И тут рядом с ним возникла маленькая стройная фигурка. В ужасе от мысли, что кто-то сейчас отрежет ему путь к своим, Корс Кант отпрянул в сторону и нацелился мечом в живот незнакомцу.
Анлодда завопила, размахнулась мечом, их клинки ударились друг о дружку.
— Корс Кант Эвин, когда я тебе говорила: «Завоюй меня!», я не имела в виду «свинобоем»!
— Анлодда! — выдохнул Корс Кант и окаменел от счастья. Уставился на свой окровавленный меч. Уронил его на песок — так, словно тот вдруг превратился в грозившую ему смертельным укусом ядовитую змею.
— Ладно, я тебя прощаю, — заявила Анлодда и подобрала меч юноши. — Поторопись, мы идем в атаку!
— Анлодда.., но откуда у тебя меч? У тебя же топор был!
— Бросила, когда прыгала в море. Знаешь, с тяжеленным топором плавать не очень-то удобно. Сам подумай, ты же бард все-таки. Анлодду с ног до головы облепил песок. Похоже, она была, цела и невредима. — Да, пока ты не спросил — я в полном порядке. Уворачивалась, неранена. Как еще драться, когда при тебе только твоя кожа да меч? Пошли же, слышишь волынки? Идем в атаку!
Анлодда схватила Корса Канта за руку, предварительно подав ему меч — наверное, все же опасалась, как бы он сдуру снова не полез в драку — и подняла над головой свой, у кого-то позаимствованный гладиус.
— За Меровия! За Меровия! — вскричала она.
— За… Артуса! — выдавил не без труда Корс Кант. Взошло солнце и позолотило мокрые волосы Анлодды. Ее веснушки побледнели в утренних лучах. Один рукав туники оторвало, и было видно, как под белой кожей напряглись мышцы. У Корса Канта дыхание перехватило, а девушка схватила его за руку и потащила за собой по берегу.
— Афина! — вырвалось у барда. От избытка чувств он перепутал богинь.
В ушах у Корса Канта звенело так, словно его окружил пчелиный рой. Руки ужасно дрожали. Он тряхнул головой. Он что, подрос? Он смотрел на Анлодду как бы с высоты, и видел и ее, и юношу-барда рядом с ней.
Две крошечные фигурки на берегу, и одна из них — он сам, а вокруг сновали муравьи и вели какую-то бессмысленную драку за стоящие слишком близко друг к другу муравейники. Он взлетал все выше и выше.
Голос принцессы откуда-то снизу — ненужный, бессмысленный. С высоты барду были видны Харлек, крепость и лес, тянувшийся от побережья до заснеженных пиков северных гор.
Кто-то сурово окликнул его, испортил невыразимое наслаждение. Голос звал, настойчиво и торопливо:
— Корс Кант Эвин, а ну вернись сию же минуту! Корс Кант утратил сосредоточение и рухнул с небес на землю — совсем как тот дракон, про которого он пел на пиру в день прибытия короля Меровия в Камланн. Юноша ошарашено моргнул раз, потом еще. Принцесса держала его за уши и ожесточенно дергала.
— Вернись, говорю тебе! — произнесла она голосом редкостно спокойным для разгара сражения. — Вернись в свое тело! Ты стоишь на берегу. Рядом кипит бой! Вернись и успокойся. Тебе нельзя уходить, ты нам нужен! Ты не умрешь. Вернись в свое тело!
— Где я? Я все еще на берегу? — изумленно проговорил Корс Кант. В ушах у него продолжало звенеть, еще более громко, чем раньше. Голова болела так, словно по ней с обеих сторон заехал суповой ложкой Бедивир.
Анлодда облегченно вздохнула.
— Я чуть не потеряла тебя, Корс Кант. Лири мне часто говорил, что есть множество способов, как проникнуть в потусторонний мир, включая и ложную смерть.
— Лири? То есть.., ты о чем?
— Ну да, Лири, он ведь навещал нас в Харлеке. Ну, то есть он навещал моего отца, но всегда ухитрялся улизнуть из пиршественного зала и преподать мне тот или иной урок. Знаешь что, Корс Кант, мне кажется, ты уже готов к посвящению в следующую степень, а это означает умение совершать полеты души и управление ими.
— Битвы с душой? Что это такое — я не знаю?
— Полеты души! Ты же только что это пережил, дурачок! Анлодда шагала, волоча растерянного юношу за собой. Наконец он разглядел кучку воинов, в которых бард признал солдат Ланселота. Юты на некоторое время отступили — вероятно, их удивила ярость, с какой защищались бритты.
— Но я думал, что я и так уже Строитель, — выдохнул Корс Кант, отдуваясь после быстрой ходьбы. А Анлодде — хоть бы что.
— Пока ты всего только ученик, — пояснила она. — Это первая ступень. А впереди у тебя еще множество ступеней, Корс Кант!
Они пошли медленнее, юноша задышал ровнее.
— Ну.., а ты.., кто?
Анлодда загадочно улыбнулась.
— Дочь своей матери, — ответила она. — И ученица змея. Завидев неподалеку — всего в каких-нибудь нескольких сотнях ярдов — беспорядочную толпу ютов, которые орали и потрясали окровавленным оружием, бард задрожал от ужаса. «Эти подонки и вправду готовы прикончить нас! Меня, Анлодду, Ланселота — всех нас до единого!» Корс Кант расплакался — страх и стыд взяли свое. Никакой он не солдат, никакой не воин. Его защищала женщина, и притом женщина намного выше его по положению, особа высокого рода. Невыносимо!
— Просто.., не знаю.., госпожа моя. А что если я.., еще не готов? — он отвернулся, не в силах смотреть ей в глаза. — Принцесса, знаешь, ведь мне почти что не хотелось возвращаться. Оттуда.., ну, ты понимаешь, откуда — сюда. Даже.., ради тебя.
— Но ведь ты вернулся.
— Ты вернула меня, — уточнил бард.
— Я позвала тебя, Корс Кант, и ты ответил на мой зов, — возразила девушка. — Ну и потом, не хочешь же ты всю жизнь оставаться учеником? Это же все равно что читать первую строфу стиха снова и снова.
Она остановилась, взяла юношу за плечи и повернула к себе.
— Корс Кант, нет ничего особенного в том, чтобы тебя застигли врасплох, когда ты находишь одно из древних сокровищ сородичей короля Пвилла! Когда это впервые произошло со мной, я «улетела» на целых три дня! Дядя Лири думал, что я вообще не вернусь. Отцу моему он сказал, что у меня лихорадка, но лихорадило не мое тело, а мой дух.
Корс Кант промолчал, а его возлюбленная продолжала:
— Не произойди этого с тобой, ты бы и не знал, что такое бывает, и не горевал бы. Но теперь, когда ты уже пережил это состояние, лучше бы тебе научиться владеть им, иначе это будет происходить снова и снова, и всякий раз ты будешь пугаться до смерти, а это стыдно. Корс Кант.
Он смотрел себе под ноги, все еще не в силах встретиться с ней взглядом.
— Ну, что еще сказать? — сочувственно проговорила Анлодда. — Наверное, ты ощущаешь себя лошадью, впряженной позади телеги. И не тянешь, и не толкаешь, а только пытаешься держаться на ногах.
Наконец Корс Кант поднял глаза. Он изумился — ведь именно такой образ пришел ему на ум. Что-то странное чудилось ему в серо-зеленых глазах возлюбленной. Там крылась какая-то нечеловеческая сила — та сила, что воздела клинок, готовый угодить в грудь врага.
Слова просились на язык барду, но он сглотнул подступивший к горлу ком, а вместе с ним — и слова.
— Корс Кант, я — не Меровий. У меня нет королевской крови, и уж точно я не умею заглядывать в завтрашний день. Но я вижу: в одной твоей руке — одна жизнь, а в другой — иная.
Корс Кант ошарашено уставился на свои руки. В одной он сжимал меч, другой прижимал к себе арфу.
А Анлодда все говорила…
— Я не могу сделать выбор за тебя. Свой выбор я уже сделала, а того, что я выбрала, хватило бы для любой девушки, верно? Меровий говорит, что час грядет, а уж что он имеет в виду — не знаю. Только то, о чем он говорит, должно случиться очень скоро. А потом, как он говорит никому не удастся жить так, как жил прежде.
Она нежно взяла Корс Канта за подбородок, немного приподняла его голову, заглянула в глаза, не дала отвернуться. Ее нижняя губа слегка дрожала, и она прикусила ее. А потом Анлодда часто заморгала — ей будто бы что-то попало в глаза.
— Надеюсь, ты попытаешься. Корс Кант, потому что; я.., ну.., много почему.
А Корсу Канту казалось, будто он совершенно опустошен.
— Не знаю, — выдавил он наконец. — Просто не знаю. Не лучше ли мне поучиться у кого-нибудь где-нибудь в тихом укромном месте, не один год? У какого-нибудь великого учителя, у верховного друида? Я все время спотыкаюсь, перескакиваю с одного на другое, и все время что-то упускаю.
Вершины гор озарились первыми лучами солнца. Небо стало бледным вместо алого. Анлодда подняла взор к небесам, и глаза ее стали подобны стеклу — чистые, ясные. Она снова взяла Корса Канта за руку и повела к Ланселоту.
— Ты прав, Корс Кант. Так быть не должно. Но уж лучше петь те песни, что нам даны, чем распекать автора на городской площади. Пустая трата времени, особенно — когда речь идет об этой песне! Если можешь сочинить ту, что будет лучше, — сделай это. Но песнь Меровия не ругай — по крайней мере до тех пор, пока не услышишь последнего куплета.
Они добрались до Меровия, Ланселота, Кея и Бедивира как раз к тому мгновению, когда военачальники принялись пересчитывать уцелевших в первой схватке с врагами воинов.
Не спуская глаз с ютов. Корс Кант ухитрился осторожно развернуть арфу и осмотреть ее. Паромасляная ткань предназначалась для защиты вещей от дождя, а не для того, чтобы плавать с ними по морю. Арфа, конечно, промокла. Корс Кант задрал подол рубахи и вытер воду с корпуса и струн, молясь о том, чтобы дерево, высохнув, не покоробилось, а струны не порвались. Он понимал, что его арфа уже никогда не зазвучит так, как прежде. Вздохнув, он привязал ее к ремню.
Вдоль берега тянулась полоса травы — от самого леса и почти до кромки волн. Эта полоса и разделяла войска. Кей велел воинам выстроиться по-римски, в квадрат. Посредине встал Ланселот, за ним — Куга и саксы.
Затем Кей подтолкнул вышивальщицу и барда туда же. Корс Кант встал подальше от Куты. Он не забыл о сигнальном фонаре-фетише. «Треклятый ют знал все про наши планы…» Позади выстроился резерв — Меровий со своими воинами.
— Эти драться не будут, — проговорила сквозь зубы Анлодда на ухо Корсу Канту. — Не должны. Может, планы изменились?
Она, как и бард, смотрела на ютов. Юноша понял:
Девушка считает врагов.
А вот Ланселот не спускал глаз с нее. «Он все знает! — в ужасе думал бард, — Он сразу узнал ее — в первое же 2 Заказ 974 мгновение, как только увидел в покоях Артуса!» Но легат молчал, ничего не говорил.
Бард изо всех сил пытался вспомнить все, что ему было известно о тактике знаменитых полководцев — Цезаря, Октавиана, Артемизии «Жена карийского царя Мавсола (4 в, до н.э.).», Боудикки «Царица британского племени иценов, вдохновительница восстания против римского владычества (61 г.), подавленного с большим трудом.», но тщетно. Даже он, совершенно несведущий в стратегии, понимал, что юты значительно превосходили числом маленький отряд Ланселота, даже если считать сикамбрийцев.
Корс Кант задышал медленно и ровнее, как его учил Мирддин, чтобы успокоиться. Так можно было освободить разум от тенет плоти, дать ему возможность путешествовать по воздушной стране памяти. Неожиданно перед мысленным взором Корса Канта возник образ: Куга, стоящий у борта корабля и держащий в руке зажженный фонарь, причем стоит он именно у того борта «Бладевведд», что обращен к берегу. Сакс тогда сказал, будто волнуется, как бы его люди не узнали, что он испытывает страх перед грядущим боем.
И вновь Корсу Канту стало ужасно стыдно: он вспомнил и то, что последовало за этим. Он дал еще одно поспешное обещание, поторопился поклясться Куге: «Я никому не скажу, что видел тебя здесь» — точно так же, как поклялся Ланселоту отвечать на все его вопросы.
«О, Христос, о Маха, это все моя вина! Я виноват во всем!» Теперь Корс Кант понимал, что не сдержал клятвы, не рассказав ни Кею, ни Ланселоту о сомнительном поведении Куты. Расскажи он об этом — они заподозрили бы измену. Тогда и высадились бы в другом месте и не напоролись бы на засаду. И люди не погибли бы.
— За Лангедок! — весело вскричала Анлодда. Ее меч взметнулся подобно крыльям стрекозы. Она потрепала юношу по плечу, чтобы приободрить.
Ланселот уверенно расхаживал впереди своего маленького войска, готовя его к бою.
Глава 2
Все молчали. Марк слышал, как скрипят колесики каталки, которую пожарные везли к лестнице. Довезли, сложили ножки, понесли наверх.
Хорхе Луис Борхес
В полной беспомощности Бланделл смотрел на гору пустых пластиковых пакетов, трубки, по которым через капельницу должны были закачивать в вены Питера Смита какие-то растворы. Он отвернулся, не в силах смотреть на то, как по лестнице уносят наверх мертвое тело Питера.
Память Шекспира
Купер ушел вместе с пожарниками. Теперь там, на первом этаже, они опять примутся пробовать делать Питеру искусственное дыхание. Все впустую. Для проформы, чтобы потом отчитаться, а не то как бы до суда не дошло.
Все сидели, не зная куда себя деть. Гамильтон тихонько плакал. Уиллкс тыкал в машину кончиком карандаша — так, как тыкал бы тростью в дохлую собаку, лежащую на дороге.
Кто-то поклоняется Гёте, Эддам или запоздалой \"Песни о Нибелунгах\"; моей судьбой был Шекспир. Был и остается по сей день, но в совсем особом смысле: о нем до этой минуты не подозревал никто, кроме единственного человека - Дэниэла Торпа, только что скончавшегося в Претории. Есть еще один посвященный, но его я никогда не видел в лицо.
Бланделл смотрел и смотрел на Уиллкса. В конце концов тот повернул к нему голову.
Меня зовут Герман Зёргель. Любознательный читатель мог перелистывать мою \"Хронологию Шекспира\", которая в свое время считалась обязательным пособием для погружения в шекспировские тексты и была переведена на несколько языков, включая испанский. Возможно, припомнит он и длительную полемику вокруг некоей поправки, внесенной Теобальдом в подготовленное им критическое издание 1734 года и с тех пор неоспоримо входившей в канон. Сегодня я поражаюсь невежливому тону тогдашних своих, теперь уже почти не принадлежащих мне, страниц. Году в 1914-м я подготовил (но не отдал в печать) исследование сложных слов, изобретенных Джорджем Чапменом в переводах Гомера и повернувших английский язык - чего этот эллинист и драматург, понятно, не предполагал - к его англосаксонскому истоку (Ursprung). Никогда не думал, что чапменовский голос, который я сегодня не могу вспомнить, будет для меня таким привычным... Отдельный оттиск еще одной, подписанной лишь инициалами, статьи, кажется, завершает мою библиографию. Не знаю, вправе ли я добавить сюда неопубликованный перевод \"Макбета\", за который взялся, чтобы не думать о смерти брата, Отто Юлиуса, погибшего на Западном фронте в 1917 году. Он не закончен; я понял, что английский язык располагает двумя регистрами - германским и латинским, тогда как наш немецкий, более музыкальный, все-таки вынужден обходиться одним.
— Я должен, Хэнк, — сказал Марк.
Уиллкс не отозвался — сделал вид, что не понял, о чем речь.
Я упомянул о Дэниэле Торпе. Нас познакомил майор Баркли на одной шекспировской конференции. Не буду называть ее места и времени, понимая всю приблизительность подобных уточнений.
— Машина ведь в полном порядке. — Старик упорно молчал, а может быть, ему было просто нечего сказать. — Бланделл прокашлялся. — Ведь все дело было в Питере, верно? Он сопротивлялся. Да и связь была на честном слове, не удалось бы…
Важней, чем лицо Торпа - слабое зрение помогло мне тут же стереть в памяти его черты, - был явно несчастный вид этого человека. С годами научаешься изображать многое, только не радость. Дэниэл Торп физически излучал тоску.
Бланделл не договорил, решив, что сейчас не время учинять разбор полета. Но в уме у него вертелась масса обвинительных фраз, поскольку он считал, что можно было бы устроить Куперу обструкцию и отказаться выполнять его приказ.
После долгого дня заседаний ночь застала нас в кабачке. Чтобы почувствовать себя в Англии (где все и происходило), мы потягивали из ритуальных оловянных кружек тепловатое темное пиво.
— Я иду, — заявил он в конце концов, и притом довольно решительно.
- Как-то раз в Пенджабе, - рассказывал майор, - мне показали одного попрошайку. По исламскому преданию, у царя Соломона был перстень, который помогал ему понимать язык птиц. Говорили, в конце концов перстень достался этому нищему. Сокровище было бесценным, так что владелец не мог его продать. Попрошайка умер во дворике мечети Вазил-хана, в Лахоре.
Никто не возразил ему, никто не стал отговаривать. Марк сглотнул слюну. Он понимал, что его заявление — покрепче клятвы вступающего в ложу, посильнее присяги. Теперь он солдат, воин времени. Слово чести вынуждало его довести дело до конца.
Я подумал, что у Чосера тоже есть история о чудесном перстне, но не хотел портить Баркли его рассказ.
— Я иду, — повторил он. — Генри, включай.
- А перстень? - вместо этого спросил я.
Старик совершенно механически исполнил распоряжение Бланделла. Остальные, как зачарованные, разошлись по своим рабочим местам. Казалось, каждый участвует в страшном сне, и все движутся в танце, как марионетки, которых кто-то держит на ниточках.
- Как всякий волшебный предмет, его не нашли. Может быть, он теперь в каком-нибудь тайнике, там же в мечети, или на пальце у человека, живущего в краях, где нет птиц.
- Или их там столько, - вставил я, - что не поймешь, где чей голос. Ваша история, Баркли, похожа на притчу.
«Никто не спорит, даже я», — подумал Бланделл, вздрогнув. Он встал и направился к энергетической установке.
Тут и заговорил Дэниэл Торп. Казалось, он ни к кому не обращается, на нас он не смотрел. Было в его английском что-то особенное, я приписал это долгому пребыванию на Востоке.
Все работали молча, озаренные голубоватым свечением, исходившим от включившегося «пончика». Почему-то он напомнил Марку жерло вулкана Стромболи. Казалось, это жерло и служит кукольником, из него и тянутся к каждому из ученых ниточки, ниточки, начинающиеся созданием и заканчивающиеся уничтожением. Обменивались только короткими рабочими фразами. «Питание — сто процентов». «Поле сфокусировано». «Микроутечек нет».
- Это не притча, - сказал он, - а если притча, то она говорит правду. Есть бесценные вещи, которые невозможно продать.
«Я не могу отказаться, — думал Бланделл. — Не могу остановиться, не могу сказать „нет“. Меня тянет к 48.851.164.817.00 кальвинистским предназначением. Как во сне, он в нужный момент покинул энергетическую установку, подошел к „пончику“ еле слышными шагами, хотя для него самого каждый собственный шаг звучал подобно пушечному выстрелу. Подойдя, Бланделл разделся донага.
Слова, которые я пытаюсь сейчас воскресить, подействовали на меня куда меньше, чем убежденность произнесшего их Торпа. Казалось, он хотел сказать еще очень много, но оборвал себя, пожалев о начатом. Баркли откланялся. Мы вернулись в гостиницу вдвоем. Час был поздний, но Дэниэл Торп предложил зайти к нему договорить. После нескольких избитых фраз он произнес:
Поле покалывало кожу все сильнее. Наконец Бланделл оказался в центре «пончика».
«Нужно что-то сказать. Какие-нибудь прощальные слова».
- Я предлагаю Соломонов перстень вам. Конечно, это метафора, но то, что она подразумевает, - не меньшее чудо, чем царский перстень. Я предлагаю вам память Шекспира, всю - от первых детских лет до начала апреля 1616 года.
— «Нажми на кнопку, Макс!» — процитировал Марк Бланделл, стиснул зубы и приготовился к переброске во времени.
Я ничего не ответил. Представьте, что вам предлагают море.
Планета бешено завертелась вокруг своей оси и вокруг Солнца, вокруг центра галактики, а потом со страшной скоростью метнулась прочь ото всего, что составляло вселенную, на релятивистской скорости. Потом движение замедлилось, все сжалось до ничтожной точечной массы.
Торп продолжал:
Бланделл ощутил ужасающую тошноту, его желудок скрутило, словно полотенце в гимнастическом зале. Ему казалось, что он висит на виселице. Мир перевернулся с ног на голову.
- Я не обманщик, не сумасшедший. Прошу, выслушайте меня, прежде чем принять решение. Майор рассказал бы вам, что по роду занятий я - военный врач, верней, был врачом. Сама история уместится в несколько слов. Все началось на Востоке, в лазарете, поутру. Когда - не важно. Рядовой Адам Клэй, в котором сидели две пули, перед смертью чуть слышным голосом предложил мне эту бесценную память. Агония и горячка убедят любого; я, хоть и без особой уверенности, принял предложение. Если сравнивать с войной, уже ничему не удивляешься. Клэй едва успел объяснить условия дара: даритель должен его вслух предложить, получатель - тоже вслух - принять. Первый навсегда теряет отданное.
Холод.., мертвящий холод. Он упал, дико крича. Но нет, ни звука. Он вдохнул полные легкие соленой морской воды.
Имя солдата и патетическая сцена передачи показались мне, в дурном смысле слова, литературой.
Бланделл завертелся, нырнул ко дну бездонного черного бушующего океана. Он был обвешан какими-то тяжелыми предметами, которые тащили его вниз. То были рыцарские доспехи.
С некоторым страхом я спросил:
«Плавать надо было в детстве учиться», — сурово пожурил он себя. Наконец ноги его коснулись дна, но голова показалась над поверхностью.
- Так что, вы владеете сейчас памятью Шекспира?
Повсюду вокруг него к берегу плыли, барахтаясь в волнах, люди. У самого берега покачивались в полосе прибоя мертвые тела, окрашивая воду кровью. Мало что понимая, Марк тоже поплыл к берегу, гадая, куда его занесло.
Торп ответил:
- Я владею двойной памятью. Одна - моя собственная, другая - Шекспира, которого я отчасти в себе несу. Но лучше сказать, эта двойная память владеет мной. Есть такая область, где они совпадают. Есть одно женское лицо, о котором я не знаю, к какому веку его отнести.
Глава 3
Тогда я спросил:
Питер обдумывал сложившееся положение. Шел десятый день его пребывания в Камелоте пятого века, а полицейское расследование продвигалось не теми темпами, какими бы хотелось. Все шло наперекосяк, совсем как Лондондерри («Сержант Донован рванулся обратно к машине, а его разорвало на кусочки, совсем как надувной шарик с красной краской, сброшенный с крыши. Или его звали Донохью? Проклятие, почему я никак не могу вспомнить его фамилию?») Питер поежился, прогнал воспоминания. Сейчас гораздо важнее было понять, сколько «Селли Корвин» не утонули и не погибли в первой схватке.
- А как вы распорядились памятью Шекспира?
Кей и Бедивир скликали своих людей. Корс Кант и Анлодда ежились на холодному ветру. Они стояли посредине римского квадрата — именно так Кей приказал выстроиться воинам. Король Меровий также не пострадал, но вид у него был донельзя удрученный — утонуло шестеро из его воинов. Недосчитывались тринадцати бриттов, включая и Медраута. Получалось, что никто, кроме, вероятно, Медраута, не погиб.
Он помолчал. Потом ответил:
Однако многих уже сейчас можно было вычеркнуть из списка. Теперь, после покушения на Артуса, Питер знал, какого роста и телосложения его главный подозреваемый. Кей и Бедивир, к примеру, исключались — ростом не вышли и полноваты.
- Написал романизированную биографию, отмеченную единодушным презрением критиков и некоторым коммерческим успехом в Соединенных Штатах и в колониях. Кажется, все. Предупреждаю вас: мой подарок - не синекура. Теперь я жду вашего ответа.
«Если только у них нет сообщников», — поправил себя Питер. А быть может, покушавшийся на жизнь Артуса это вовсе и не Селли? Питер покачал головой. Слишком уж все выглядело правдоподобно, слишком все сходилось, чтобы происшествие в покоях Dux Bellorum можно было счесть просто совпадением и решить, что Селли тут ни при чем.
Я задумался. Разве я не посвятил всю свою серую, чужую мне жизнь поискам Шекспира? И разве не будет справедливо, если я найду его в конце пути?
Итак, к предстоящему бою с ютами Питер располагал тридцатью шестью бриттами и четырнадцатью сикамбрийцами, которые по уговору драться были не должны. Увы, Кута и трое его телохранителей уцелели.
Отчетливо выговаривая каждое слово, я произнес:
- Я принимаю память Шекспира.
— Медраут, — произнес неожиданно Кей и указал на море. Питер обернулся. Молодой человек, пошатываясь, брел по берегу. Меч его висел на боку в ножнах. Вид у него был ошарашенный, взгляд блуждал, он смотрел на отряд так, словно всех этих людей видел впервые.
В эту минуту что-то явно произошло, но я ничего не почувствовал. Может быть, легкую усталость, скорей всего - придуманную.
«Проклятие. Значит, все подозреваемые живы».
Ясно помню, как Торп сказал:
— Медраут, — окликнул юношу Питер, когда тот подошел поближе.
— А? — растерянно отозвался Медраут.
- Память уже вошла в ваше сознание, но ей нужно время проявиться. Это произойдет - во сне, среди бела дня, над страницами книги, на повороте за угол. Не подгоняйте себя, не выдумывайте воспоминаний. Случай вам поможет - или помешает, такова уж его таинственная природа. Чем больше я буду забывать, тем больше будете вспоминать вы. Точнее сказать не могу.
— Нам нужны сержанты.
— Сэр.., жанты?
Питер понял, что слово прозвучало для Медраута словно иноземное. Наверное, оно было сикамбрийским, а Медраут, несмотря на офранцуженное имя, похоже, на этом языке не разговаривал.
Но он был строен и довольно высок. Питер прищурился, представил его одетым в черное.., да, он вполне подходил.
— Младшие командиры. Да, но тебе прежде ни разу не доводилось водить войско в бой, верно?
— Что? Нет, никогда! — От этой мысли у Медраута глаза дико выпучились. Куда девалась вся его бравада в преддверии настоящего сражения! Да.., струхнул малый.., или.., или на самом деле внутри него сидела Селли, и она испугалась, что Питер ее вычислил.
— Ну, это ладно. Есть плохие привычки, от которых надо отвыкать, — выкрутился Питер. — Теперь ты будешь младшим командиром, а приказывать тебе будет…
— Центурион Какамври, — подсказал Кей еле слышно.
— Какамври, — воспользовался подсказкой Питер.
— О.., а.., слушаюсь.
Медраут побрел к пехотинцам, даже не отсалютовав Питеру. «С него придется глаз не спускать», — подумал Питер, провожая Медраута взглядом.
На берегу валялось довольно много ютов — одни убитые, другие раненые. Враги понесли потери, однако их потери никак нельзя было сравнить с потерями Ланселота. Их войско по-прежнему превосходило числом бриттское.
— Не так-то плохи наши дела, ребята, — сказал Питер, когда его отряд построился. — Было у нас полцентурии, а теперь вас тридцать шесть.
И тут заговорил Меровий.
— У тебя по-прежнему полцентурии, полководец. — Питер нахмурился. Он искренне надеялся, что король сказал именно то, что хотел сказать. — Мы не разжигали войны, — продолжал Меровий, но похоже, война разожгла нас. Но я сразу понял, что мне не остаться в стороне, когда во главе войска — Ланселот из Лангедока! Сикамбрия будет рядом с тобой, когда ты пойдешь в бой с захватчиками Харлека!
Он улыбнулся. Что оставалось Питеру? Он улыбнулся в ответ.
Бритты встретили это известие радостным нестройным ревом. В это время юты наконец перегруппировались и бросились на бриттов. Правда, о группировке можно было говорить с трудом: ни резерва, ни авангарда в ютском войске и в помине не было, — они просто собрались в кучу и ринулись к бриттам.
Люди Артуса отреагировали на это мгновенно, еще до того, как получили приказ. Они тут же сомкнули ряды. Залитые морской водой волынки пропели хрипловатую ноту. Питер выхватил топор, выпрямился.
Юты ударились о передовую линию бриттских воинов. А бритты все сделали так, как учил их во время муштры на палубе «Бладевведд» Кей; сомкнули щиты, подняли и нанесли удары тем ютам, что оказались справа от них.
Маневр оказался успешным. Время от времени над головами дерущихся в первом ряду возникал воин с боковым топором и колол юта в лицо острием на обухе. Кей и Какамври бегали позади передовой линии, выкрикивая приказы.
Питер держался в середине. Его деятельность ограничивалась тем, что он давал Кею кое-какие технические распоряжения. А потом юты совершили ужасную ошибку. Они бросились влево — решили прорвать позицию Медраута.
Питер схватил Кея на бегу и проорал ему прямо в ухо:
— Разверни их влево!
Волынщик выдул другую ноту, и левый фланг отступил — так, словно воины сделали это под давлением наступивших ютов. Однако в этот же миг правый фланг пошел вперед и оказался позади наступавших врагов. Еще несколько мгновений и линии поменялись местами. Теперь юты оказались спиной к морю. А бритты пошли на них клином.
Кута держался неподалеку от Питера — а если точнее, просто прятался у него за спиной.
— Уртовульф, — крикнул сакс на ухо Питеру и указал на предводителя ютов. — Сын короля Грюндаля, войска держит в железной длани, но глуп!
— Пусть слева отступят! — распорядился Питер, никак не отреагировав на замечание Куты. Растерявшийся Медраут, похоже, ничего не понимал в приказах. На счастье, Хир Амрен отвел назад своих воинов, а остальные сами потянулись следом за ними.
Уртовульф заметил место, где, как ему показалось, можно осуществить прорыв, и погнал своих людей к берегу. Юты увязали в песке, пробивались сквозь ряды бриттов, вопили, предвкушая скорую победу.
Захватчики Харлека смешались с бриттами.
— Вперед, за ними, но построения не нарушать! — выкрикнул Питер.
Он держался неподалеку от Кея и старался наблюдать за возможно большим числом подозреваемых. «Где-то и как-то, но она должна совершить ошибку, оступиться». Селли Корвин много чего умела, но она точно не была закаленным в битвах бойцом. Будь она искушенной в таких делах, в СВВ непременно бы имелся ее файл.
Анлодда держалась сразу же за передовой линией воинов. Время от времени, когда какой-нибудь ют по дурости прорывался мимо воинов, защищенных щитами, Анлодда наносила меткие удары и радовалась своим удачам. Похоже, ни кровь, ни крики раненых ее нисколько не смущали. Двигалась девушка поистине с акробатической грацией — совсем как тот, кто покушался на жизнь Артуса, а потом скользнул в окно и удрал по веревке, спущенной с крыши.
Корс Кант не отходил от нее. Вид у парня был изможденный, напуганный.., вполне естественный для того, кто раньше ни разу не участвовал в бою. И еще выглядел он виновато. У него просто-таки на физиономии было написано: «Я знаю уйму тайн».
Сидела ли внутри Анлодды Селли Корвин, или не сидела, но сама Анлодда явно была опытным бойцом. Но кому бы в этом веке взбрело бы в голову обучать женщину боевым искусствам? Даже во времена Питера этим занимались крайне редко — разве что в Америке. И с какой бы стати, ради всего святого, ей притворяться вышивальщицей? Она что-то скрывала, а от Корса Канта помощи в слежке за этой девицей ждать не приходилось.
И Медраут на поле боя как-то потерялся. Опыт с назначением его младшим командиром можно было считать проваленным — он совсем не был похож на того Медраута, с которым Питер проводил тренировку на турнирном поле несколько дней назад. Пока Медраут не нанес ни единого удара. Хир Амрен безо всякой просьбы взял на себя командование людьми Медраута. Воины с радостью восприняли это изменение в субординации. Конечно, на поле боя нужна была твердая рука опытного военачальника.
Все остальные дрались не на жизнь, а на смерть. Либо Селли оказалась более хладнокровной особой, нежели ее представлял себе Питер, либо ее здесь не было.
Ряды разбились на группы, стало похоже на пиршество стервятников, набрасывающихся на свои жертвы. Люди перепрыгивали через падающих в волны павших, морская пена окрашивалась в алый цвет. Похоже, бритты напрочь забыли о римской дисциплине и необходимости выполнять приказы.
Питер схватил Кея за плечо.
— Назад! — крикнул он. Кей прокричал приказ волынщику, тот выдул настойчивую хлюпающую ноту. Бритты неохотно прекратили преследование врагов и отступили.
— Но, принц, победа у нас в руках, мы теперь запросто можем разделаться с ними, — запротестовал принц Бедивир.
— Это если у них нет резерва, — уточнил Кей, — и если нам до смерти охота обнажить собственное ядро, разбив передовую шеренгу.
Судя по усталому тону, ему не впервой было разъяснять стратегические замыслы горячему Бедивиру.
Питер увидел, что юты, рассыпавшиеся по берегу, собираются вместе. Вид у них был далеко не счастливый. Юте-кие военачальники сгоняли своих людей в группы и гнали назад. Вскоре они почти исчезли из виду. А на поле боя появились «санитары» и подобрали тех из раненых, которые подавали более или менее явные признаки жизни.
Кей указал на раненых бриттов. Двое воинов быстро осмотрели пострадавших.
— Похоже, они никак не ожидали такого сопротивления, — выразил свои соображения Кей. — Да, хорошую трепку мы им задали. Теперь они не скоро осмелятся сунуться к нам.
— Не болтай зря, — буркнул Питер. — Голову на отсечение даю, они отступили, чтобы перестроиться и вернуться с подкреплением.
Затем Питер оценил потери. Убиты и ранены пятеро бриттов и трое сикамбрийцев. Троих раненых подтащили к отряду. Была надежда их спасти. А вот у ютов пало пятнадцать человек, если не больше.
Раненые стонали от боли. Мечи и копья нанесли им глубокие раны. «О Господи Иисусе, что же мне с ними делать?» Ни тебе хирургов, ни спасательного вертолета, ни корабля-госпиталя на рейде. Выживут или умрут — как Бог даст. Товарищи, как могли, взялись перевязывать раненых.
— Отпустите их на песок, — распорядился Питер. Небольшая группа воинов под началом Бедивира изъявила желание «осмотреть» убитых ютов. Питер догадывался, что имеется в виду, но запрети он своим людям делать это, он бы поставил под угрозу успех расследования: то есть он бы вышел из образа кровожадного Ланселота. Питер отвернулся к морю и сделал вид, что наблюдает за горизонтом, а Бедивир с кучкой помощников тем временем принялись стаскивать одежду с убитых ютов (а может, чем и похуже занимались).
Кей и остальные воины устремились к выброшенной на песок обгоревшей галере, чтобы спасти то, что еще можно было спасти. В это время на берег выбрались некоторые уцелевшие матросы с «Бладевведд». Они решились выйти из воды только сейчас, когда бритты прогнали ютов.
— Но что же мы будем делать с трупами? — задал вопрос Питер, ни к кому его особо не адресуя. Он сидел на камне, обросшем ракушками и наблюдал за происходящим.
— Может быть, пожертвовать их Ллиру? — предложил подсевший к нему Корс Кант. Вид у парня был ужасный — кровь забрызгала его с головы до ног — к счастью, чужая, а не его собственная. Юноша бережно прижимал к груди арфу.
— Ллиру? — переспросил Питер.
— Нашему богу моря. Бросим их в море в благодарность Ллиру. Он ведь не утопил нас.
— Это что — обычай такой? — полюбопытствовал Питер. Ему предложение показалось варварским. «Разные культуры, разные обычаи», — урезонил он себя.
Корс Кант пожал плечами. Сейчас он казался совсем мальчишкой, совершенно растерял уверенность в себе. Он ежился на холодном ветру, непросохшая туника облепила его тело, словно паутина.
— Не знаю. Я просто подумал, что так будет лучше. Отдали же на съедение Посейдону спутников Одиссея за то, что они украли и съели быков Гелиоса. Артусу бы такое понравилось, это.., ну, это настоящая классика.
Юноша опустил глаза и принялся отрывать от камня маленькие ракушки и швырять их в воду.
— Смутился ты, как я погляжу, — усмехнулся Питер. — Никогда, небось, не видел раньше, как людей убивают?
Корс Кант был бледнее обычного и едва заметно дрожал. Подобные симптомы Питер много раз наблюдал у множества новобранцев после первого боя. «Пусть болтает, не давай ему замолкать. Шок лучше выговорить, в него нельзя погружаться».
Корс Кант исподтишка глянул на сикамбрийца.
— Ты же знаешь, сам видел, — сказал он негромко. — Моих отца, мать, сестру, тетку и дядю убили. Разве ты не помнишь, как саксы напали на Лондиниум? Ты же командовал войском, которое отбило их. — Голос у него стал грубее, старше. — Государь, прости меня за мой вопрос, но.., кто ты такой?
Питер почувствовал, что краснеет, нервы болезненно напряглись. «Он все знает!» Во рту пересохло, но все же он решил сблефовать. В конце концов Корс Кант ни в чем не мог быть уверен на все сто.
— Я-то знаю, кто я такой. Ланселот из Лангедока. А вот ты кто — еще вопрос.
Правильно, пригвоздить его к этому камню. Убить, пока не проговорился. Рука Ланселота скользнула к рукояти топора, отстегнула от пояса. Он потянул к себе оружие, готовый прикончить зловредного певца. Вдруг Питер окаменел, поняв, что рукоять топора сжимает не кто иной, как Ланселот!
«Господи Боже, что же я творю?» Сделав вид, что вовсе не собирался хвататься за топор, Питер поднял руку, провел ладонью по нагруднику, нашел завязку, как бы подтянул ее. «Вот ведь что странно, — удивился он, — я ведь собирался спросить у парня: „А ты кто такой?“ Заметил ли Корс Кант угрозу? Во всяком случае, юноша неловко заерзал на камне, сглотнул подступивший к горлу ком и уставился на море.
Питер до боли прикусил губу и мысленно загнал Ланселота куда поглубже. Сикамбриец рванулся на волю изо всех сил — так морская глубина давит на крышку люка подводной лодки. «В конце концов он прорвется, — в отчаянии думал Питер. — Это всего лишь дело времени. Дело времени — и ты получишь невинную жертву».
Корс Кант негромко заговорил. Питер не сразу догадался, что бард отвечает на заданный им вопрос. Вернее, даже на два вопроса — прозвучавший и не заданный.
— Она — сердце мое, а я всего лишь чаша, что проливает ложь.
— Ложь? Ты хотел сказать — стихи там, песни и всякое такое?
— Ну да. Прости, государь. Стихи и песни. «Вот оно как… Он знает, что я знаю, что он знает. Но ни он, ни я не в состоянии сказать об этом вслух».
— Нас предали, — сказал Корс Кант.
— Это кто говорит?
— Прин… Анлодда так сказала.
— Похоже, она права. Я видел: ты ночью по палубе бродил. Заметил что-нибудь подозрительное?
— Я видел… — Бард резко оборвал себя, он словно напоролся на невидимую стену и пытался прорваться сквозь нее. Он поднял руки, вытер глаза. — Будь проклят мой язык!
— Корс Кант, кого ты видел, говори!
— Я видел.., одного человека, но дал слово чести молчать. «О Господи, только не это! Опять он за свое! Странное у этого парня понятие о чести!» Казалось, будто нутро у Корса Канта девственно-чистое, белоснежное, а снаружи он весь перепачкан свиным дерьмом.
— Ты лучше забудь-ка про свою честь и развяжи язык. Если только не хочешь угодить под суд.
— Разве ты хочешь превратить меня в клятвопреступника? — с выпученными глазами вопросил Корс Кант. — Я уже как-то раз выдал тебе тайну Dux Bellorum, потому что дал слово. Тогда ты был доволен! — Он спрятал лицо в ладонях. «Три клятвы в день, — и ты предатель!» Питер свирепо оглянулся через плечо, постарался успокоиться. Позади, на каменистом берегу уцелевшие воины уложили раненых. Их прикрывали воины Меровия. Другие бритты постепенно смыкали кольцо вокруг сикамбрийцев.
Сам же король стоял посередине этих концентрических кругов. Затем он опустился на колени, и Питер перестал видеть его. Обернувшись, Питер увидел окаменевшее лицо Корса Канта.
«Он все скажет. Он просто мальчишка, он не сможет долго хранить молчание. Нужно только переждать, и я сломлю его кельтское упрямство». Питер решил поработать психологом.
— Ладно, молчи, — небрежно проговорил он. — Знать ничего не желаю, — Не желаешь? — недоверчиво переспросил бард.
— Да, не желаю. На что мне это все сдалось? Храни свою тайну. А в следующий раз твой изменник предаст Анлодду. С твоей помощью.
Парень зарделся. Крепко сжал губы, словно боялся, что с них сорвут нужные Ланселоту слова. «Совсем как сержант Конрой, Мак-Доннелл, О\'Коннер, ну почему я никак не могу вспомнить его фамилию?» — Ланселот! — послышался позади них окрик Кея. — Тут я кое-что нашел среди обломков корабля. Думаю, тебе будет интересно.
Питер встал и пошел, увязая в мокром песке, к кромке воды. Призадумавшийся Корс Кант остался один.
— Что ты там нашел? — спросил Питер. Кей наклонился поближе. Он был весь мокрый, в сапоги Питера с его одежды капала вода.
— Ты только погляди, что уцелело — ни в огне не сгорела, ни о камни не разбилась, и в море не утонула! И он вытащил из-под плаща бутылку, ту самую.
— Клянусь, я ее из Камланна не забирал. — Питер так уставился на бутылку, словно у той вот-вот могли вырасти крылья, и она запорхала бы над берегом.
— Это точно, — кивнул Кей и заговорщицки подмигнул. — Она непонятно как угодила в корзину с мусором в пиршественном зале, а я ее увидел и прихватил с собой. — Кей зловеще осклабился. Судя по всему, он понимал, что бутылка угодила в корзину с мусором по вполне понятной причине. — Ты представь только! Когда мы будем праздновать победу в Харлеке, нам будет что поднести этому проклятому Длинноволосому Королю! Ну, а ты ведь не упустишь случая выказать свою верность Британии и старым добрым временам.., легат.
В устах Кея титул Ланселота — римский титул командира легиона — звучал чуть ли не обвинением в преступлении.
Тут внимание Питера отвлек чей-то громкий крик. Толпа возле раненых быстро расступилась. Воины пятились. Сикамбрийцы упали на колени, прижались лбами к земле.
Один из раненых лежал не шевелясь. Он явно умер. Другой лежал на боку, тяжело, прерывисто дыша. «Этот умрет через пять минут», — понял Питер.
Третий приподнялся и медленно сел. Его било в агонии, но он был еще жив. Он просунул руку под кожаную кирасу, сбросил ее и уставился на текущую по груди кровь.
Меровий встал. Его длинные черные кудри были заплетены в косу.
— Его раны не так тяжелы, как мы того опасались, — заключил он и возложил руку на голову раненого. Тот встал, покачиваясь, словно боксер после нокдауна.
Меровий повел его к прибрежному камню, поддерживая плечом. Кей присвистнул и щелкнул языком.
— Фортуна улыбается нам, — вырвалось у Питера.
— В задницу Фортуну, — фыркнул Кей. — Этого сукиного сына копьем прокололи. Насквозь, ты понимаешь, насквозь! А теперь, вишь ты, «его раны не так опасны, как мы того боялись».
Питер резко обернулся к Кею.
— И что же, ты думаешь, он сделал? Пожелал, чтобы его раны затянулись? Ты что несешь, Кей? Кей пожал плечами.
— Может, нам стоит сейчас угостить Меровия винцом? Пока этот мерзавец кого-нибудь из мертвых не воскресил.
Не сказав больше ни слова, сенешаль ушел в сторону, мимо камней, по пути сунув бутылку в найденный на острове судна дорожный мешок.
Глава 4
Я прыгала по песку туда и сюда, и песок казался мне мириадами острых игл — а что, в этом был смысл, ведь я теперь вышивальщица. Я видела, что Этот Мальчишка разговаривает с Ланселотом, и так волновалась, что готова была подойти и встать рядом с ними, хотя они могли разговаривать и обо мне.
Но что же мне делать, если Этот Мальчишка выдаст меня при первой возможности, — а было похоже на то, что он как раз этим и занимался. Выбор у меня вряд ли будет велик, как только принц проведает про то, что это я стала причиной неудачи нашего внезапного нападения. Он прикажет килевать меня на берегу, прямо здесь на песке — ну, понимаете, что я хочу сказать.
И все же мне казалось, что Этот Мальчишка не сумеет проболтаться Ланселоту. Хранил же он тайны Dux Bellorum целых десять лет, и никому ни словечка! В общем, я решила, что буду стараться вести себя как можно более естественно с Ланселотом, так, как будто единственные тайны, какие ему выболтал Этот Мальчишка, — это совершенно невинные байки про Гвина, да лошадей в конюшне, да про постельные подвиги Гвинифры.
Поеживаясь на холодному ветру, я посмотрела в даль, где сновали озлобленные юты, и поняла, что сама больше не в силах хранить собственную тайну. Слова метались у меня в душе, словно вино, в брожении готовое разорвать стенки кувшина. Я должна была все кому-нибудь рассказать!
Кто-то смотрел мне в спину, и этот взгляд колол, словно нож лекаря. Я обернулась и встретилась глазами с Меровием.
Почти не раздумывая, я пошла к нему. Ноги мои увязали в мокром песке. Его глаза притягивали меня, меня словно зацепило крюком и тащило. Я взволнованно облизывала пересохшие губы. Сикамбрийцы, окружавшие Меровия, исчезли, словно растворились в утренней дымке. Мы остались одни.
Меровий, казалось, мысленно раздел меня, снял с меня тунику, сорочку, а потом — кожу, мышцы, кости, оставив только сердце и мозг. А потом он отвел взгляд от моей обнаженной души, поднял руку и воздвиг невидимую стену, которая почему-то сразу успокоила меня.
Откуда ему знать о том, что я так отчаянно хотела исповедаться?
— Я совсем запуталась, государь, — призналась я. Открыла рот, чтобы рассказать Меровию об отце, о том, что он мне поручил, о том, как я в конце концов оказалась в покоях Dux Bellorum, но обнаружила, что не могу вымолвить ни слова.
Я открывала и закрывала рот — наверное, это было похоже на открывающую и закрывающую створки ракушку. Ну совсем как Этот Мальчишка прошлой ночью. И вдруг я поняла, что мучает меня. Мне хотелось исповедаться, но я не знала, в чем мой грех!
Согрешила ли я тем, что согласилась исполнить волю отца и совершить покушение на жизнь Артуса? Но в то время я едва знала о том, что он собой представляет, и какова его важность для этого мира (а особенно — для Этого Мальчишки), но мой отец — это мой отец. Ну что ж, наверное, я согрешила легкомыслием, бездумно согласившись исполнить волю отца.
А может быть, я согрешила тогда, когда поколебалась, когда рука моя с занесенным для удара клинком упала, и я не сумела убить этого величественного человека, застывшего на коленях в жаркой молитве. Тогда я испугалась за собственную душу. И что же, Господь мстил мне за это? В чем мой грех? В трусости?
Ну а как насчет непослушания? Я ведь не исполнила волю отца. Согрешила ли я бездействием, не разобравшись, какой из двух грехов страшнее?
Меровий терпеливо ждал. Я должна была что-то сказать, и потому выдавила первое признание, какое мне пришло на ум.
— Господи, помилуй… — сказала я. — Я.., я люблю… Этого Мальчишку.., я хотела сказать: Корса Канта.
И в то же мгновение, как только я произнесла эти слова, мне захотелось, чтобы я этого не делала. Как я могла любить.., его?
Меровий усмехнулся, а я покраснела.
Остаток ночи мы посвятили спорам о характере Шейлока. Я удерживался от вопроса, знал ли Шекспир евреев в жизни. Не хотелось, чтобы Торп подумал, будто я требую от него доказательств. То ли с облегчением, то ли с беспокойством я отметил, что он пользуется такими же условными, чисто академическими доводами, что и я.
— Сестра, — сказал он, — любовь не грех. Любовь — это чувство. Исповедоваться можно только в деяниях и намерениях. Чувства, особенно такие глубокие, как любовь, посеяны, словно семена, в наших сердцах Великим Зодчим. Или ты решила обесчестить себя и юношу соитием без брака?
— Нет! То есть… Как-то раз чуть было этого не случилось, но мы устояли перед искушением. Мне показалось, что это было бы не правильно. Не скажу, чтобы я так уж имела что-то против со.., соития, государь. Я Строительница, но не римлянка. Но тогда это мне показалось недопустимым.
Следующую ночь я тоже почти не спал. Уже в который раз я убедился в своем малодушии. Из боязни быть обманутым я не решался поверить щедрым обещаниям надежды. Говорил себе, что появление Торпа - галлюцинация. Но неотразимая надежда брала верх. Скоро Шекспир станет моим, каким - ни в любви, ни в дружбе, ни даже в ненависти - он не стал ни для кого другого. До какой-то степени я сам стану Шекспиром. Нет, я не буду писать трагедий и запутанных сонетов, но я сумею вспомнить ту минуту, когда мне привиделись ведьмы, они же - богини судьбы, и другую, подарившую мне неисчерпаемые строки:
— Сестра, Строители несколько иного мнения о соитии, чем.., скажем.., чем наш друг Артус. Когда соитие происходит неразумно, под воздействием одной только страсти и сопряжено с животным наслаждением, тогда дух человеческий теряется. Вот тогда это воистину грех. И все же я не пойму тебя, Анлодда, в чем же ты хочешь признаться? — В том, что не поддалась животному чувству?
— А это глупо?
And shake the yoke of inauspicious starsFrom this worldweary flesh.
— Довольно-таки.
Я буду вспоминать Энн Хэтуэй, как теперь вспоминаю ту женщину, уже в годах, которая много лет назад впервые познакомила меня с любовью в одной из меблирашек Любека. (Пытаюсь вспомнить ее лицо, но вижу только пожелтевшие обои и сочащийся в окно свет. Скорей всего, тот первый провал предопределил потом все остальные.)
Я вздохнула. Он поймал меня, я это понимала, и он тоже, но пока я не была готова исповедаться в своем грехе.., и не буду готова, пока не решу, в чем состоит мой грех. Я чувствовала себя золотых дел мастером, которому нужно решить трудную задачу. У него восемь мешочков с чистым золотом и один с простым металлом, а ему можно только трижды взвесить мешочки на весах, чтобы понять, где золото, а где — нет.
Я думал, образы моей необыкновенной памяти будут прежде всего зрительными. И не угадал. Несколько дней спустя, бреясь перед зеркалом, я вдруг произнес несколько слов, которым сам удивился и которые, как подсказал мне коллега, были из чосеровской \"Азбуки\". Однажды вечером, выходя из Британского музея, я поймал себя на том, что насвистываю какой-то нехитрый мотив, которого никогда не слышал.
— Приходи ко мне тогда, когда будешь готова совладать с духом, сестра, когда сумеешь обличить свою животную природу. А пока.., пока я советую тебе как отец, но не как твой отец… — Он усмехнулся, и я хорошо поняла разницу. — Пока ты не научишься любить себя, Анлодда, ты никого не полюбишь.., даже его.
Думаю, читатель уже по этим первым откровениям памяти уловил ее главную черту: при всем блеске отдельных метафор она была скорее слуховой, чем зрительной.