокатской конторе. Макс был настолько поглощен собственными мыслями, что не обратил на них никакого внимания. А вот Клей жадно впитывал все: манеру держаться, выверенные реплики, серьезный, надменный вид. Это были влиятельные адвокаты, шишки, на него они просто не обратили внимания, словно его и не было. Конечно, в своих потертых штанах и стоптанных мокасинах он никак не походил на их коллегу по судебным баталиям.

Неужели буквально завтра все может измениться?

Попрощавшись с Максом, Клей отправился на очередную долгую прогулку, на сей раз – в направлении своей конторы. Прибыв на место, он не увидел на столе никаких срочных сообщений. Что касается совещания, то, судя по всему, не один он его пропустил. Никто не поинтересовался, где был Картер. Похоже, никто вообще не заметил его долгого отсутствия.

Собственный кабинетик вдруг показался ему еще более крохотным и обшарпанным, чем прежде, и невыносимо унылым. На столе возвышалась стопка папок – дела, о которых он не мог заставить себя думать. Как ни крути, все его клиенты были преступниками.

По правилам БГЗ сотрудник был обязан уведомить о своем увольнении за месяц. Однако никто особенно не настаивал на этом, потому что настаивать было бессмысленно. Ну напишет ему Гленда угрожающее письмо. Он любезно ответит. Тем дело и кончится.

Лучшим секретарем бюро была мисс Глик, закаленный боец. Она вполне могла ухватиться за шанс удвоить свое жалованье и оставить в прошлом невыносимое однообразие службы в БГЗ. Клей уже решил, что обстановка в его новом офисе будет веселой и непринужденной, чему поспособствуют высокая зарплата, премии, длинные отпуска и, возможно, даже перспектива получения части прибыли.

Последний рабочий час Клей просидел за запертой дверью, строя планы, мысленно перебирая стоящих работников, обдумывая, кто из адвокатов и параюристов ему подойдет.

* * *

В третий раз он встретился с Максом Пейсом в тот же день, в ресторане «Оулд Эббит гриль» на Пятнадцатой улице, в двух кварталах от «Уилларда». К удивлению Клея, Макс начал с бокала мартини, что значительно помогло ему расслабиться. Обстановка совсем разрядилась после порции джина, Макс начал походить на обыкновенного человека. Когда-то в Калифорнии он вел дела в суде в качестве адвоката, пока некая неприятность не положила конец его тамошней карьере. Благодаря прежним связям, однако, он нашел свою нишу на рынке юридических услуг, став «пожарным». Посредником в темных делах. Высокооплачиваемым агентом, чьей работой было тайком пробраться на место преступления, убрать весь мусор и слинять, не оставив следов. Покончив с бифштексом и бутылкой бордо, Макс сообщил, что вслед за тарваном Клея ждет еще кое-что.

– Кое-что гораздо более существенное, – сообщил он, озираясь по сторонам.

– Что? – поинтересовался Клей после долгой паузы.

Вновь бросив быстрый взгляд на соседние столики, чтобы проверить, не подслушивает ли кто, Пейс ответил:

– У моего клиента есть конкурент, который выпустил на Рынок недоброкачественное лекарство. Об этом еще никто не знает. Его препарат более эффективен, чем наш, но у моего клиента есть веские доказательства того, что он способствует образованию опухолей. Теперь клиент ждет лишь удобного момента для атаки.

– Атаки?

– Да, нужен коллективный иск, который возбудит молодой агрессивный поверенный, собравший надежные улики.

– Вы предлагаете мне еще одно дело?

– Да. Вы беретесь за дело о тарване, улаживаете его за месяц, и я вручаю вам новое дело, которое будет стоить много миллионов.

– Больше, чем тарван?

– Гораздо больше.

К тому времени Клей кое-как сжевал половину своего филе-миньона, не ощутив никакого вкуса, а ко второй половине даже не притронулся. Он умирал от голода, но аппетит пропал начисто.

– Почему я? – спросил он, обращаясь не столько к новому приятелю, сколько к себе самому.

– Вечный вопрос счастливчика, выигравшего в лотерее. Вы выиграли в лотерее, Клей. В адвокатской лотерее. Вы оказались достаточно сообразительны, чтобы взять след тарвана, а мы в этот самый момент отчаянно нуждались в адвокате, на которого могли бы полностью положиться. Мы нашли друг друга, Клей, и сейчас настал тот краткий миг, когда вы должны принять решение, которое изменит всю вашу жизнь. Скажете «да» – станете очень видным адвокатом, «нет» – упустите выигрыш.

– Мне нужно подумать, собраться с мыслями.

– У вас для этого два выходных.

– Спасибо. Послушайте, я хочу совершить небольшое путешествие, уеду завтра утром и вернусь в воскресенье вечером. Мне кажется, вашим ребятам незачем меня сопровождать.

– Могу я поинтересоваться, куда вы направляетесь?

– На Абако, Багамы.

– Повидаться с отцом?

Клей удивился было осведомленности собеседника, но тут же напомнил себе, что Макс знает о нем все.

– Да, – кивнул он.

– Зачем?

– Не ваше дело. Рыбу ловить.

– Простите, но мы должны быть в курсе. Надеюсь, вы это понимаете.

– Не очень. Я сообщу номера рейсов, только не надо никого за мной посылать, ладно?

– Даю слово.

Глава 10

Знаменитый остров Абако представляет собой узкую полоску земли в северной части Багамского архипелага, милях в ста от Флориды. Клей бывал здесь четыре года назад, когда удалось наскрести денег на авиабилет. Тогда он прилетел на длинный уик-энд, намереваясь обсудить с отцом кое-какие серьезные вопросы. Но ничего не получилось: Джаррет еще не забыл о своем позоре и занимался преимущественно тем, что с полудня начинал накачиваться ромовым пуншем. Он охотно говорил о чем угодно, только не о юриспруденции.

Нынешний визит, как надеялся Клей, станет совсем иным.

Клей прибыл к концу дня на переполненном и очень душном внутри турбовинтовом самолете компании «Коконат эйр». Служащий на таможне мельком заглянул в его паспорт и махнул: проходите. Поездка в такси по непривычной, левой стороне шоссе к бухте Марш заняла пять минут. Водитель оказался любителем громких негритянских духовных песнопений, но у Клея не было настроения пререкаться. Равно как и Давать чаевые. Выйдя из машины на берегу бухты, он отправился искать отца.

* * *

Джаррет Картер однажды вел дело против самого президента Соединенных Штатов и, хоть проиграл его, понял на собственном опыте, что каждое следующее дело легче предыдущего. Он никого не боялся ни в суде, ни за его пределами. Его блестящая репутация зиждилась на одной великой победе – грандиозном вердикте, которого он добился в деле о преступной халатности, допущенной во время операции превосходным врачом, президентом Американской медицинской ассоциации. После того как немилосердное жюри консервативного округа вынесло свой вердикт, Джаррет Картер вмиг стал одним из самых востребованных адвокатов. Он брался за наиболее трудные дела, большинство из них выигрывал и к сорока годам приобрел широкую известность, после чего основал собственную фирму, прославившуюся бескомпромиссной борьбой в зале суда. У Клея не было никаких сомнений, что он пойдет по отцовским стопам и сделает карьеру именно в суде.

Колесо фортуны начало пробуксовывать, когда Клей учился в колледже. Безобразный бракоразводный процесс дорого обошелся Джаррету. Фирма дала трещину, и, что весьма типично, партнеры принялись судиться друг с другом. Обескураженный Джаррет в течение двух лет не выиграл ни одного процесса, от чего серьезно пострадала его репутация. Самой большой ошибкой стало то, что они с бухгалтером начали фальсифицировать отчетность: укрывать доходы, указывать завышенные цифры расходов. Когда их поймали, бухгалтер застрелился, Джаррет – нет. Однако репутация была растоптана, и впереди брезжила тюрьма. На счастье, прокурором Соединенных Штатов, который представлял обвинение, оказался его университетский сокурсник.

Условия их соглашения навсегда останутся тайной. Обвинение так и не было предъявлено, по неофициальной договоренности Джаррет тихо прикрыл свою контору, сдал лицензию и покинул страну. Он уехал ни с чем, хотя кое-кто утверждал, будто Картер припрятал некие суммы в оффшорных компаниях. Никаких признаков существования подобных сбережений Клей, однако, не наблюдал.

Так великий Джаррет Картер стал капитаном рыболовного суденышка на Багамах, что иным казалось сказочной жизнью. Клей нашел отца на его шестидесятифутовой яхте «Танцующая на волнах», зажатой в тесноте между другими судами, заполонившими акваторию. Многие только что вернулись после долгого дня, проведенного в море. Загорелые рыбаки хвастались уловом. В глазах рябило от фотовспышек. Матросы из аборигенов сновали по палубам, выгружая из холодильных камер морского окуня и тунца, подавали на берег мешки с пустыми бутылками и пивными банками.

Джаррет возился на носу со шлангом и губкой. Клей несколько минут издали наблюдал за отцом, не желая отрывать от работы. Он, безусловно, имел вид типичного изгнанника, так и не нашедшего пристанища: босой, с задубевшей загорелой кожей, седой хемингуэевской бородой, серебряными цепями на шее, в рыбацкой кепке с длинным козырьком и допотопной выгоревшей рубашке с высоко закатанными рукавами. Если бы не «пивное» пузцо, Джаррет был бы в отличной форме.

– Черт меня побери! – заорал старик, увидев сына.

– Симпатичная посудина, – сказал Клей, ступая на борт. Они обменялись крепким рукопожатием – не более. Джаррет не был склонен к чрезмерному проявлению эмоций, по крайней мере с сыном. Впрочем, некоторые бывшие его секретарши утверждали иное. От него пахло потом, морской солью и пивным перегаром – он весь день провел в море. Рубашка и шорты лоснились от грязи.

– Да. Ее хозяин – врач из Бока. Прекрасно выглядишь.

– Ты тоже.

– Я здоров, остальное не важно. Возьми пиво. – Джаррет указал на холодильную камеру, стоявшую на палубе.

Открыв по банке, они уселись на парусиновых стульях, наблюдая за группой рыбаков, устало бредущих по пирсу. Лодку мягко покачивало.

– Тяжелый выдался день? – спросил Клей.

– Мы вышли на рассвете: отец с двумя сыновьями – крупными, сильными парнями. Все трое тяжелоатлеты, откуда-то из Нью-Джерси. Никогда не видел столько мускулов в одной лодке. Стофунтовых рыб-парусников вытаскивали из воды так, словно это мелкая форель.

Мимо прошли две женщины лет сорока, с рюкзаками за спиной и рыболовными снастями. У них был такой же усталый вид, как у других рыбаков, и они были такими же загорелыми. Одна чуть полноватая, другая вполне стройная, но Джаррет обеих проводил одинаково заинтересованным взглядом, пока те не скрылись из виду. Этот взгляд казался почти нескромным.

– У тебя все еще есть то кооперативное жилье? – спросил Клей. Он побывал в запущенной двухкомнатной квартирке, расположенной в доме на дальнем берегу бухты, в свой прошлый приезд.

– Да, но теперь я живу на яхте. Хозяин бывает редко, так что я здесь поселился. В каюте найдется диван и для тебя.

– Ты живешь на этой яхте?

– Ну да. Здесь просторно, есть кондиционер. И большую часть времени никого, кроме меня, не бывает.

Глядя на новую группу ковыляющих мимо рыбаков, Картеры продолжали потягивать пиво.

– Меня зафрахтовали на завтра, – сообщил Джаррет. – Хочешь присоединиться?

– А что еще мне здесь делать?

– Какие-то клоуны с Уолл-стрит хотят выйти в море аж в семь утра.

– Забавно.

– Я проголодался. – Джаррет вскочил и швырнул пустую банку в мусорную корзину. – Пошли.

Идя по пирсу, они миновали несколько десятков яхт самых разных моделей. На многих ужинали. Капитаны-рыболовы пили пиво и отдыхали. Почти каждый, завидев Джаррета, выкрикивал какое-нибудь приветствие, тот коротко всем отвечал. Он по-прежнему был босиком. Идя на шаг позади, Клей думал: «И это мой отец, великий Джаррет Картер, – босой портовый пьянчуга в вылинявших шортах и расстегнутой рубашке, король здешней бухты. А в сущности, несчастный человек».

В баре «Голубой плавник» было тесно и шумно. Джаррет, судя по всему, знал здесь всех. Не успели они найти два свободных стула, как бармен уже поставил перед ними высокие стаканы с ромовым пуншем.

– Твое здоровье, – сказал Джаррет и, чокнувшись с Клеем, одним глотком выпил полстакана. Потом он вступил в долгий серьезный разговор с капитаном рыболовецкой шхуны, забыв на время о Клее, что вполне того устраивало. Покончив с первым стаканом, Джаррет крикнул, чтобы принесли второй. Потом еще один.

За большим столом в углу бара затевался какой-то праздник. Блюда с омарами, крабами и креветками уже были на столе. Джаррет жестом велел Клею следовать за ним, отец и сын заняли места среди полудюжины других посетителей. Музыка играла громко, но голоса звучали еще громче. Все участники застолья, руководимые Джарретом, изо всех сил старались напиться.

Соседом Клея справа оказался моряк, пожилой хиппи, утверждавший, будто в свое время сжег призывное свидетельство, чтобы не служить во Вьетнаме. Он отвергал все идеи демократов, в том числе касающиеся занятости и налогов с доходов.

– Я слоняюсь по Карибам уже тридцать лет, – хвастался он, набив рот креветками. – А фэбээровцы понятия не имеют о том, что я существую!

Клей подозревал, что фэбээровцам наплевать, существует ли этот человек, равно как и все остальные неудачники, с которыми он сейчас бражничал. Матросы, капитаны шхун, профессиональные рыбаки – все они в свое время от чего-то бежали: от алиментов, налогов, судебных преследований, последствий неудачных деловых операций. Они мнили себя бунтарями, нонконформистами, вольнолюбцами – эдакими современными пиратами, слишком независимыми, чтобы подчиняться каким бы то ни было правилам.

Летом предыдущего года на Абако обрушился мощный ураган, и капитан Флойд, самый громогласный мужчина за столом, поведал, как до сих пор воюет со страховой компанией. Это породило лавину историй об урагане, что, разумеется, повлекло новый раунд пуншевых возлияний. Клей вовремя остановился, его отец – нет. Джаррет говорил все громче, пил все больше, как, впрочем, и остальные.

Через два часа с едой было покончено, но не с питьем. Теперь официант таскал ром кувшинами, и Клей решил под шумок исчезнуть. Он незаметно выскользнул из-за стола, а потом и из «Голубого плавника».

На тихий семейный ужин это совсем не походило.

* * *

Он проснулся в темноте оттого, что отец громко топал за дверью каюты, насвистывал и даже напевал какой-то мотивчик, отдаленно напоминавший песенку Боба Марли.

– Вставай! – вопил Джаррет. Яхта раскачивалась не столько от волн, сколько от яростной атаки Джаррета на новый день.

Окончательное и бесповоротное решение стать адвокатом я принял, когда осознал, что мой отец адвокатскую братию на дух не переносит. Неловкий подросток, разочарованный в жизни, я не знал, куда деваться от собственной неуклюжести, половое созревание приводило меня в ужас, а отец грозил отправить меня за непослушание в военное училище. Прошедший в свое время суровую школу морской пехоты, он считал, что мальчишкам нужно с детства прививать железную дисциплину. Я же палочного воспитания не признавал, во всем ему перечил, и отец не придумал ничего лучшего, как отослать меня с глаз долой.

В гражданской жизни он освоил профессию инженера и вкалывал по семьдесят часов в неделю в фирме, которая, помимо прочего, изготовляла лестницы. Поскольку лестница по природе своей — предмет в быту опасный, фирме не раз приходилось отвечать в судах по гражданским искам. А отец, как ведущий конструктор этих изделий, то и дело отдувался за фирму в ходе предварительных допросов или на самих судебных процессах. Не могу сказать, что ненависть отца к юристам не имела под собой никаких оснований, но меня представители этой профессии восхищали именно в силу того, что доставляли отцу столько неприятностей. После очередной восьмичасовой тяжбы он обычно приходил домой и сразу напивался в стельку. Ни тебе «здравствуй», ни дружеского шлепка или ласки. Даже на ужин он времени не терял. Час беспрерывной брани, четыре стакана мартини, и он засыпал в пьяном угаре на своей любимой скособоченной кушетке. После одного процесса, который длился три недели и завершился сокрушительным поражением его фирмы, матери пришлось вызвать «скорую», и отца на неделю упекли в лечебницу.

В конечном итоге фирма обанкротилась, и, ясное дело, вину за это возложили на адвокатов. Дескать, веди они защиту более квалифицированно, так и до банкротства не дошло бы.

Отец совсем спился и впал в жесточайшую депрессию. Годами он не мог найти постоянную работу, что здорово меня подкосило, поскольку для оплаты своего обучения в колледже общего типа мне приходилось подрабатывать официантом и развозить пиццу по домам. За все четыре года моей учебы мы с отцом едва ли перекинулись и парой слов. В день, когда я узнал о своем зачислении в юридический колледж, я вернулся домой, пыжась от гордости. Позже мама сказала мне, что отец уже неделю не вставал с постели.

А две недели спустя он менял лампочку в кладовке, когда (клянусь, что не вру!) ножки лестницы подломились, и отец рухнул на пол головой вниз. После этого он год пролежал в клинике, не выходя из комы, пока кто-то не сжалился и не отключил его от аппарата искусственного дыхания.

Вскоре после похорон я предложил подать на врачей в суд, но мама воспротивилась. Тем более что, как я и подозревал, в момент падения отец скорее всего был «под мухой». И давно не зарабатывал ни гроша, а раз так, то в соответствии с нашим гражданским законодательством жизнь его ценилась не слишком высоко.

Моей матери выплатили страховку в размере пятидесяти тысяч долларов, и она вышла замуж второй раз, но не за того, за кого бы следовало. Мой отчим — в прошлом мелкий почтовый служащий из Толидо — прост, как пара старых сапог, и львиную долю времени они проводят на танцульках или болтаются по стране в трейлере «Виннебаго». Я в этих забавах не участвую. Мать не дала мне ни цента из своих денег, сказав, что эти пятьдесят кусков все, что у нее есть, чтобы начать строить свою жизнь, и, поскольку я уже доказал свою способность жить на жалкие гроши, значит, мне эти деньги не нужны. У меня впереди вся жизнь, и я еще успею заработать себе кучу денег, а она — уже нет. Примерно так она говорила. Я, со своей стороны, вполне уверен, что это Хэнк, ее второй муж, нашептывал ей на ухо финансовые советы и когда-нибудь в будущем наши дорожки с Хэнком пересекутся.

Я окончу юридический колледж в мае, через месяц, и засяду за учебники, чтобы подготовиться к экзаменам в июле на звание адвоката. Окончу я не блестяще, без похвальных аттестатов, хотя значусь по успеваемости в первой половине списка студентов моего курса. Единственный умный поступок за три года обучения в университете — то, что самые необходимые и трудные курсы я прошел пораньше и в свой последний семестр мог валять дурака. На эту весну из предметов осталась просто ерунда: спортивное законодательство, законы, касающиеся искусства, кое-что из Кодекса Наполеона и — что я особенно люблю — юридические права стариков.

Из-за этих проблем я сейчас и сижу на шатком стуле, который вот-вот рассыплется, за колченогим столом, в душном, жарком стальном помещении, где полно самых разных и чудных «пожилых людей», как они предпочитают себя называть.

От руки написанная вывеска над единственной в поле зрения дверью торжественно возвещает, что это сооружение называется «Домом пожилых граждан из «Кипарисовых садов»», но, кроме этого названия, вокруг нет ни малейшего намека на цветы или зелень. Стены тусклые и голые, только в одном углу висит старая, выцветшая фотография Рональда Рейгана между двумя печально обвисшими флагами — федеральным и флагом штата Теннесси. Само здание небольшое, угрюмое, безрадостное, очевидно, построенное наспех на неожиданно капнувшую дотацию из федерального бюджета. И я что-то там такое бессмысленно царапаю в своем блокноте, не решаясь взглянуть на людей на складных стульях.

Здесь, наверное, человек пятьдесят, поровну темнокожих и белых, средний возраст — по крайней мере семьдесят пять, некоторые слепые, примерно с десяток — в инвалидных колясках и многие со слуховыми аппаратами. Нам пояснили, что они встречаются здесь каждый полдень поесть чего-нибудь, немного попеть и послушать очередного отчаявшегося кандидата на предстоящих выборах в конгресс.

После пары часов общения они отправляются по домам и принимаются считать часы до следующей встречи. Наш преподаватель говорил, что для них такое общение — звездный час суток.

Мы сделали непростительную ошибку, приехав на ленч к назначенному часу. Нас четверых, вместе с нашим руководителем, профессором Смутом, усадили в углу, и все не отрываясь глазели, как мы справляемся с резиновыми цыплятами и замороженным зеленым горошком. У меня было еще желе желтого цвета, и старый бородатый козел по имени Боско, о чем извещала надпись на бирке, болтающейся на грязной рубашке с нагрудным карманом, положил на него глаз. Он что-то забормотал насчет желтого желе, и я предложил ему вожделенное блюдо, а заодно и свою порцию цыпленка, но мисс Берди Бердсонг [1] быстренько толкнула его на место, чтобы сидел и не рыпался. Мисс Бердсонг около восьмидесяти, но она очень подвижна для своего возраста и выполняет функции родительницы, тирана и вышибалы всей этой шайки. Она управляется со своими подопечными, как опытная тюремная надзирательница, — прощает и хвалит, сплетничает с усохшими дамами в голубоватых сединах, пронзительно смеется, но при этом не упускает из вида Боско, который, видимо, паршивая овца этого стада. Мисс Берди отчитала его за то, что он пялит глаза на мое желе, однако через несколько секунд поставила перед его горящим взором целую миску желтой мешанины, и он стал есть ее прямо из миски, хватая желе короткими пальцами.

Прошел час. Ленч все продолжался. Эти голодающие пожирали все семь блюд с такой жадностью, словно ели последний раз в жизни. Их вилки и ложки в дрожащих руках сновали туда-обратно, вверх-вниз, в рот — изо рта, словно они поглощали нечто неописуемо вкусное. Время для них не значило абсолютно ничего. Они огрызались, когда с ними заговаривали. Они роняли еду на пол, и я уже не мог всего этого выносить. Я таки съел свое желе, а Боско, все еще голодный, алчно следил за каждым моим глотком. Мисс Берди порхала по комнате и чирикала о том о сем.

Профессор Смут — придурковатая, неуклюжая, ученая вобла с криво сидящим галстуком-бабочкой, взлохмаченными волосами и в красных подтяжках в довершение всего своего идиотского вида — сидел с удовлетворенно-сытым выражением человека, только что прекрасно отобедавшего, и восхищенно-любовно озирал происходящее, словно спектакль смотрел.

Он, конечно, добряк, ему немного за пятьдесят, но он с причудами, как Боско и его приятели, и уже двадцать лет читает свои дурацкие курсы, которые больше никто не хочет читать и мало кто из студентов посещает. Права детей, «помощь беспомощным», семинар по проблеме «Насилие в семье». Он занимается также проблемами душевнобольных и преподает «Основы права старых идиотов», как студенты называют этот курс за его спиной. Он однажды задумал читать курс лекций под названием «Права зародыша», но это вызвало такую бурю кривотолков, что он быстро слинял в отпуск.

В первый же день занятий Смут объяснил, что назначение и цель его курса — познакомить нас с реальными людьми, у которых реальные жизненные трудности. Он убежден, что все студенты, поступившие в юридический колледж, придерживаются некоторых идеалистических представлений и желают служить обществу, но после трех лет жесткой конкуренции мы хотим только получить хорошее место в подходящей фирме, где через семь лет можно добиться места партнера и зашибать большие деньги. Вот в этом он прав.

Его курс не пользуется популярностью, и нас было всего одиннадцать человек. Через месяц скучных лекций и постоянных попыток раздобыть деньжат, подрабатывая в свободное время, наше число сократилось до четырех. Курс этот был хоть и никчемный, но отнимал всего два часа в день, подготовки почти не требовал, что меня и подкупило. Но если бы пришлось заниматься у Смута на месяц больше, я серьезно сомневаюсь, что выдержал бы. В данный момент я колледж ненавижу, и у меня возникли очень серьезные подозрения насчет эффективности применения нашей юридической науки на практике. Сегодня я встретился с живыми клиентами, и встреча меня ужаснула. Эти перспективные клиенты, все старые и больные, смотрели на меня так, словно я обладаю высшей мудростью. Я, конечно, почти адвокат, на мне темный костюм, на столе передо мной лежит фирменный блокнот, в котором я черчу квадраты и круги, нахмурившись с умным видом, словно я способен им помочь. Рядом со мной за раздвижным столом сидит Букер Кейн, негр и мой лучший университетский друг. Ему также не по себе. Перед нами карточки, где черными буквами выведены наши имена — Букер Кейн и Руди Бейлор. Это я. Рядом с Букером — возвышение, где расположилась и что-то сверчит мисс Берди, а по правую сторону еще стол с такими же карточками, извещающими о присутствии Ф. Франклина Доналдсона-четвертого, напыщенного осла, который уже три года пишет инициал перед именем, а порядковый номер после. А рядом Н. Элизабет Эриксон, та еще шлюшка. Она ходит в костюмах в полоску с шелковыми галстуками и очень агрессивна. Многие из нас подозревают, что она носит также тесно облегающее эластичное трико для атлетов. За нами у стены стоит Смут. Мисс Берди читает объявления, больничные бюллетени и некрологи. Она орет в микрофон, подключенный к отменно работающим усилителям. В углах комнаты висят четыре громкоговорителя, и пронзительный голос мисс Берди грохочет так, что клиенты зажимают слуховые аппараты рукой или совсем их вынимают. Теперь уже никто не спит. Сегодня мисс Берди прочитала три некролога, и я вижу на глазах у некоторых слезы. Господи, не допусти, чтобы и я стал таким же. Даруй мне еще пятьдесят лет труда и веселья, а затем мгновенную смерть во сне.

Слева у стены очнулась от летаргии пианистка и шумно переворачивает страницы нот. Мисс Берди воображает себя аналитиком по проблемам политики, но, когда она начинает верещать о предполагаемом росте цен, пианистка касается клавиш. Это, наверное, «Америка прекрасна». С завидным энтузиазмом, бурно и оглушительно, словно стуча по металлу, музыкантша дважды озвучивает вступление, и старые перечницы хватают свои книжечки с текстами гимнов и псалмов и ждут, когда начнется первый куплет. Мисс Берди тут как тут.

Теперь она начинает дирижировать хором. Она поднимает руки, хлопает, чтобы привлечь к себе внимание, и затем начинает размахивать ими, когда дело доходит до текста. Те, кто в состоянии, медленно встают.

На втором куплете драматические завывания стихают. Слова уже менее знакомы, а эти бедняги не видят дальше носа, так что книжечки с текстами бесполезны. Боско внезапно закрывает рот, но продолжает громко гудеть, подняв глаза к потолку.

Внезапно обрываются и звуки музыки, потому что ноты слетают и падают на пол. Конец песням. Присутствующие глазеют на пианистку, которая, да благослови ее Господь, рыщет руками внизу, пытаясь собрать разлетевшиеся листы, но в основном хватает воздух.

— Спасибо! — вопит мисс Берди в микрофон, и все разом падают на стулья. — Благодарю. Музыка — замечательная вещь. Давайте возблагодарим Господа за эту прекрасную музыку.

— Аминь! — ревет Боско.

— Аминь, — вторит ему еще какая-то развалина из задних рядов.

— Спасибо, — повторяет мисс Берди. Она с улыбкой поворачивается к нам с Букером. Мы оба наклоняемся вперед на локтях и опять смотрим на собравшихся. — А теперь, — возглашает она торжественно, — вернемся к программе дня. Мы так рады, что нас опять посетил профессор Смут с некоторыми из своих очень способных и красивых студентов. — Она аплодирует нам дряблыми руками, улыбается серо-желтыми зубами в сторону Смута, который тихонько подходит и становится рядом с ней. — Ну разве они не красавцы? — спрашивает мисс Берди. — Как вам известно, — продолжает она в микрофон, — профессор Смут преподает юриспруденцию в Мемфисе, где, как вы знаете, учился, хотя и не окончил курса, мой младший сын. Каждый год профессор Смут навещает нас с группой студентов, готовых выслушать ваши вопросы и дать юридическую консультацию, которая всегда полезна. Должна добавить, что все это делается бесплатно. — Она оборачивается и одаряет Смута еще одной широкой улыбкой. — Профессор Смут, от имени нашей группы мы говорим вам: «Добро пожаловать опять в «Кипарисовый сад»». Мы вам благодарны за ваше участие и интерес к проблемам пожилых граждан. Спасибо. Мы все вас любим.

Она спускается с возвышения, начинает яростно бить в ладоши, выразительно кивает присутствующим старикам, чтобы и они присоединились к ней, но ни единая душа, даже Боско, не следует ее примеру.

— Потрясающий болван, — бормочет Букер.

— Но по крайней мере его любят, — шепчу я в ответ.

Старики терпят все это уже минут десять, только что они плотно закусили, и я вижу, как у них слипаются глаза. Когда Смут окончит говорить, они будут уже храпеть.

Смут поднимается на возвышение, поправляет микрофон, откашливается и ждет, пока мисс Берди займет свое место в переднем ряду. Садясь, она сердито шепчет бледному джентльмену, что рядом:

— Надо было хлопать. — Но он ее не слышит.

— Благодарю вас, мисс Берди, — пищит Смут. — Всегда приятно побывать в «Кипарисовом саду». — Он говорит искренно, и я не испытываю ни тени сомнения, что профессор Говард Л. Смут действительно считает за честь быть здесь, в этом безнадежно унылом здании, среди печальных стариков и с четырьмя студентами, которым случилось оказаться на его курсе. В этом для Смута смысл жизни.

Он представляет нас. Я быстро поднимаюсь, коротко улыбаюсь и снова сажусь с хмурым выражением интеллектуальной озабоченности на лице. Смут говорит о законах охраны здоровья, о сокращении бюджетных сумм на подобные нужды, о… завещаниях, о льготах на цены, об оскорблениях, которым могут подвергнуться немощные, и платежах по страховому полису в нашем округе, он жужжит словно муха: о прорехах в системе социального обеспечения, о готовящихся подзаконных актах, о правилах общежития в домах для престарелых, о природе, характере и границах права собственности на недвижимость и землю, о чудодейственных лекарствах — все болтает и болтает, совсем как на занятиях в аудитории. Я зеваю, мне захотелось спать. Каждые десять секунд Боско посматривает на часы.

Наконец Смут закругляется, он снова благодарит мисс Берди и ее команду, обещает приезжать с лекциями каждый год и садится на стул в конце стола. Мисс Берди пытается еще пару раз хлопнуть в ладоши, но безрезультатно. Никто не шевельнулся. Половина стариков храпела.

Мисс Берди машет рукой в нашу сторону и обращается к своей пастве:

— Вот они перед нами. Они добрые и дадут советы безвозмездно.

Медленно и неуклюже старики движутся к нам. Возглавляет шествие Боско. Но, наверняка обиженный из-за желтого желе, он бросил на меня зверский взгляд, тащится к другому концу стола, где и усаживается перед уважаемой Н. Элизабет Эриксон. Я, однако, не сомневался, что он единственный, кто потащится куда угодно за юридической консультацией. Пожилой негр выбрал своим поверенным Букера, и они начали беседовать, наклонившись друг к другу через стол. Я старался не прислушиваться. Что-то там о бывшей жене и разводе, который то ли был, то ли не был совершен в законном порядке.

Букер делает пометки в блокноте и слушает с таким вниманием, словно действительно знает, как помочь.

Но по крайней мере у Букера есть клиент. Целых пять минут я сидел дурак дураком в одиночестве, в то время как трое моих сокурсников шептались, что-то царапали в блокнотах, вникали, сочувственно покачивая головами, в сложности стариковского бытия.

Одиночество мое не остается незамеченным. Мисс Берди Бердсонг роется в сумочке, вытаскивает конверт и скачет к моему концу стола.

— Я хотела посоветоваться именно с вами, — шепчет она, подвигая стул поближе ко мне.

Она наклоняется вперед, я — влево, и в тот самый момент, когда расстояние между нашими головами сокращается до нескольких дюймов, начинается моя первая консультация.

Букер смотрит на меня, злорадно улыбаясь.

Моя первая консультация. Прошлым летом я работал клерком в маленькой фирме за городом, где подвизались двенадцать юристов и работа была строго почасовая. Без всяких случайных гонораров. Я овладел искусством составлять почасовые графики, главный принцип которых в том, что юрист большую часть времени проводит в совещаниях и консультациях. Он принимает клиентов, он дает консультации по телефону, он совещается с юристами, представляющими противную сторону, с судьями и партнерами, страховыми инспекторами, другими клерками и им подобными судейскими и законниками, совещается и консультируется за ленчем в судах, на многочисленных конференциях.

Только назовите род деятельности, а уж юристы сумеют убедить в необходимости проконсультироваться по данному поводу.

Мисс Берди бросает острый взгляд по сторонам, призывая меня нагнуться ниже и говорить потише, потому что вопрос, по которому она желает проконсультироваться, чертовски серьезен. Меня это устраивает: незачем кому-нибудь слышать неуклюжие и наивные советы, которые я могу предложить ей в ответ на вопрос.

— Прочтите это, — говорит она.

Я беру конверт и открываю его. О Боже! Это завещание! Последняя воля Коллин Дженис Берроу Бердсонг! Смут нас предупреждал, что больше половины этих клиентов захотят, чтобы мы проверяли и, может быть, привели в соответствие с сегодняшним временем их завещания. И это замечательно, потому что в прошлом году нам пришлось прослушать целый курс под названием «Завещания и права наследования», и мы чувствуем себя довольно подкованными в подобных проблемах. Завещание — достаточно простой документ и может быть составлен без ошибок даже начинающим юристом.

Бумага, которую я держу в руке, напечатана на машинке и имеет официальный вид. Пробежав ее, я уясняю, что мисс Берди вдова, имеет двоих детей и полный ассортимент внуков.

От третьего параграфа я холодею и, читая, то и дело поглядываю на свою клиентку. Затем перечитываю его еще раз. А она самодовольно улыбается. Текст повелевает ее душеприказчику передать каждому из детей по два миллиона долларов и по миллиону в трастовом фонде каждому из внуков. Я делаю медленные подсчеты в уме: всего у нее восемь внуков. Значит, общая сумма составит двенадцать миллионов.

— Читайте дальше, — шепчет мисс Берди, словно слышит, как у меня в мозгу работает счетное устройство. Клиент Букера, старик негр, со слезами в голосе повествует, как у него давным-давно случился неудачный роман и как дети пренебрегают им. Я пытаюсь не слушать, но это невозможно. Букер что-то строчит в блокноте как бешеный. Боско громко хохочет на другом конце стола.

Согласно параграфу пятому завещания три миллиона остаются церкви и два миллиона нашему колледжу. Есть также список пожертвований, начинающийся с Ассоциации диабетиков и кончающийся мемфисским зоопарком, где каждой организации предназначается сумма по меньшей мере в пятьдесят тысяч долларов. Продолжая хмуриться, я делаю в уме быстрый подсчет и прихожу к выводу, что у мисс Берди чистыми по крайней мере двадцать миллионов.