Он целует меня в щеку и вскакивает из-за стола.

— Ты — лучшая девушка на свете! Увидимся позже.

28

Декабрь 1998 года, Ла-Мадьер, Франция

Уилл

— Именно.



— А как насчет Эверетта Лафкина? Он тоже солгал присяжным по поводу руководства для служащих своего отдела?



Кили уже открывает было рот, чтобы ответить, но в последний миг спохватывается. Крыть ему нечем. Присяжные прекрасно понимают, что Лафкин врал напропалую, поэтому разуверять их в этом Кили бессмысленно. Но и признать, что один из его вице-президентов врал под присягой, ему вовсе не улыбается.

Естественно, с учетом погоды, в которую никто не хочет кататься, в «Ски-тастик» находится свободный инструктор. Погода еще ухудшилась — даже у тех, кто приехал всего на неделю и готов на что угодно, лишь бы не упускать драгоценное время, есть свои пределы. Тем не менее я очень рад, что мы поднимемся в горы. За ланчем, когда я сказал, что останусь с Луизой, это была правда: я хотел побыть с ней, и мне до сих пор стыдно, что за эту неделю я столько раз бросал ее в одиночестве. Но она, похоже, действительно была не против, когда советовала мне согласиться. Конечно, довольно утомительно кататься в такую погоду, особенно для новичка, поэтому я не удивился, что ей захотелось передохнуть. Ничего, наверстаем позднее.

А ведь я не готовил этот вопрос заранее, просто так уж вдруг язык повернулся.

Наш проводник, Кэмерон, — англичанин, и не похож на типичных инструкторов по лыжам: никаких восторгов по поводу «лучшей работы в мире», никаких уговоров подняться повыше, чтобы полюбоваться на Монблан (в такую погоду мы не увидели бы его, даже будь он через дорогу), никаких напоминаний про то, как важно просто наслаждаться катанием вне зависимости от своих навыков, и что не надо выбирать сложные трассы и беспокоиться, что твои маневры не так совершенны, а главное — получать удовольствие.

— Итак, мистер Кили, я спросил вас — солгал ли Эверетт Лафкин нашим присяжным по поводу руководства для служащих своего отдела?

Вместо этого он просто дал нам заполнить документы, коротко спросил про уровень катания («Мы стоим на лыжах с детства и можем кататься практически где угодно», — говорит Адам, хотя вторая часть — определенно преувеличение), бегло поинтересовался, чего бы мы хотели сегодня (снова Адам отвечает за двоих: «Чего-нибудь поэкстремальнее»). Я не возражаю. За эту неделю я столько таскался с Луизой по трассам для новичков, что сейчас не против склона посложнее.

— По-моему, я не обязан отвечать на этот вопрос, — лепечет Кили.

— Отвечайте! — сурово требует Киплер.

По пути наверх Адам пытается завязать разговор, но Кэмерон едва отвечает на его обычные вопросы: сколько он уже здесь, как ему погодка и тому подобное. Его сдержанность почти граничит с грубостью. На мой взгляд, парню просто надоело день за днем вести одни и те же беседы с незнакомыми людьми, которых он навряд ли когда-нибудь еще увидит. А может, он просто недоволен тем, что пришлось подниматься в горы в такую жуткую погоду.

Кили долго испепеляет меня взглядом. В зале висит могильная тишина. Глаза всех присяжных прикованы к члену совета директоров «Прекрасного дара жизни». Ответ очевиден для всех, и я решаю сжалиться над беднягой.

— Так, — говорит Кэмерон, как только мы сходим с подъемника, — спуск начинается отсюда. Черный коридор.

— Вы молчите, поскольку не можете признать, что вице-президент вашей компании лгал присяжным?

Ветер дует с такой силой, что я почти ничего не слышу. Очки запотели, так что вижу я тоже плохо — а мы еще даже не стартовали. Я снимаю их, протираю и надеваю обратно, но обзор это нисколько не улучшает.

— Протестую! — вскакивает Драммонд.

— Спуск не особо сложный, но в таких условиях важно проходить его не торопясь. Я поведу — по крайней мере, сначала. Старайтесь держаться сразу за мной. Не спешите — я буду придерживаться вашего темпа, — напоминает Кэмерон.

— Протест принят.

— Ну, мы же не престарелые дамочки, — грохочет Адам. — Уж как-нибудь съедем. Об этом не беспокойтесь.

— У меня больше нет вопросов к свидетелю.

Кэмерон кивает.

— И у меня нет, ваша честь, — говорит Драммонд. — В настоящее время. — Он хочет подождать, пока уляжется пыль. Сейчас он мечтает лишь об одном: чтобы присяжные как можно быстрее выкинули из головы Джеки Леманчик.

— Хорошо. Тогда поехали?

* * *

Мы стартуем. Кэмерон ведет — слишком медленно; второй проводник в такой же куртке, который присоединился к нам, держится сзади. Адам быстро всех обгоняет; теперь он идет впереди. Я предпочитаю спускаться в более спокойном темпе — снег глубже, чем обычно, да и видимость почти нулевая. Пару минут спустя второй инструктор проносится мимо, а еще через полминуты я нагоняю Адама и Кэмерона, которые поджидают меня за поворотом.

Кермит Олди, вице-президент по страховым полисам — мой предпоследний свидетель. В данный миг меня не слишком интересуют его показания, однако я хочу выиграть время. Идет второй день судебного процесса, сейчас уже половина третьего, и я легко протяну до завершения дневного заседания. Я хочу, чтобы присяжные разошлись по домам, унося с собой два зрительных образа — Джеки Леманчик и Донни Рэя Блейка.

— Так. Дальше спуск идет круче. Будьте осторожны. Я вижу, вы любите гонять, — говорит Кэмерон Адаму с максимальной настойчивостью, какая возможна, когда приходится перекрикивать ветер. — Помните две вещи: опасно ехать быстрее, чем вы привыкли, и аккуратность сейчас важнее, чем скорость.

Олди напуган и немногословен, панически боится сболтнуть лишнее. Не знаю, спал ли также и он с Джеки Леманчик, но сейчас, под подозрение попало, кажется, все мужское руководство «Прекрасного дара». Во всяком случае, присяжные настроены именно так.

Я хмыкаю — ни один из них этого все равно не заметит из-за моих шарфов и капюшонов. Адам наверняка сильно раздражен этим упреком. Он терпеть не может, когда ему говорят, что делать, или ставят под сомнение его таланты горнолыжника.

— Понял, — говорит Адам, не скрывая недовольства.

Наконец я заканчиваю выяснять его подноготную и готов перейти к основной части. Работа, которой занимается возглавляемый Олди отдел, настолько скучна, что из опасения усыпить присяжных я касаюсь её лишь бегло. Да и сам Олди — личность настолько скучная и занудливая, что, на мой взгляд, идеально соответствует занимаемой должности.

— Отлично, — отвечает Кэмерон. — Я веду — пожалуйста, следите, куда я еду, и больше меня не обгоняйте. Я хорошо знаю спуск, а вам опасно так носиться вне трассы в подобных условиях, да еще и не зная маршрута. Вы поняли?

Я перехожу к самой потехе. Вручаю Олди руководство для служащих его отдела, которое передали мне из страховой компании во время сбора документов для суда. Руководство сброшюровано, переплетено и выглядит точь-в-точь, как аналогичное руководство для отдела по заявлениям. Ни Олди, ни Драммонду, ни кому-либо другому, неведомо, есть ли у меня экземпляр этого руководства, снабженный разделом «Ю».

— Сказал же, понял, — повторяет Адам еще более раздраженно. Кэмерон кивает и срывается с места, стремительно и элегантно.

Поначалу Олди смотрит на зеленый переплет, словно видит фолиант впервые, но в ответ на мой вопрос опознает его. Мой следующий вопрос предвосхищают все.

— Какого черта этот парень — как его там зовут? — возомнил, что может так со мной разговаривать? — ворчит Адам.

— Как по-вашему, это полное руководство?

— Это задача любого инструктора — обеспечивать клиентам безопасность. Он просто делает свою работу.

Олди медленно, словно пытаясь выиграть время, начинает листать страницы. Он, конечно же, в курсе позора, постигшего накануне Лафкина. Если он скажет, что руководство полное, а я предъявлю суду копию, которую предоставил мне Купер Джексон, то ему крышка. Если же он признает, что в тексте руководства чего-то не хватает, то добровольно сунет голову в петлю. И все же я готов биться об заклад, что Драммонд избрал второй путь.

— А заодно показывает, какой он крутой, — возражает Адам. Он отталкивается палками и стартует — гораздо менее элегантно, чем Кэмерон, что бы он там о себе ни думал. А потом, сразу за поворотом, падает.

Я в ужасе наблюдаю, как Адам катится по склону, теряя лыжи. Тропа очень крутая, снег так и валит, и он тут же пропадает из виду. О, черт!

— Так, сейчас посмотрим. Похоже, оно полное… Нет. Постойте-ка — кажется, в конце не хватает одного раздела.

— Адам! — кричу я. — Ты в порядке?

— Неужели раздела «Ю»? — издевательски вопрошаю я.

Тишина. Точнее, не тишина, а лишь завывания ветра. Он вообще слышал, что я его зову? А я услышу, если он крикнет в ответ?

— Да, похоже, именно его.

— Адам! — снова кричу я. Ничего.

Я прикидываюсь удивленным.

— Я спускаюсь! — ору отчаянным голосом. — Оставайся на месте!

— Зачем кому-то понадобилось изымать раздел «Ю» из этого руководства?

Черт. Черт. Терпеть не могу подобные ситуации. Всё с ним в порядке, говорю я себе. Отталкиваюсь и медленно, осторожно начинаю скользить вниз. Из нас двоих — хоть я никогда в этом не признаюсь — Адам катается лучше, и я не знаю, из-за чего он упал. Напоролся на лед? Или на камень? Или просто не повезло? Не хотелось бы, чтобы то же самое произошло со мной.

— Представления не имею.

Господи боже. Господи. По крайней мере, лыжи у него отстегнулись, так что ноги он, надеюсь, не переломал.

— А вам известно, кто его изъял?

Проклятье! Его лыжи! Где они? Я оглядываюсь на склон, но снег слишком глубокий. Я их не вижу; они могут быть где угодно. Не важно. Подумаем о них позже. Сейчас важней найти брата.

— Нет.

— Адам! — опять кричу я. — АДАМ!

— Разумеется. А по чьему предложению мне отправили именно этот экземпляр руководства?

На этот раз мне кажется, я что-то слышу — хотя, может, это просто ветер.

— Я не помню.

— Оставайся на месте! Я иду! — продолжаю кричать, хотя он вряд ли слышит.

— И тем не менее очевидно, что раздел «Ю» изъяли до того, как послали мне руководство?

А потом до меня доносится:

— Сюда!

— В данном экземпляре раздел «Ю» отсутствует, если вы этого от меня добиваетесь.

Какое облегчение! Слава богу!

— Где ты? — зову я его.

— Я добиваюсь от вас только правды, мистер Олди. И рассчитываю на вашу помощь. Скажите, верно ли, что раздел «Ю» изъяли до того, как отправить мне руководство?

— Да тут, бесполезный ты ублюдок, — откликается Адам, и по его тону мне становится ясно, что он не пострадал. — В самом снегу.

— Судя по всему — да.

— Ах, в снегу! Ну понятно, — саркастически кричу в ответ. — Теперь я точно знаю, куда ты подевался.

— Да?

— Здесь я, бестолочь!

Я следую за его голосом, едва различимым из-за шума ветра. Спускаюсь максимально медленно, закладывая плавные виражи. Мне совсем не хочется упасть. Чуть ниже по склону из сплошной белизны ярким пятном возникает цветная куртка Адама.

— Да. Раздел «Ю» был изъят.

— Вот ты где! Что случилось? — спрашиваю его.

— Вы согласны с утверждением, что это руководство крайне важно для нормального функционирования вашего отдела?

— Безусловно.

— Сам не знаю. Зацепился, наверное… — Он делает паузу. — А где мои лыжи?

— И вы наверняка хорошо знаете его содержание?

Внутри у меня все сжимается. Надо было их подобрать, но я запаниковал, торопясь отыскать Адама. С другой стороны, он сам виноват, что упал.

— Да.

— Там, где ты их потерял, надо думать, — отвечаю я ровным тоном.

— Да черт тебя побери, Уилл, ты что, не сообразил их подобрать, когда спускался?

— Значит для вас не составит труда изложить для присяжных суть этого раздела?

Отлично — давай свалим все на меня.

— Не знаю, право, — мнется Олди. — Я ведь уже давно туда не заглядывал.

— Да я бросился за тобой, потому что думал, что ты шею свернул или рухнул с обрыва, свинья неблагодарная!

Он до сих пор не уверен, есть ли у меня копия этого злополучного руководства.

— Великолепно. И как мне теперь спускаться?

Мы оба прислушиваемся к реву ветра.

— А вы все-таки попытайтесь, — предлагаю я. — Хотя бы вкратце охарактеризуйте присяжным, что содержится в разделе «Ю».

— Я могу спуститься, найти инструкторов, и мы поднимемся с ними снова, найдем твои лыжи, — предлагаю ему.

Олди чуть призадумывается, затем объясняет, что в данном разделе речь идет о системе взаимных проверок и подстраховки между отделом заявлений и отделом полисов. Оба отдела занимаются рассмотрением тех или иных заявлений. Для нормального прохождения подобного рода заявлений требуется уйма бумаг. Он то и дело сбивается, но постепенно успокаивается, а вскоре, уже вконец уверившись, что я не располагаю собственным экземпляром подлинного руководства, заметно приободряется.

— Ну уж нет, — отвечает Адам, поднимаясь на ноги. — В такую холодину! Не стану я сидеть на своей промокшей заднице, дожидаясь, пока вы за мной вернетесь. Я не так далеко укатился — давай немного пройдем вверх и подберем лыжи. Ничего сложного.

— Иными словами, — подсказываю я, — суть раздела «Ю» сводится к тому, чтобы гарантировать нормальное прохождение каждого заявления о выплате страховой премии?

Я окидываю взглядом склон. Из-за снегопада земля сливается с небом, которого практически не видно. Все вокруг белое.

— Да.

Я нагибаюсь, достаю из-под своего стола руководство и подхожу к свидетелю.

Я качаю головой.

— Тогда объясните присяжным, что это такое, — говорю я, вручая ему полный текст. Олди на глазах увядает и съеживается. Драммонд пытается делать вид, что все идет как по маслу, но ему это не удается.

— Сомневаюсь, что это сработает. Твои лыжи могут быть где угодно — нам никогда их не найти. Думаю, лучше…

Раздел «Ю» руководства для отдела полисов содержит не меньше мерзостей, чем его аналог из руководства для отдела заявлений, и через час публичной порки Олди я решаю, что с него достаточно. Присяжные уже должны были понять, в чем заключается суть махинаций «Прекрасного дара».

— Ну и хорошо, — перебивает меня Адам. — Делай, как знаешь. А я пойду вверх по склону, поищу лыжи. Можешь катиться ко всем чертям.

У Драммонда снова вопросов нет. Киплер объявляет перерыв на пятнадцать минут, чтобы мы с Деком подготовили аппаратуру к демонстрации.

Он начинает карабкаться вверх. Через пару шагов наклоняется вперед, опирается руками о землю и продолжает подъем на четвереньках — склон слишком крутой, иначе на него не забраться.

Наш последний свидетель — Донни Рэй Блейк. Пристав частично затемняет зал, а присяжные вытягивают шеи, чтобы лучше рассмотреть лицо Донни Рэя на двадцатидюймовом экране монитора, установленного перед ложей жюри. Мы сократили запись до тридцати одной минуты, и присяжные жадно ловят каждое слово и каждый вздох умирающего.

Проклятие! Не могу же я бросить его одного! Отстегиваю ботинки и начинаю взбираться следом за Адамом по горе, неловко волоча за собой свои лыжи и палки. Класть их на землю нельзя — потом я их не найду.

Вместо того, чтобы в тысячный раз смотреть на Донни Рэя, я устраиваюсь рядом с Дот и внимательно вглядываюсь в лица присяжных. Сочувствие я нахожу в каждом. Дот то и дело утирает глаза. Ближе к концу демонстрации я сам ощущаю тяжелый комок в горле.

Подниматься ужасно тяжело, и очень скоро я чувствую, как пот катится у меня по спине под лыжной курткой, несмотря на пронизывающий ледяной ветер. Я держусь от Адама на расстоянии — нет смысла вдвоем осматривать один и тот же участок. Уже собираюсь крикнуть ему, что это бесполезно, что я передумал, что я все-таки спущусь и найду инструкторов, мы зайдем в прокат и привезем ему новые лыжи — что угодно, лишь бы спуститься с этой чертовой ледяной горы, на которой ни зги не видно, когда Адам восклицает:

Экран гаснет, пристав идет включать свет, но ещё с минуту в зале тихо, как в склепе. В полумраке слышатся только едва различимые всхлипывания Дот.

— Одну нашел!

Мы нанесли сокрушительный удар «Прекрасному дару жизни». Я сделал все, что мог. Теперь главное — не растерять завоеванных позиций.

Спасибо и на этом. Я поднимаюсь к нему — Адам победно размахивает в воздухе лыжей, словно копьем.

Вспыхивает свет, и я торжественно заявляю:

— Вот видишь! — торжествует он. — Я же говорил! Все будет в порядке. Вторая наверняка где-то поблизости. Надо просто еще поискать.

— Ваша честь, у нас все.

* * *

Мы начинаем тыкать в снег лыжными палками, но, что бы ни говорил Адам, нет никаких гарантий, что лыжа действительно тут. Рядом ее не видно. И снег очень глубокий.

— А ты не сможешь скатиться на одной лыже? — нетерпеливо спрашиваю я. — Раз уж ты у нас такой опытный?

Присяжные уже давно разошлись, а мы с Дот все сидим в опустевшем зале и обсуждаем то, что происходило здесь в последние два дня. Неопровержимо доказано, что Дот права, а страховая компания виновна, но радости мы не испытываем. Дот сойдет в могилу, продолжая терзаться оттого, что не сумела отстоять своего мальчика.

— Только не по этому склону, ты, законченный идиот, — огрызается он. — Давай, помоги мне, она должна быть в снегу.

По её словам, дальнейший ход процесса ей безразличен. Она выполнила свой долг. Ей хочется уехать домой и больше никогда сюда не возвращаться. Я объясняю, что это невозможно. Мы преодолели только половину пути. Нужно потерпеть ещё несколько дней.

Но я больше не могу терпеть этот холод.

— Черт тебя подери, Адам, это просто смешно! Мы оба можем погибнуть, если не будем осторожны. Я сейчас спущусь и найду проводников. Они наверняка уже в штаны наложили из-за того, что мы потерялись. Наверняка на этот случай есть какая-то процедура. Может, они отправят наверх снегоход, чтобы подобрать тебя, или что-то в этом роде…

Глава 46

— Склон слишком крутой, — рявкает Адам. — Просто помогай искать.

Теперь мне уже по-настоящему страшно. Адаму, наверное, тоже, но он никогда этого не признает. Один из нас должен что-то предпринять.

Строя предположения о том, какую тактику защиты выберет Драммонд, я теряюсь в догадках. Вызвав свидетелей из «Прекрасного дара жизни» и попытавшись хоть немного обелить компанию, он рискует нарваться на ещё более крупные неприятности. Мне достаточно только извлечь на свет божий раздел «Ю» и начать задавать нацеленные вопросы. Вполне вероятно, что, если копнуть глубже, то вскроются ещё более отъявленное вранье и ещё более гнусные делишки. А вывести негодяев на чистую воду позволит только перекрестный допрос.

— Нет. Я спускаюсь. Мы не можем торчать тут вечно.

В списке людей, которых Драммонд может вызвать как свидетелей, значится восемнадцать фамилий. Я ломаю голову, кого он пригласит в первую очередь. Когда я выстраивал обвинение, мне было куда проще — я знал все наперед: и имя очередного свидетеля и содержание очередного документа. Теперь все переменилось. Я должен действовать — и не мешкать.

— Да какого черта, Уилл, давай же, помоги мне! Мы что, протоптались здесь столько, чтобы ты потом…

Поздно вечером я звоню в Висконсин Максу Левбергу и с пылом излагаю события двух предшествующих дней. Макс делится со мной советами и предположениями насчет дальнейшего хода событий. Он страшно возбужден и добавляет, что, возможно, примчится одним из ближайших рейсов.

До трех ночи я слоняюсь по своей берложке, разговаривая сам с собой и пытаясь представить, что замышляет Драммонд.

— Я еду, — настаиваю я. — Позову помощь. Это единственный разумный выход, согласен ты или нет. Если не можешь спуститься на одной лыже, просто жди. Так или иначе, я пришлю кого-нибудь за тобой. Они же не могут просто так тебя тут бросить. Все будет в порядке.

* * *

В половине девятого, войдя в зал суда, я сразу сталкиваюсь с приятным сюрпризом в лице Купера Джексона. Он знакомит меня с двумя адвокатами из Роли, Северная Каролина. Оба специально прилетели на мой процесс. Оживленно расспрашивают, как мои дела. Я сдержанно излагаю свою версию хода событий. Один из адвокатов присутствовал здесь в понедельник, и на его глазах разворачивалась драма под названием «раздел «Ю»». Пока на всю троицу им известно примерно о двадцати исках, выдвинутых к «Прекрасному дару», но газеты то и дело сообщают о новых исках. Все трое начинают подготовку к коллективному процессу.

Осторожно кладу лыжи на землю и пытаюсь их пристегнуть, но склон очень крутой, а мне в ботинки и крепления набилось столько снега, что это практически невозможно.

Купер протягивает мне какую-то газету и интересуется, читал ли я уже, что там написано. Это вчерашний выпуск «Уолл-стрит джорнал», на передней полосе которой помещена статья, посвященная «Прекрасному дару жизни». Я отвечаю, что не только не читал газету, но не знаю даже, какой сегодня день. Моим коллегам это очень даже понятно.

— Ну вот, Адам, полюбуйся! — взрываюсь я. — Какого черта я вообще тебя послушал! Теперь я не могу надеть эти треклятые лыжи!

Я быстро пробегаю глазами статью. Она посвящена растущему количеству жалоб на компанию «Прекрасный дар жизни», на участившиеся случаи отказов платить по заявлениям. Подано уже множество исков. В последнем абзаце вскользь упомянуто о том, что в Мемфисе предпринят судебный процесс против «Прекрасного дара жизни», за исходом которого они внимательно следят, поскольку на нем может быть вынесен первый обвинительный вердикт с внушительными санкциями.

— Значит, это я виноват? — орет он в ответ. — Помоги мне найти вторую лыжу, и мы вместе уберемся с этой горы.

Наконец, одно крепление застегивается. Я делаю глубокий вдох.

Я заглядываю в кабинет Киплера и показываю статью, но судья невозмутим. Он просто осведомится у присяжных, видели они статью или нет. В течение всего процесса они не имеют права читать газеты. Впрочем, мы оба сомневаемся, что кто-то из наших присяжных читает «Уолл-стрит джорнал».

— Адам, для нас обоих будет лучше, если я спущусь и позову на помощь. Я делаю это не для того, чтобы что-то тебе доказать и даже не чтобы помочь тебе, — должен признаться, сейчас мне этого вообще не хочется. Мы с тобой отклонились от тропы, и проводники вряд ли нас найдут. Мы не на трассе — тут нет патрулей. Это по-настоящему опасно, Адам — речь идет о жизни и смерти. Я должен поехать, предупредить инструкторов, что ты здесь и что ты застрял. О’кей? Они вызовут подмогу. Это единственный разумный выход.

* * *

Адам не отвечает, а продолжает бесцельно тыкать палкой в снег. Пропади он пропадом! Я больше не собираюсь торчать на этой горе. Второе крепление тоже защелкивается, я уже готов оттолкнуться. Но Адам хватает меня:

— Ты никуда не поедешь!

Первый свидетель защиты — Андре Уикс, заместитель комиссара штата Теннесси по страхованию. Это влиятельный бюрократ из департамента страхования, свидетель, к услугам которого Драммонду доводилось прибегать и прежде. Его задача — показать, что государственная машина поддерживает защиту.

— Поеду! А ну, пусти!

Я пытаюсь отбиваться от него, но не могу развернуться, потому что мои лыжи стоят не в том направлении, а палки я держу в руках. Он наваливается на меня, и мы оба падаем.

Что-то твердое бьет меня по голове.

Уикс — весьма презентабельный, с иголочки одетый мужчина лет сорока, улыбчивый, с открытым взглядом и располагающим к доверию лицом. Вдобавок, что весьма принципиально: он не служит в «Прекрасном даре жизни». Драммонд задает ему массу ничего не значащих вопросов о функциях департамента страхования, пытаясь представить дело таким образом, будто ребята из департамента тиранят всю страховую отрасль, а несчастные страховые компании — так и вовсе попирают ногами. Из того, что «Прекрасный дар жизни» цветет и пахнет, вытекает, что служат в страховой компании одни паиньки. В противном случае головорезы из страхового департамента давно впились бы в их шеи мертвой хваткой.

29

Драммонд тянет время. Ему нужно утопить жюри в водопаде никчемных показаний, чтобы присяжные хоть немного забыли кошмар двух последних дней. Он переливает из пустого в порожнее. Медленно двигается, едва ворочает языком, рожая в час по чайной ложке — ну точь-в-точь одряхлевший профессор. Талантливый лицедей. Будь в его распоряжении хоть мелкие козыри, мне пришлось бы туго.

Январь 2020 года, Ла-Мадьер, Франция

Хьюго

Он показывает Уиксу страховой полис Блейков, после чего целых полчаса уходит на то, чтобы втолковать присяжным, как любой полис, каждый полис должен получить одобрение со стороны департамента страхования. Особый акцент делается на слове «одобрение».





— Труп? — спрашиваю я. — Что случилось?

Поскольку с протестами я не вылезаю, у меня остается время вертеть головой. Я слежу за присяжными, некоторые из которых то и дело посматривают на меня. Они на моей стороне. Я замечаю в зале незнакомцев, молодых людей в добротных костюмах. Купер Джексон со своими дружками расположился на заднем ряду, возле дверей. Зевак в зале мало — человек пятнадцать. Ничего удивительного — редко кто тратит время на процессы по гражданским делам.

— Если честно, подробностей я не знаю, — говорит Мэтт. — Рано утром было обнаружено тело; пока не выяснится, что произошло, тот сектор для катания закрыт. В любом случае верхние подъемники нельзя запустить из-за погоды, так что… Открыта пара трасс внизу, но они, конечно, совсем для новичков.

— Боже, какой ужас! — восклицает Реа. Впервые с того момента, как она спустилась, я поднимаю на нее глаза. Она бледная и взволнованная, но все равно красивая. Я снова ее хочу — и злюсь на себя. Я еще не простил ее, напоминаю себе. Нельзя позволить ей так легко отделаться.

По прошествии полутора часов, в течение которых Уикс пояснял, как функционирует сложный механизм муниципального надзора над страхованием, присяжные откровенно позевывают. Драммонду на это наплевать. Он из кожи вон лезет, чтобы растянуть процесс, добиться продолжения его и на следующей неделе. Наконец, ближе к одиннадцати, он отпускает свидетеля, но утреннее заседание уже угроблено. Мы прерываемся на пятнадцать минут, после чего наступает мой черед поудить рыбку в мутной воде.

Мэтт печально кивает.

— Да, ужасно. Мне сообщили только, что найдено тело, полиция и спасатели расследуют происшествие, но это займет больше времени из-за погодных условий. Дорога к курорту заблокирована, вертолет при таком ветре не взлетит, поэтому…

На перекрестном допросе Уикс показывает, что в настоящее время в штате действует около шестисот страховых компаний, штат руководимого им департамента состоит из сорока одного служащего, восемнадцать из которых занимаются непосредственно страховыми полисами. Он с неохотой признает, что у каждой из шести сотен страховых компаний имеется около десятка разных форм полисов, а всего в картотеке его ведомства числится таким образом около шести тысяч вариантов. Не говоря уж о том, что формы эти без конца модифицируют и изменяют.

— Бедняга, — бормочу я.

Реа глядит на меня, потом на Мэтта и — о боже! — задерживает на нем взгляд дольше, чем мне хотелось бы. Я снова утыкаюсь в газету, делая вид, что читаю новости.

Мы тратим на статистику ещё немного времени, в результате чего мне удается доказать, что море бумаг, захлестнувшее страховую отрасль, делает невозможным контролировать её деятельность. Я передаю Уиксу полис Блейков. Заместитель комиссара говорит, что уже знаком с ним, но подчеркивает, что проверял полис лишь в процессе подготовки к судебному процессу. Я задаю ему вопрос про формулировку пункта о еженедельных взносах при страховании от несчастного случая. Полис в его руках вдруг сразу тяжелеет, Уикс лихорадочно листает страницы, надеясь побыстрее отыскать нужный пункт. Ему это не удается. Он суетится, нервничает и наконец счастье ему улыбается. Ответ довольно близок к истине, и я не возражаю. Затем я спрашиваю, каким образом данный полис предусматривает смену бенефициария, в данном случае — лица, в пользу которого заключается договор о страховании. Уикс так долго роется в бумагах, что я даже проникаюсь к нему жалостью. Все ждут. Присяжные недоумевают. Киплер ухмыляется. Драммонд кипит от злости, но руки у него связаны.

— Такая трагедия, — продолжает Мэтт. — Полиции пришлось оцепить все вокруг. Естественно, в маленькой деревушке слухи разлетаются быстро, но мы до сих пор не знаем, кто это — турист или местный житель, — и думаю, узнаем не очень скоро.

— А они представляют себе, что произошло? — спрашивает Реа. — Кто его нашел? Или ее? Это мужчина?

Мэтт хмурится.

Наконец Уикс отвечает, но правильность его слов уже никого не волнует. Своего я добился. Затем я кладу перед собой на стол оба руководства в зеленых переплетах, словно собираюсь поговорить с Уиксом о них. Все пристально следят за мной. Взяв руководство для отдела заявлений, я спрашиваю Уикса, просматривает ли он хоть изредка внутренние наставления страховых компаний по рассмотрению заявлений страхователей. Уикс уже собирается ответить утвердительно, как вдруг, наверное, вспоминает про раздел «Ю». И — дает отрицательный ответ. Я, разумеется, потрясен. Задаю ему несколько нелицеприятных вопросов, после чего перевожу дыхание. Ущерб причинен и занесен в протокол.

— Как я уже сказал, пока до меня дошли лишь слухи и предположения. Насколько я понимаю, грейдер едва не наехал на тело, когда рано утром спускался по трассе вниз. Я точно не знаю, где это случилось, но, похоже, погиб не лыжник — патруль подбирает всех, кто задержался на склонах, когда объезжает трассы в последний раз перед закрытием. Думаю, это какой-нибудь турист, который перепил в баре прошлым вечером, заблудился по дороге домой, упал в снег и там заснул. — Он делает паузу. — Хотя это лишь мои догадки.

— А что, такое часто случается? — спрашиваю я.

Затем я спрашиваю Уикса, известно ли ему, что комиссар штата Флорида по страхованию в настоящее время расследует деятельность «Прекрасного дара жизни». Уикс впервые слышит об этом. А как насчет аналогичного расследования, предпринятого в Южной Каролине? И это для него новость. Может, он хотя бы про Северную Каролину слыхал? Да, какие-то слухи до его ушей доходили, но никаких документов Уикс не видел. А как насчет Кентукки? Джорджии? Нет, и (это занесено в протокол) его мало волнует, что делается в других штатах. И на том спасибо, говорю я, и мы расстаемся.

— К счастью, нет — лично я с подобным еще не сталкивался, — но информация порой доходила от других менеджеров или из прессы. Просто кошмар. Люди приезжают в отпуск, выпивают и чувствуют себя неуязвимыми. А горы могут быть опасны, к ним лучше относиться с уважением.

В комнате воцаряется молчание. Потом Мэтт встряхивается и говорит:

* * *

— Ладно, хватит об этом. У вас, как я понимаю, все целы и невредимы.

Я отрываю глаза от газеты, в которой все равно не понимаю ни слова, потому что она французская; надо было захватить вниз свой «Айпэд».

Следующий свидетель Драммонда также не состоит на службе у «Прекрасного дара жизни», хотя вполне мог бы. Зовут его Пейтон Рейски, а полный его титул звучит так: исполнительный директор и президент Национального страхового объединения. У него внешность и повадки весьма важной персоны. Мы быстро выясняем, что штаб-квартира его организации размещается в Вашингтоне и финансируется страховыми компаниями, интересы которых и представляет на Капитолийском холме. Типичная шайка зажравшихся лоббистов. По словам Рейски, они там вкалывают денно и нощно, не щадя животов своих, во имя справедливого отношения к представителям страхового бизнеса.

— Остальных я пока не видел. Но, думаю, они решили поспать подольше — мы вчера засиделись. Уверен, из дома никто еще не выходил.

— А вы в курсе, Кэмерон вчера остался ночевать? — спрашивает Мэтт.

Одно влечет за собой другое, и допрос неимоверно растягивается. Рейски принес присягу в половине второго, а к двум часам мы успеваем выяснить лишь то, что НСО — истинные и бескорыстные спасители человечества. Капелла херувимов!

— Понятия не имею, — отвечаю я ему, возвращаясь к газете. Мне стыдно, но в какой-то момент я понадеялся, что это Кэмерона нашли мертвым в снегу. Отгоняю от себя эту мысль. Он придурок, но я никому не пожелал бы замерзнуть до смерти.

— И я, — добавляет Реа.

Рейски предается любимому занятию уже тридцать лет, и мы долго копаемся в его родословной и послужном списке. Драммонд пытается убедить присяжных, что перед ними классный специалист, досконально разбирающийся в любых мелочах страхового бизнеса. Я не возражаю. Я ознакомился с показаниями Рейски на другом судебном процессе и считаю, что он мне вполне по зубам. Лишь кудеснику по силам оспорить значимость изъятых разделов «Ю».

Мэтт делает паузу.

— Ладно. Попозже я ему позвоню. Не стоит дергать его без повода.

Рейски уверенно ведет нас по лабиринтам бюрократии, поясняя, как должна на деле функционировать сложная система рассмотрения заявлений. Драммонд с серьезным видом кивает — можно подумать, что оба сейчас разоблачают наши происки. И, угадайте, к чему они клонят? Оказывается, заявление Блейков рассматривалось в «Прекрасном даре жизни» в полном соответствии с официальными требованиями! Или почти в полном. Скажем, пару-тройку мелких ошибочек при этом, возможно, и совершили, но иначе в столь крупных компаниях и быть не может. Главное, что никаких мало-мальски серьезных просчетов допущено не было.

Мы доедаем свой завтрак в молчании.

По мнению Рейски, «Прекрасный дар жизни» вправе отказать Блейкам в иске из-за несусветных размеров затребованной компенсации. Он торжественно объясняет, что никакой нормальный человек, еженедельно расходующий на поддержание страховки всего восемнадцать долларов, не вправе рассчитывать на компенсацию — пусть даже на пересадку костного мозга — в размере двухсот тысяч долларов. Смысл подобного полиса состоит в том, чтобы обеспечить некую поддержку, а вовсе не безбедное существование.

Драммонд затрагивает вопрос о злополучных руководствах. Нехорошо, конечно, получилось, заключает Рейски, но раздувать эту историю, которая яйца выеденного не стоит, вовсе ни к чему. Служебные руководства составляют и отвергают, то и дело перекраивают, а опытные работники, которые в своем деле собаку съели, вообще закрывают на них глаза. Однако, коль скоро мы так заостряем на этом вопросе внимание, он готов высказать свое мнение. Рейски раскрывает руководство, составленное для отдела заявлений, и охотно разъясняет присяжным некоторые его разделы. Все тут есть, черным по белому. Расписано как по нотам!

Часть III

30

От руководств они переходят к статистическим выкладкам. Драммонд спрашивает, успел ли свидетель ознакомиться с нужными цифрами. Рейски серьезно кивает и принимает из рук Драммонда знакомую всем компьютерную распечатку.

Ранее

Да, отказов по заявлением, поданным в 1991 году, было у «Прекрасного дара жизни» и впрямь немало, однако на то наверняка имелись веские причины. И ничего удивительного в этом нет. И вообще не следует слепо доверять цифрам. Если оценить положение с полисами за последние десять лет, то средний уровень отказов не превышал у «Прекрасного дара жизни» двенадцати процентов, что вполне соответствует усредненным показателям по всей страховой отрасли.





Цифры сыплются как из рога изобилия, и мы быстро начинаем в них путаться, чего Драммонд и добивался.

Мама плакала. Я не захотела доедать ужин — хлопья с молоком, как обычно, когда мама была слишком усталая, чтобы готовить. Я сбросила тарелку на пол. Думала, мама будет на меня кричать, потому что я намусорила, но она не стала. Просто села на шаткий кухонный табурет и заплакала — не тихонько, а во всю силу. Рыдала так, что едва не задыхалась.

— Мама? — сказала я, трогая ее за руку, но она отдернула руку и стала яростно вытирать слезы с лица.

Рейски сходит с трибуны и начинает тыкать указкой в многоцветные диаграммы. Он с умным видом читает присяжным настоящую лекцию, и мне невольно кажется, что ему это не впервой. Все цифры легко укладываются в рамки средних показателей.

— Мама, не плачь…

Но она продолжала, не говоря ни слова, и скоро я начала плакать тоже.

По счастью, в половине четвертого Киплер объявляет перерыв. В коридоре я забиваюсь в уголок вместе с Купером Джексоном и его друзьями. Советы этих стреляных воробьев приходятся весьма кстати. Мы приходим к выводу, что Драммонд откровенно тянет время, рассчитывая на спасительный уик-энд.

Внезапно мама вскочила с табурета и забилась в угол кухни, зажав уши руками.

— Нет, нет, нет! — закричала она, а потом повалилась на пол, все еще рыдая, но уже немного тише.

В течение всего дневного заседания я сижу, словно воды в рот набрав. Рейски разглагольствует допоздна, а на закуску преподносит свое мнение: он считает, что страховая компания вообще никаких серьезных нарушений не допустила. По лицам присяжных я вижу, как они рады, что Рейски наконец замолчал. И я доволен — несколько лишних часов перед перекрестным допросом мне отнюдь не помешают.

Я слезла со своего стула, хоть мне и не разрешалось вставать, пока я не доем. Мне показалось, в этот раз мама не будет злиться. А может, наоборот, разозлится еще сильнее. Я не знала.

Я придвинула стул к раковине, вскарабкалась на него и взяла с раковины тряпку. Она была скользкая и неприятно пахла. Я спустилась и начала вытирать хлопья с пола, как делала мама, когда я опрокидывала свою еду. Но это не помогло — лужа только стала еще больше. Я надеялась, что мама не будет на меня кричать.

* * *

— Мама, я все убрала, — сказала я, еще раз потерев лужу тряпкой и держа ее в руках. — Смотри!

Я поглядела на грязное месиво на полу. Ничего не изменилось, но я сказала:

В обществе Купера Джексона и трех других адвокатов мы с Деком наслаждаемся продолжительным пиршеством в старомодном итальянском ресторанчике «У Гризанти». Хозяин, «Долговязый Джон» Гризанти — весьма колоритная личность, — усаживает нас в уютном кабинете, который здесь называют «ложей прессы». Гризанти сам приносит нам чудесное вино, которое мы даже не заказывали, и рекомендует блюда, которые нам следует отведать.

— Ничего нет.

Мама закрывала руками лицо и продолжала громко плакать. Я не знала, как поступить.

Вино восхитительно нежное, и впервые за долгое время мне удается стряхнуть напряжение и расслабиться. Должно быть, этой ночью я сладко высплюсь.

— Мама, я пойду ложиться. А ты отдохни. Я уже большая девочка, — сказала я. Думала, это ее порадует. Мама всегда была такой усталой…

Я зашла в нашу общую спальню, разделась и натянула ночную рубашку. Та была мне мала, да еще и с дырками, но мне нравилось, что на ней узор из мыльных пузырей. Рубашка была моей любимой одеждой, и иногда я ходила в ней даже днем. Мама обычно этого не замечала.

Ужин обходится более чем в четыре сотни, но Купер Джексон буквально выхватывает счет из руки официанта. Слава богу! Пусть наша фирма и стоит на полпути к богатству, но в настоящее время мы находимся на грани нищеты.

Я забралась в свою маленькую кроватку с Мишкой и открыла книгу. Я не умела читать, но книг у меня было немного, так что я знала их все наизусть. Я угадывала сказки по картинкам — эта была про великана, — так что я стала читать Мишке. Мама не всегда читала мне на ночь — только в свои хорошие дни. А они случались редко.

Я не могла понять, уснул Мишка или нет, потому что он не двигался и не говорил, так что я дочитала до конца книги, хоть и не помнила все слова и могла кое-что перепутать. Думаю, Мишка не стал бы сердиться. Мы с ним проводили много времени вместе, потому что у меня не было других знакомых детей. Потом я легла в кровать и крепко зажмурила глаза. Лампу я оставила включенной, потому что всегда засыпала при свете. Тогда чудовища не могли напасть на меня до прихода мамы. Когда мама ложилась, то выключала лампу, но я уже не боялась, потому что чудовища не стали бы нападать на меня при ней, пусть даже мама спит. Она бы меня защитила.

Я так крепко сжимала веки, что они начали болеть. Пришлось открыть глаза, но мамы все еще не было. Я задержала дыхание, чтобы послушать, плачет она или нет, но не смогла разобрать. Затем стала тихонько напевать Мишке — он любил песни. Песен я знала немного, только те, что слышала по телевизору, но, думаю, он был не в обиде.

Мишка танцевал под мою песенку, и я засмеялась — тихонько, чтобы не беспокоить маму. Маме не нравилось, если я шумела, когда уже легла спать. Я не знала, сколько времени, но иногда мама укладывала меня в постель еще засветло, и мне требовалось много часов, чтобы заснуть. Но я не возражала — раз со мной был Мишка. Мишка — мой лучший друг. Единственный.

Наконец я задремала, но мамы все еще не было. И когда я проснулась утром, ее не было тоже.



Глава 47

* * *

Я взяла Мишку и встала.

На следующее утро Пейтон Рейски едва успевает угнездиться на свидетельском месте, как я вручаю ему копию «дурацкого» письма и прошу зачитать вслух. Затем спрашиваю:

— Мама? — позвала я ее. — Мама?

В гостиной ее не было. Обычно она приходила спать в нашу спальню, но иногда могла задремать на диване перед телевизором, и утром я находила ее там. Однако телевизор не работал, и мамы перед ним не оказалось.

— Скажите, мистер Рейски, можно ли, на ваш просвещенный взгляд, считать это письмо достойным и вразумительным ответом со стороны компании «Прекрасный дар жизни»?

— Мама? Мама? — Как правило, я просыпалась первой, но иногда — раз или два — мама вставала раньше и готовила нам завтрак на кухне. Сегодня ее не было и там.

Ну ничего. Я уже большая и могу сама приготовить себе завтрак. Я это уже делала. Иногда мама была слишком усталая или слишком грустная, чтобы подняться с кровати, и я сама заботилась о себе весь день. Как положено большим девочкам.

Его, несомненно, предупредили.

Хлопья, которые я опрокинула вчера, так и валялись на полу. Пакет с ними лежал на столе, поэтому я забралась на табурет, чтобы достать его. Вытащила из буфета миску — поскольку моя любимая лежала на полу, пришлось брать другую, — и ложку с рисунком принцессы на ручке. Взяла из холодильника молоко и понюхала его, как делала мама. Налила молоко в миску и добавила сахар.

— Нет, конечно. Это просто возмутительно.

Хлопья были вкусные. Закончив завтракать, я придвинула табурет к раковине и вымыла миску под краном, как делала мама, когда раковина переполнялась и туда больше ничего не влезало. Сейчас там было много посуды, которая неприятно пахла, но я не стала мыть остальное. Потому что там лежали ножи, а мне запрещалось их трогать. Ножи острые, можно порезаться, говорила мама. Иногда она показывала мне порезы от ножей у себя на руках. Говорила, что показывает, чтобы я знала, какие ножи опасные, но мне не нравилось, когда она так делала, и я говорила «нет-нет-нет, я не хочу смотреть».

— Чудовищно, да?

Помыв за собой миску, я вернулась к нам в спальню и оделась. Моя вчерашняя одежда лежала на полу, и я надела ее назад. Потом пошла в гостиную и включила телевизор, но передачи были неинтересные, а мультиков не показывали. Иногда мама запрещала мне его включать, говоря, что у нее болит голова, а от телевизора слишком много шума.

Я смотрела телевизор очень долго и снова проголодалась. Мама не возвращалась. Я насыпала себе еще хлопьев и посмотрела еще телевизор. А потом еще. Потом в пакете не осталось молока, и пришлось взбираться на табурет и заливать хлопья водой из-под крана. Хоть я и насыпала больше сахара, вкус получился не очень, но я все равно их съела, потому что была голодной.

— Совершенно верно. Правда, насколько я знаю, автора этого письма уже уволили.

Потом стало темнеть, так что я переоделась в ночную рубашку и улеглась в постель.

Мама так и не вернулась. Хоть я не выключила свет, и Мишка был со мной, мне все-таки стало страшно.

— Кто вам это сказал? — спрашиваю я, прикидываясь удивленным.



— Ну, точно не помню. Кто-то из служащих компании.

* * *

Когда я проснулась, в животе у меня бурчало. Мама еще не пришла. Я позвала ее, проверила все комнаты — никакого ответа.

— А не поведал ли вам этот безымянный служащий заодно и причину увольнения мистера Крокита?

Пакет из-под хлопьев валялся на столе, но он был пустой. Я открыла холодильник и нашла упаковку плавленого сыра. Обычно я ела сыр с хлебом, но намазывала его для меня мама, потому что мне запрещается трогать ножи. Однако сейчас я так проголодалась, что подумала, если буду очень осторожной, то она, наверное, не рассердится. Я открыла ящик, где мама хранила хлеб, но там лежала только одна сухая горбушка. Она была твердая, но больше ничего не нашлось. Я взяла нож — очень, очень осторожно — и размазала по горбушке треугольничек сыра. Мне нельзя было намазывать больше одного, потому что это расточительство, а деньги на деревьях не растут, мама всегда так говорит. Я съела хлеб с сыром, и это было очень вкусно, хоть хлеб и зачерствел, но мне показалось мало. Поэтому я сняла обертки с еще двух треугольничков и съела их без хлеба. Такое мне точно не позволялось, но я надеялась, что в этот раз мама не будет сердиться.

— Точно не скажу, — хмурится Рейски. — Кажется, она как-то связана с этим письмом.

— Мама! — закричала я во все горло. — Мама!

Но она не отзывалась.

— Кажется? — переспрашиваю я. — Вы все-таки уверены или просто строите догадки?

Я снова включила телевизор и уселась на диван, прижав к себе Мишку.