Нора Робертс
Но ей просто до смерти захотелось апельсиновой шипучки!
Она села на кровати и шепотом позвала Линии Дайсон, свою лучшую подругу во всей галактике. Линии у нее ночевала, потому что завтра с утра им обеим надо было в школу, а сегодня родители Линии отмечали годовщину своей свадьбы в каком-то шикарном отеле.
Чтобы без помех заниматься сексом!
Мама и миссис Дайсон объяснили девочкам, что они сняли номер в отеле, чтобы поужинать в ресторане и потанцевать, но Никси и Линии сразу поняли, что это ради секса. Господи боже, им же было уже по девять, а не по два года! Они знали, что к чему.
И вообще, чихали они на все это. Им повезло: мама всегда была жутко строгая насчет всяких правил, а тут ей пришлось отступить. Нет, они, конечно, погасили свет в девять тридцать — как будто им по два года! — потому что завтра в школу, но и без света они с Линии повеселились от души.
Да, до завтрака еще далеко, а ей хотелось пить. Никси толкнула Линии локтем в бок и снова позвала ее:
— Просыпайся!
— Еще же не утро. Еще темно.
— Нет, уже утро. Третий час утра. — Это прозвучало жутко клево. — Я хочу апельсиновой шипучки. Давай спустимся, возьмем баночку. Разделим пополам.
Линии что-то недовольно проворчала в ответ, перевернулась на другой бок и натянула одеяло на голову.
— Ну а я пойду, — сказала Никси тем же свистящим шепотом.
Конечно, спускаться вниз одной было не так весело, но она знала, что не заснет: мысль об апельсиновой шипучке гвоздем засела у нее в голове. Ей пришлось спуститься на первый этаж в кухню, потому что мама не разрешала ей держать мини-холодильник у себя в спальне. «Все равно что в тюрьме сидеть, — подумала Никси, вылезая из постели. — Все равно что в тюрьме сидеть где-нибудь сто лет назад, а не у себя дома в 2003-м».
Мама даже хотела поставить кодовые замки на все съестные припасы в доме, чтобы Никси и ее брату Койлу доставалась только вся эта размазня для детей. С таким же успехом можно было есть грязь!
Папа говорил: «Правила есть правила». Потому что положено так говорить. Но иногда он подмигивал им с Койлом, если мамы не было дома, и угощал их мороженым или картофельными чипсами.
Никси иногда казалось, что мама об этом догадывается, но делает вид, что не знает.
Она на цыпочках вышла из комнаты — хорошенькая девочка с целой копной светлых кудряшек и ярко-голубыми глазами. В ее детской фигурке только-только начала проявляться легкая угловатость.
Глаза довольно быстро привыкли к темноте. А вообще-то было не так уж темно. Ее родители всегда включали ночник в ванной в конце коридора: вдруг кому-то захочется по-маленькому?
Никси затаила дыхание, проходя мимо комнаты брата. Если он проснется, может и выдать. Койл иногда бывал жутко вредным. А иногда очень даже клевым. На минуту она остановилась, задумалась: может, войти и разбудить его? Пусть составит ей компанию. Как-никак, а все-таки приключение!
Нет. Ей понравилось украдкой ходить по дому в одиночку. Это было классно. Она опять затаила дыхание и бесшумно проскользнула мимо двери в спальню родителей. Авось на этот раз мамин радар ее не засечет.
Вроде бы пронесло. В доме было тихо. Никси стала спускаться по лестнице.
Но даже внизу она вела себя тихо, как мышка, — ведь ей еще предстояло прокрасться мимо Инги, их экономки. Комнаты Инги примыкали прямо к кухне. А целью Никси была именно кухня. Вообще-то Инга была ничего, не вредная, но она ни за что не позволила бы Никси взять апельсиновую шипучку без спросу среди ночи.
Правила есть правила!
Поэтому она нигде не включила свет и прокралась в большую кухню как воришка. Так было даже лучше. Просто супер! Апельсиновая шипучка уже заранее казалась ей вкусной как никогда.
Она бесшумно открыла холодильник. Тут до нее вдруг дошло, что мама, наверное, пересчитывает такие вещи. Банки шипучки, бисквиты и все такое прочее. Но Никси было уже не до таких мелочей. Она добралась до желанной цели, и если потом придется платить, так это потом!
Схватив заветную банку, она оторвала крышечку и сделала первый запретный глоток. Это было до того здорово, что Никси решила устроиться с комфортом и забралась на скамью в так называемой «обеденной зоне» (это мама так говорила), чтобы насладиться каждой каплей. Отсюда можно было следить за дверью в комнату Инги и нырнуть за разделочный стол в случае чего.
Она как раз устраивалась поудобнее, когда до нее донесся шум. Никси растянулась ничком на скамье. Теперь ее скрывал стол. «Попалась!» — мелькнуло у нее в голове.
Но тень метнулась по стене к двери Инги и скользнула внутрь.
Мужчина. Никси пришлось зажать рот рукой, чтобы подавить смешок. У Инги ночной кавалер! Вот смеху-то! Она такая старая, ей же лет сорок, не меньше! Похоже, в эту ночь не только мистер и миссис Дайсон будут заниматься сексом!
Не в силах удержаться от искушения, Никси оставила апельсиновую шипучку на скамье и выскользнула из кухни. Ей надо было взглянуть, надо было увидеть. Она подкралась к открытой двери, проскользнула в маленькую гостиную Инги и подобралась к двери в спальню, которая тоже оказалась полуоткрытой. Опустившись на четвереньки, она просунула голову внутрь.
Ух, что будет, когда она расскажет Линии! Линии просто умрет от зависти!
Вновь зажав себе рот рукой, чтобы не рассмеяться вслух, Никси вытянула шею.
И увидела, как мужчина перерезает горло Инге. Она увидела кровь, хлынувшую волной. Услыхала жуткий булькающий звук. Ее глаза остекленели от ужаса, дыхание со свистом вырывалось изо рта. На нее напала икота, она еще крепче зажала рот ладонью и привалилась к стене, не в силах сдвинуться с места. Сердце ухало у нее в груди как молот.
Он вышел из спальни, прошел прямо мимо нее и скрылся за дверью гостиной.
Слезы брызнули у нее из глаз, потекли прямо между пальцами. Трясясь всем телом, закрываясь стулом, как щитом, Никси подползла к столу и дотянулась до радиотелефона Инги. Она набрала номер 911.
— Он убил ее, он ее убил. Вы должны приехать. — Она шептала, не обращая внимания на вопросы оператора. — Прямо сейчас. Приезжайте прямо сейчас. — И она продиктовала адрес.
Оставив телефон на полу, Никси ползком добралась до узких ступеней черной лестницы, ведущих из гостиной Инги на второй этаж. Ей хотелось к маме.
Пуститься бегом она не могла: побоялась, что не удержится на ногах. С ногами творилось что-то странное: они сделались как будто пустыми, словно кости из них вынули. Она поползла на животе по коридору, рыдания застряли у нее в горле. И, к своему ужасу, она опять увидела тень! Теперь уже две тени. Одна вошла в ее спальню, другая — в спальню Койла. Скуля, как щенок, подтягиваясь на локтях, она проползла в спальню родителей. До нее донесся глухой тяжелый стук, и она зарылась лицом в ковер. Желудок свело спазмом.
Она увидела, как тени прошли мимо двери. Она услышала их шаги, хотя они двигались совсем тихо. Как и положено теням.
Дрожа всем телом, она вновь поползла. Мимо маминого кресла, мимо ночного столика с красивой разноцветной лампой. И тут ее рука заскользила по чему-то теплому и влажному.
Никси заставила себя приподняться и посмотрела на кровать. Посмотрела на маму, на папу. На их залитые кровью тела.
1
Убийство всегда было гнусностью: с тех самых пор, как первая человеческая рука с пятью пальцами схватила камень и размозжила им первый человеческий череп. Но жестокое и кровавое уничтожение целой семьи в ее собственном доме, ночью, в постелях, — это была какая-то новая форма зла.
Вот о чем размышляла Ева Даллас, лейтенант «убойного» отдела полиции Нью-Йорка, глядя на Ингу Снуд, женщину сорока двух лет. Домашнюю прислугу. Разведенную. Убитую.
Брызги крови и положение тела подсказали ей, как обстояло дело. Убийца Инги Снуд подошел к постели, приподнял голову женщины (вероятно, схватил ее за светлые волосы средней длины), полоснул лезвием ножа слева направо — довольно чисто, одним движением — по горлу и тем самым рассек яремную вену.
Аккуратно, точно, быстро. Скорее всего, тихо. Вряд ли жертва даже успела понять, что происходит. Никаких других повреждений, никаких следов борьбы. Только кровь и смерть.
Ева прибыла на место преступления первой, опередив и свою напарницу, и бригаду экспертов. Звонок в Службу спасения был передан в полицейскую патрульную машину. Патрульные, в свою очередь, связались с отделом убийств, и вызов переадресовали ей около трех часов утра.
Ей еще предстояло осмотреть остальные тела и места их убийства. Она вышла из спальни, бросила взгляд на патрульного на посту в кухне:
— Никого не впускать!
— Да, лейтенант.
Она прошла через кухню и заглянула в гостиную. Дом на одну семью, достаток выше среднего. Приличный район, Верхний Уэст-Сайд. Приличная система сигнализации. Одна беда: семейству Свишер и их экономке она никакой пользы не принесла.
Хорошая мебель, подобранная со вкусом. Все чисто и аккуратно, все вроде бы на своих местах. Стало быть, это не ограбление — в доме полно дорогой портативной электроники.
Ева поднялась наверх и вошла сначала в комнату родителей. Кили и Грант Свишер, возраст соответственно тридцать восемь и сорок лет. Как и в случае с их экономкой, не было никаких следов борьбы. Просто мужчина и женщина, муж и жена, спали в своей постели и теперь были мертвы.
Ева окинула быстрым взглядом комнату, заметила дорогие мужские часы на комоде, пару женских золотых сережек на ночном столике.
Нет, это не ограбление.
Она вышла из комнаты и увидела, что ее напарница, детектив Делия Пибоди, поднимается по ступенькам. Она прихрамывала. Немного, но все же заметно.
«Может, зря я разрешила Пибоди приступить к активной работе? Может, я поспешила?» — спросила себя Ева. Ее напарница подверглась жестокому избиению всего три недели назад: преступник подстерег Пибоди на пороге ее собственного дома. И Еву до сих пор преследовало кошмарное воспоминание о крепкой и надежной, как скала, Пибоди — избитой, с переломанными костями, простертой в бессознательном состоянии на больничной койке.
Лучше об этом не вспоминать. Отбросить чувство вины. Лучше вспомнить, как она сама всегда ненавидела сидеть на больничном. Нет, что ни говори, а работа все-таки лучше, чем вынужденное безделье.
— Пять трупов? Вторжение со взломом? — Слегка запыхавшись, Пибоди указала вниз: — Патрульный на входе ввел меня в курс дела.
— Похоже на то, но выводы делать пока рано. Прислуга внизу, ее комнаты за кухней. Убита в постели, перерезано горло. Вон там — хозяева дома. Тот же почерк. Двое детей, девочка и мальчик, в своих спальнях на этом этаже.
— Дети?! О господи!
— Патрульные сказали, что мальчик здесь. — Ева вошла в следующую дверь и включила свет. — Идентифицирован как Койл Свишер, двенадцати лет.
На стенах в его комнате висели спортивные плакаты. Было ясно, что больше всего мальчик любил бейсбол. Брызги его крови попали на торс популярного левого полукрайнего команды «Янки».
В комнате царил типичный для подростка беспорядок. Вещи на полу, на столе, на комоде были разбросаны как попало, но Ева сразу поняла, что смерть застигла Койла врасплох, как и его родителей. Никаких признаков борьбы.
Пибоди откашлялась.
— Четко и быстро, — заметила она, стараясь не давать воли чувствам.
— Взлома не было. Сигнализация не сработала. Либо Свишеры забыли ее включить, но я бы на это не поставила ни цента, либо кто-то раздобыл их коды. Девочка должна быть здесь.
— Ладно. — Пибоди расправила плечи. — И без того погано, но, когда замешаны дети, еще в сто раз хуже.
— И не говори. — Ева вошла в комнату, включила свет и осмотрелась. Пушистое бело-розовое одеяло на постели, маленькая девочка с густыми и пышными светлыми волосами, запекшимися от крови. — Никси Свишер, девять лет, согласно записям.
— Совсем еще ребенок.
— Да. — Ева оглядела комнату и внезапно насторожилась: — Что ты видишь, Пибоди?
— Несчастную девочку, которой уже не суждено вырасти.
Хорхе Луис Борхес, Адольфо Биой Касарес
— Вон там. Две пары туфель.
Образцовое убийство
— Дети из состоятельных семей обычно не ограничиваются одной парой обуви.
Нечто вроде предисловия
— Два школьных рюкзачка. Смотри не наследи. Ты себя обработала?
Куда это годится – просить меня написать «нечто вроде предисловия»! Напрасно я навязывал всем образ моей персоны как отошедшего от дел литератора, этакой старой перечницы. Но сейчас я разбиваю одним ударом все иллюзии моего друга: наш новичок в литературе, хочешь не хочешь, должен признать, что мое перо – славное, как в свое время перо Сервантеса, черт побери! – давно покоится среди прочей домашней утвари и я оставил приятные литературные занятия ради службы в житнице Республики, перейдя из «Альманаха литературных новинок» в «Альманах Министерства сельского хозяйства», то есть от виршей, исполненных на бумаге, к величественным строфам, начертанным Вергилиевым плугом на просторах пампы. (Вот это, други, загнул так загнул! Да, есть еще у старика порох в пороховницах.) Но умеющий выжидать пустобрех Суарес Линч опять взялся за свое и выдал больно ранящую меня клеветническую тираду:
Ах, этот наш старинный друг, ему всегда ведь недосуг!
— Нет, я только…
(Ну и напугал нас старикашечка! Но шутки в сторону, и признаем в нем поэта.)
— А я уже. — Ева вступила на место преступления, наклонилась и руками, обработанными защитным аэрозолем, подняла туфли. — Разного размера. А ну-ка позови первого прибывшего на место!
Пибоди поспешила исполнять приказ, а Ева вновь повернулась к убитой девочке. Отставив в сторону туфли, она вынула из своего полевого набора пластинку для идентификации отпечатков пальцев.
Да, с детьми гораздо тяжелее. Трудно было взяться за эту маленькую ручку. За такую маленькую безжизненную ручку. Трудно смотреть на маленькое существо, лишенное стольких лет жизни, всех ее радостей и горестей.
Помимо прочего, кто сказал, что мальчик обделен талантами? Как и все писаки девятнадцатого столетия, он был в полной мере отмечен несмываемой огненной печатью, которая на всю жизнь оставляет в душе страсть к листкам, подобным этому, где вы можете лицезреть истинного шута от литературы – доктора Тони Ахиту. Несчастный наш младенец: надо же было, только что родившись, перенести такой сокрушительный удар лирикой по мозгам! Потеряв голову от счастья, он увидел, что ему достаточно разродиться какой-нибудь тирадой, чтобы сам доктор Басилио (эксперт-каллиграф), будучи не совсем в себе, посчитал ее плодом работы всеми уважаемой пишущей машинки «Зеннекен». Но вот юношу уже не держат ноги, потому что он обнаруживает в себе отсутствие величайшей из писательских драгоценностей, а именно – глубокой своеобычности. Впрочем, кто рано встает – тому Бог подает: год спустя, дожидаясь своей очереди в приемной Монтенегро, он был облагодетельствован судьбой, подкинувшей ему в руки экземпляр полезной, весьма умной книжки – «Беллетризованой биографии доктора Рамона С. Кастильо». Открыв томик на странице 135, он тотчас же, не потратив ни секунды на поиски, наткнулся на следующие строки (которые, разумеется, не замедлил переписать себе в блокнот химическим карандашом): «Генерал Кортес говорил, что пытался донести слово о новейших военных исследованиях, ведущихся в стране, до гражданского интеллигентного элемента, с той целью, чтобы некоторые проблемы, связанные с данными исследованиями, которые в наше время перестали относиться лишь к узкопрофессиональной области знаний, стали бы общедоступными темами, знакомыми широкой публике». Прочесть этот образец изящной словесности и мгновенно вырваться из цепких объятий наваждения… лишь затем, чтобы тотчас же окунуться в другое, каковым стал Рауль Риганти – человек-торпеда. Не успели часы на рынке Сентраль-де-Фрутос пробить час жаркого из ливера по-испански, наш ragazzo[1] уже мысленно набросал – в общих чертах – первый черновик другой биографии: биографии генерала Рамиреса. Разумеется, он не замедлил дописать потом свой опус, но при правке корректуры лоб его покрылся бисером холодного пота: было абсолютно ясно (и тому было представлено неопровержимое свидетельство – листы печатного текста), что сей образец полиграфии начисто лишен какой бы то ни было оригинальности и более всего походил на кальку, снятую с вышеупомянутой страницы 135. Тем не менее наш автор не дал фимиаму благожелательной и конструктивной критики вскружить себе голову; заявив себе (черт его побери!), что современный мир живет под знаком яркого, неординарного личностного начала, он в следующей же своей писульке меняет тунику Несса-биографа[2] на сапоги Симона-прозаика,[3] что более соответствует запросам сегодняшнего читателя; характернейшим образцом такой прозы можно считать один из абзацев «Принца, убившего дракона» Альфредо Дуау. Проснитесь, сони, ибо сейчас я продемонстрирую вам всю сладость подобного стиля: «Ожившему, вибрирующему созданию экрана я, без сомнения, посвятил бы эту маленькую историю, рожденную и выросшую в самом центре нашей столицы, – историю любви, историю душещипательную и трогательную. Ее перипетии так глубоки и неожиданны – точь-в-точь как в том прекрасном фильме». И не стройте себе иллюзий относительно того, что наш автор сам ободрал себе ногти, откапывая этот драгоценный слиток. Нет, он был пожертвован ему одной светлой, увенчанной множеством почестей головой нашей литературы – Вирхилием Гильермоне, который отложил этот стиль в дальний ящик, оставив его себе так, на всякий случай – для личного пользования, но уже не нуждался в нем абсолютно, ибо к тому времени пополнил ряды братства бардов, что собралось вокруг Гонго.[4] Полнейшая чушь! Этот крохотный абзац стал настоящим камнем преткновения, одним из тех пейзажей, перед которыми художник рвет холст и выбрасывает краски. Наш юнец плакал горючими слезами, пытаясь перенести совершенство, отличающее данный образец, в повестушку о неутомимом господине Бруно Де Губернатисе. Но наш дон Кангрехо пошел еще дальше: эта повесть вышла похожей куда больше на доклад по теме «Памятник Негру Фалучо» и позволила войти в число членов общества «Мулаты Бальванеры», включая награждение Большой почетной премией Академии исторических наук. Бедный младенец! Это благоволение судьбы вскружило ему голову, и не успело взойти солнце в День Резервиста, как он уже позволил себе разродиться статейкой, посвященной «несомненной смерти» Рильке – писателя, занимающего, как нам представляется, весьма прочное положение в нашей Республике (кстати, несомненно, – католика).
Ева прижала пальчики к пластинке и стала ждать, пока на дисплее компьютера не высветятся данные.
Не спешите швырять в меня крышкой от кастрюли, а затем и самой кастрюлей. Все это происходило – я не говорю в полный голос, ибо пропал он у меня, этот самый голос, – когда, засучив рукава и взяв в руки поганую метлу, компания полковников принялась наводить порядок в нашей большой аргентинской семье. Я вам предлагаю: поместите автора в кровавую баню 4 июня[5] (минуточку, други, остановимся на дороге, я сейчас намотаю папиросную бумагу на расческу и сыграю вам очаровательный военный маршик). Когда на календаре засверкала сия дата, никто, даже самый вялый и безвольный человек, не мог не воодушевиться и не поддаться той волне активной деятельности, на которой единодушно вибрировала вся страна. Суарес Линч, легкий на подъем и отнюдь не ленивый, решил покрасить долг платежом, записав меня в чичероне.[6] Мои «Шесть задач для дона Исидро Пароди» указали ему курс в направлении истинной оригинальности. В один прекрасный день, тренируя проницательность и логику чтением колонки полицейской хроники, я вздрогнул, вдруг обнаружив – между двумя чашечками мате – первые известия о тайне отмелей Сан-Исидро,[7] которым очень скоро предстояло стать еще одной золотой нитью в роскошных эполетах дона Пароди. Редактура данного произведения была моей исключительной обязанностью, но, будучи занят выше головы кое-какими биографическими очерками, посвященными президенту одного povo irmäo,[8] я уступил тему детективных загадок нашему неофиту.
— Офицер Граймс, лейтенант, — объявила появившаяся в дверях Пибоди. — Первым прибыл на место.
Я буду первым, кто признает, что мальчишка сделал достойную всяческих похвал работу, усеянную, разумеется, кое-где родимыми пятнами, безошибочно выдающими дрожащую руку подмастерья. Он позволил себе придать произведению гротескность, карикатурность, сгустил краски. Но куда более серьезен другой его просчет: он впал в грех допущения мелких ошибок и неточностей. Я не могу закончить это предисловие, не отметив – как бы мне ни было больно делать это, – что доктор Куно Фингерманн, в качестве президента Антиеврейского комитета, обязал меня опровергнуть, безо всякой предвзятости и без оглядки на уже начатое судебное расследование, ту «несостоятельную, не имеющую ничего общего с реальностью напраслину, которая возводится на него в главе пятой этого произведения».
— Кто сообщил о происшествии, Граймс? — спросила Ева, не оборачиваясь.
На этом все. И пусть читатель доберется до конца книги!
— Неустановленное лицо женского пола, лейтенант.
О. Бустос Домек
Пухато, 11 октября 1945 года
— И где оно, это неустановленное лицо?
— Я… лейтенант, я полагал, что это одна из жертв.
Тут Ева повернулась, и он увидел высокую, худощавую женщину в брюках мужского покроя и потертой кожаной куртке. Светло-карие глаза, холодные, все подмечающие глаза полицейского, заостренные, угловатые черты лица. Волосы у нее были того же цвета, что и глаза, короткие, неровно остриженные.
Граймс уже кое-что слышал о ней, и сейчас, когда в него впился этот ледяной взгляд, понял, что свою репутацию она вполне заслужила.
— Значит, неизвестная женщина набирает 911, сообщает об убийстве, а потом прыгает в постель, чтобы ей перерезали горло за компанию с остальными?
— Ну… — Он был патрульным с двухлетним стажем. Он не был офицером «убойного» отдела. — Вот эта девчушка могла позвонить, а потом попыталась спрятаться в постели.
— Вы сколько лет носите жетон, Граймс?
DRAMATIS PERSONAE
— Два года… будет в январе, лейтенант.
— У некоторых штатских чутья больше, чем у вас! Вы не умеете осматривать место преступления и ничего не понимаете! Пятая жертва идентифицирована как Линии Дайсон, и она не проживает по этому гребаному адресу. Это не Никси Свишер. Пибоди, обыскать весь дом! Мы ищем еще одну девятилетнюю девочку, живую или мертвую. Граймс, что вы как идиот стоите столбом? Объявляйте тревогу! Программа «Перехват». Возможно, ее похитили, а остальных убили только ради этого. Шевелитесь!
Мариана Руис Вильяльба де Англада – аргентинская дама
Доктор Ладислао Баррейро – юрисконсульт А. А. А. (Ассоциации Аргентинских Аборигенов)
Доктор Марио Бонфанти – лингвист, ревнитель чистоты аргентинской речи
Отец Браун – апокрифический священник, главарь международной банды грабителей
Бимбо Де Крейф – супруг Лоло Викуньи
Лоло Викунья де Де Крейф – дама из Чили
Гервасио Монтенегро – аргентинский господин
Гортензия Монтенегро (Пампа) – девушка из светского общества Буэнос-Айреса, невеста доктора Ле Фаню
Дон Исидро Пароди – бывший парикмахер из Южного района Буэнос-Айреса, ныне – заключенный Национальной тюрьмы; не выходя из камеры, распутывает загадочные преступления
Баулито Перес – вздорный и задиристый отпрыск состоятельной семьи, бывший жених Гортензии Монтенегро
Баронесса Пуффендорф-Дювернуа – дама без национальности
Тулио Савастано – воплощение буэнос-айресского куманька; проживает на полном пансионе в отеле «Нуэво Импарсьяль»
Доктор Тонио Ле Фаню[11] – «многообещающий холостяк», или, цитируя Оскара Уайльда, – «Мефистофель в миниатюре, потешающийся надо всем и вся»
Княгиня Клавдия Федоровна – владелица увеселительного заведения в Авельянеде, супруга Гервасио Монтенегро
Доктор Куно Фингерманн – казначей А. А. А.
Марсело Н. Фрогман – фактотум А. А. А.
Полковник Хэррап – член банды отца Брауна
Пибоди выхватила баллончик изолирующего аэрозоля из своего набора и торопливо обрызгала свои ноги и руки.
I
— А вдруг она прячется? Если это она позвонила на пульт, Даллас, возможно, она где-то прячется. Может, она в шоке, а может, боится выходить. Возможно, она жива.
– Надеюсь, сеньор – из местных? – с алчной заинтересованностью прошептал Марсело Н. Фрогман, он же – Коликео Фрогман, он же – Фрогман Мокрый Пес, он же – Аткинсон Фрогман, редактор, издатель и распространитель на дому ежемесячного бюллетеня «На тропе войны». Выбрав себе северо-западный угол камеры № 273, он сел на корточки, извлек откуда-то из складок шаровар кусок стебля сахарного тростника, который и стал обсасывать, причмокивая и пуская слюни. Пароди смотрел на него без восторга. Вторгшийся на его территорию незнакомец был светловолосым, обрюзгшим, невысоким, плешивым, с лицом, покрытым веснушками и морщинами; от него воняло потом, и сверх того – он все время улыбался.
— Начинай снизу. — Ева опустилась на четвереньки и заглянула под кровать. — Определи, с какого номера был звонок.
– В таком случае, – продолжил излагать свою мысль Фрогман, – я могу не сдерживать свою застарелую привычку говорить начистоту. Признаюсь вам в том, что иностранцев я на дух не переношу, не исключая и каталонцев. Ясное дело, сейчас я вынужден затаиться, спрятаться в засаде и даже в своих статьях боевого содержания – за которые мужественно готов отвечать – ловко меняю псевдонимы, становясь из Коликео Пинсеном, а из Катриэля – Кальфукурой. Я донельзя зажат тисками строжайших требований осторожности, но в день, когда власть фалангистов[12] рухнет, я буду на седьмом небе от счастья, уверяю вас. Эту мысль я озвучил публично в стенах штаб-квартиры А. А. А. – Ассоциации Аргентинских Аборигенов, поясню вам, – где мы, индейцы, собираемся при закрытых дверях, чтобы заложить основы будущей независимости Америки и посмеяться sotto voce[13]над швейцаром – упрямым, фанатичным в своем шовинизме каталонцем. Похоже, что пропаганда Ассоциации сумела распространиться и за пределы нашего убежища. Вот вы, если патриотизм не ослепляет мой взор, сидите и потягиваете мате; а ведь мате – это официальный напиток заседаний А. А. А. Я уверен в том, что, вырвавшись из парагвайских капканов, вы не попадете в бразильские ловушки, что настой, превращающий вас в истинного гаучо, выполнит свое миссионерское предназначение. Если я ошибаюсь, не обращайте на меня внимания: индеец Фрогман наплетет вам с три короба, кое-где приврет, но его надежно прикрывает здоровый регионализм, национализм в самом прямом смысле этого слова.
— Есть.
– Слушайте, если насморк не защитит меня, – сказал криминалист, прячась за складками носового платка, – я вышлю к вам парламентера. Поторопитесь, и прежде чем вас не обнаружили мусорщики, сообщите то, что должны мне сообщить.
– Любого, самого легкого, намека достаточно для того, чтобы поставить меня на место, – простодушно заявил Отмычка Фрогман. – Приступаю к дальнейшему рассказу – доверительному и весьма поучительному.
Ева подошла к стенному шкафу, обыскала его, осмотрела все уголки комнаты, где мог бы спрятаться ребенок. Потом она направилась к спальне мальчика, но на полпути остановилась. Допустим, ты маленькая девочка из хорошей семьи, у тебя любящие родители. Куда ты пойдешь в случае несчастья? «Туда, куда ни за что на свете не пошла бы я сама, — сообразила Ева. — Потому что в моем детстве источником всех несчастий были как раз родители».
Она прошла мимо комнаты брата и вернулась в хозяйскую спальню.
До сорок второго года А. А. А. была всего лишь скромным индейским стойбищем, которое набирало своих испытанных и надежных адептов в поварских бригадах и лишь изредка протягивало свои щупальца к матрасным мастерским или сифонным фабрикам, остававшимся на периферии прогресса. Единственным нашим капиталом была молодость. Тем не менее не проходило ни одного воскресенья без того, чтобы мы не собрались за столиком – большим или маленьким – в каком-нибудь угловом кафе и не просидели бы там с часу дня до девяти вечера. Что касается угла, на котором располагалось кафе, то каждый раз, как вы можете догадаться, он был новым, потому что на второй же раз нас опознавал уборщик (если не сам мойщик посуды лично) и мы были вынуждены сматывать удочки, чтобы избежать оскорблений со стороны этих одержимых, которым было ну никак не уразуметь, как это целая компания креолов может точить лясы целый день, перекрикивая друг друга и заказав при этом каких-то полбутылки содовой «Бельграно». Что за времена были! Проносясь во всю прыть по Сан-Педрито или по Хирибоне, креол на лету запоминал все обращенные в его адрес изящные обороты, которые затем тщательно переписывал в блокнотик в клеенчатом переплете, обогащая таким образом свой словарь. В те годы был собран неплохой урожай туземных словечек: болван, придурок, чурбан, голова квадратная, просто идиот, полный идиот, тупое животное, тормоз, контуженный, дурак, наконец! Просто песня! Какое зло берет – зло, заставляющее еще более тщательно осваивать язык, звучащий вокруг тебя. Мы, индейцы, вообще очень способны к языкам. Посудите сами: вынужденные вгрызаться в новый язык, в его незнакомую систему (какой бы хорошей и логичной она ни была), мы подчас оказывались бессильными. Когда ближние уставали угрожать нам, мы за несколько индейских статуэток нанимали какого-нибудь третьеклассника, чтобы этот чертенок научил нас тем словам, которые негоже знать несовершеннолетним. Так мы зазубрили кучу всякой дребедени, из которой я сейчас не вспомню ни единого слова, хоть тресни. В другой раз мы создали комиссию, которая назначила меня ответственным за то, чтобы прослушать на граммофоне одно танго и сделать приблизительную выборку из использованных в нем национальных словечек. С первого же раза мы выудили из текста: красотка, ты бросила меня, густые заросли, пристально глядя, одинокое ложе, убежище влюбленных, и множество других, относительно коих вы, если вам вдруг взбредет в голову, можете проконсультироваться в нашем отделении в Баррио Парке. Но одно дело – свежая пена на гребне волны, и совсем другое – глубины морские. Многие ветераны А. А. А., не задумываясь, смотали удочки и легли на дно, когда доктор Марио Бонфанти взорвал общественное спокойствие всей страны, припечатав к бесплатным листкам «Помоны» список используемых варваризмов. После этой пробы сил реакции последовали другие жестокие удары, например – расклеивание листовок, вещавших:
— Никси! — тихо позвала она, оглядываясь по сторонам. — Я лейтенант Даллас. Я из полиции. Я пришла тебе помочь. Это ты звонила в полицию, Никси?
Пусть же отсохнет твой гадкий язык, коль обзовешь этикеткой ярлык, и распространение шуточного диалога, столь же больно ранившего всех нас: «Почему вы не так кладете столовые приборы?» – «Да мы на вас на всех ложим с прибором».
«Похищение, — вновь подумала она. — Но зачем резать всю семью, чтобы похитить маленькую девочку? Проще схватить ее где-нибудь на улице или даже в доме: войти, вкатить ей дозу и унести. Скорее всего, она попыталась спрятаться, но они нашли ее, и теперь она лежит где-то в укромном месте, такая же мертвая, как и все остальные».
Я пытался организовать защиту родной мне манеры говорить на страницах весьма низкопробного желтого изданьица, выходившего два раза в месяц с условием от владельца – целиком и полностью посвящать каждый номер отстаиванию интересов фабрик по промывке шерсти. Но плоды моих порывов попали в лапы к наборщику какой-то иностранной национальности и вышли в свет в таком усеченном и перечерканном виде, что скорее могли сгодиться в качестве таблицы для проверки зрения.
Ева включила свет на полную мощность и увидела смазанные кровавые следы на ковре с дальней от нее стороны постели. Оставшийся на окровавленном полу отпечаток маленькой ладошки, еще один… и более длинный след, тянущийся в ванную комнату.
Один умник, ну, знаете, из тех, что суются куда не просят, по случаю услыхал где-то, что особняк, принадлежавший доктору Сапонаро (тот, что на улице Обаррио), был приобретен на судебном аукционе одним патриотом, только-только вернувшимся из Бремена. И вот этот патриот будто бы на дух не переносил испанцев – настолько, что даже отказался от поста председателя Аргентинской Книжной палаты. Я лично совершил отважный поступок: предложил всем нашим назначить кого-нибудь представителем, чтобы он – как бы облачившись в посольскую мантию – в подходящий момент подступился бы к тому самому особнячку с единственной целью: выцыганить у его владельца хоть что-нибудь на помощь нашему делу. Видели бы вы, какое смятение в головах присутствовавших вызвало это предложение. Поняв, что обсуждение кандидатуры заходит в тупик, тот же самый умник предложил бросить жребий. То есть самой судьбе предстояло решить, кому из нас следует посетить тот дом и быть вытолканным в шею еще задолго до того, как перед его взором мелькнул бы где-нибудь вдалеке силуэт хозяина усадьбы.
Я, как и все, согласился по одной простой причине: точно так же, как и все остальные, я не без оснований надеялся на то, что жребий выпадет кому-нибудь другому. Можете удивляться и даже не верить, но судьба распорядилась следующим образом: Фрогману (вашему покорному слуге) выпало вытащить самую короткую соломинку из всего веника. Скрепя сердце, задыхаясь от дурных предчувствий, я был вынужден согласиться, готовый уносить ноги и заметать следы,
«Может, это и не кровь девочки. Скорее, это кровь ее родителей. Крови было столько, что ей пришлось ползти прямо по кровавой луже», — подумала Ева.
Обстановка в ванной оказалась шикарной: большая ванна, две раковины персикового цвета. Санузел раздельный, ясное дело.
Можете себе представить, что творилось у меня на душе: кто говорил, что доктор Ле Фаню (а именно так звали того патриота) безжалостен по отношению к тем, кто безропотно позволяет топтать себя; кто утверждал, что он на дух не переносит робких и стеснительных людей; а некоторые вообще заявляли, что сам он – карлик, ростом вдвое меньше, чем нормальный человек.
Смазанные кровавые следы испачкали красивый и светлый плиточный пол.
Худшие мои предположения подтвердились, когда он принял меня в доме – со шпагой наготове, в сопровождении какого-то профессора, такого надменного и важного, что хоть стой, хоть падай. Так вот, вхожу я, а наш патриот возьми да и нажми на кнопку звонка. Ну, тут и вырастают два таких здоровенных парня – прислуга неведомой мне национальности. Впрочем, я быстро успокоился, так как хозяин приказал им всего-навсего открыть окна и ставни, что сподвигло меня на такую мысль: «Слушай, – сказал я тому, второму, Фрогману, что сидит во мне, – чего-чего, а свободных проемов, чтобы вылететь, как ядру из пушки, здесь для тебя предостаточно». Ободренный этим наблюдением, я, старательно изображавший вплоть до сего момента стороннего наблюдателя, решил ковать железо и брать быка за рога, в общем – перешел к делу, ради которого и пришел.
— Черт побери, — пробормотала Ева и пошла по следу к душевой кабине толстого зеленого стекла.
Он выслушал меня со всем возможным вниманием, а затем сбросил с себя маску ледяного безразличия (которая, кстати сказать, изрядно портила его физиономию) и мгновенно помолодел, разом скинув десяток лишних лет. Капризно топнув ножкой об пол, он зашелся в приступе хохота – ни дать ни взять, дите малое, увидевшее клоуна. И в тот-то самый момент он мне и сказал:
Мысленно она готовилась найти окровавленное тельце маленькой убитой девочки.
– Ваша речь, любезный, – это занятный сплав какофонии и бреда. Не пытайтесь мычать про себя, вам это не идет. Касательно feu[14] Бонфанти охотно подтверждаю, что он уничтожен, anéanti, под тяжестью громоздких словесных конструкций, видным приверженцем которых был всегда. Я же, наподобие языческих богов, защищаю и поддерживаю первородную глупость, предельную простоту. Впрочем, не отчаивайтесь, мой навязчивый дилетант. Завтра поутру в направлении вашего редута будет выдвинут самоотверженный казначей, облаченный в противогаз.
После столь лестного обещания я уж и не помню, ушел ли я сам, своими ногами, или же был выведен наружу прислугой.
Вместо этого она нашла живую девочку, дрожащую от страха. Ее руки, лицо, ночная рубашка были в крови.
На один страшный миг Ева увидела себя. Кровь у нее на рубашке, на руках, на лице. Она сидела, съежившись на полу, в холодной комнате мотеля. В этот миг она даже увидела нож у себя в руке. С него капала кровь. А рядом с ней на полу лежало тело мужчины, которого она зарезала.
Каково же было наше удивление, когда на следующий день к нам действительно явился казначей и представил несколько просто великолепных планов действий. Честно говоря, кое-кому из нас даже пришлось присесть на лавочку, чтобы унять головокружение, вызванное приливом крови от такой неожиданности. Затем дело пошло еще веселее: нас отвезли в штаб-квартиру, где уже имелись словари, изданные в Гранаде, Сеговии,[15] в издательствах «Гарсон» и «Луис Вильямайор», не считая пишущей машинки, осваивать которую мы поручили Файнбергу, и собрания «Разного вздора», что вырывался из-под пера Моннера Санса. Я не говорю уже о шикарном диванчике, и настоящем полном письменном приборе из бронзы со статуэткой Мисьеуса, и машинке для заточки карандашей. Наш умник, а он был еще и наглецом, каких вы и не видывали, приказал казначею взять в лавке в кредит несколько бутылок «Васколе», но не успели мы их раскупорить, как на пороге нашей конторы вырос доктор Ле Фаню. Он подлил масла в огонь праздника, приказав немедленно вылить содержимое бутылок (да и то сказать – невелика жалость), а затем распорядившись заказать у самого Дюзенберга целый ящик шампанского. Только мы облизнули с краев бокалов первую пену, как доктор Ле Фаню вдруг выдал такое!.. Что ж, по крайней мере, он продемонстрировал нам всем, что является истинным гаучо до мозга костей. В общем, громко, во весь голос, он вдруг осведомился о том, является ли шампанское индейским национальным освежающим напитком. Мы стали его успокаивать и – одновременно – приступили к эвакуации бутылок через шахту лифта. Как только операция была завершена, появился шофер и мы вкатили в контору привезенный им бочонок настоящей чичи,[16] чичи из самого Сантьяго-дель-Эстеро,[17] уверяю вас, а уж что это за напиток, объяснять, я думаю, не требуется.
— Господи! О господи!
Длинный Бисиклета,[18] которого я всегда довожу до ручки, обзывая его пожирателем книг, решил не упускать случая и обязать дарителя чичи (в просторечии именовавшегося личным шофером доктора Ле Фаню) зачитать нам что-нибудь из тех изящных стихов, которые без перевода или комментария не дано понять никому из непосвященных. Но тут доктор призвал нас к порядку и спросил, кого мы собираемся избрать президентом Ассоциации. Мы хором попросили его не затягивать формальности с голосованием, и доктор Ле Фаню стал президентом практически единогласно, если не считать одного голоса «против», поданного Бисиклетой, на носу которого красовались неизменные очки-велосипед1. Натурализованный патриот сеньор Куно Фингерманн, секретарь доктора Ле Фаню, со скоростью пулемета дал информацию во все газеты. На следующий день, раскрыв рты, мы уже читали первую заметку о деятельности А. А. А., с подробной характеристикой персоны Ле Фаню. А потом у нас появилась возможность самим публиковать наши новости, так как президент предоставил Ассоциации собственный печатный орган, газету «На тропе войны», бесплатный номер которой я могу вручить вам, чтобы вы, просматривая эти колонки, смогли почувствовать себя настоящим креолом.
Ева попятилась. Ей хотелось бежать. Ей хотелось закричать. И тут девочка подняла голову. Ее остекленевшие глаза встретились с взглядом Евы.
Вот это были времена для индейца! Но не думайте, что так продолжалось долго. Как говорят, делу время – потехе час. Карнавал закончился, и доктор Ле Фаню приволок и поставил в саду своего дома не то вагончик, не то сарайчик, куда поселил нескольких индейцев из глухих деревень, которые совершенно не въезжали в нашу болтовню. По правде говоря, мы и сами-то не всегда четко понимали друг друга, поскольку доктор Ле Фаню нанял доктора Бонфанти, чтобы затыкать нам рты, как только кто-то из нас не специально, по чистой случайности, вставлял в речь какое-нибудь словечко, уже зафиксированное в словарях. Эта игра превратилась в настоящее мучение, потому что доктор Бонфанти подавлял всякую оппозицию ради дела, которое, как сказал он сам в своем первом выступлении на радио «Уасипунго», «с этого года, окруженное заботой и вниманием, набирает силу. Могучей поступью широко шагает с гордо поднятым флагом индейская речь, и тяжелой дубиной яростно крушит она стиль и язык писателей-галломанов и пуристов, закосневших в своих жалких подражаниях наследию Сервантеса, Тирсо де Молины, Ортеги и прочих мастеров, наследию, превращенному их стараниями в склад воняющей падалью болтовни».
Девочка заплакала, и Ева очнулась мгновенно, словно кто-то залепил ей пощечину. «Это не я, — сказала она себе, стараясь отдышаться. — Это совсем не я».
А теперь, с вашего позволения, я вам расскажу об одном парне, который является неотъемлемой и незаменимой частью всей этой истории. Признаюсь честно, не раз и не два я умирал от хохота, радуясь его шуткам. Надеюсь, вы уже догадались, что речь идет не о ком ином, как о докторе Потранко Баррейро, как мы все его называем за глаза, хотя он, полагаю, ничуть не обижается. В свою очередь, я для него – нечто вроде талисмана. Он называет меня Цветком Жасмина и зажимает нос, стоит мне показаться в поле его зрения. Только не нужно, дорогой хозяин, идти по пути наименьшего сопротивления и представлять доктора юриспруденции Баррейро этаким шутом гороховым. Нет, это настоящий адвокат с бронзовой табличкой на двери, многие из посетителей кафе-бара «Токио» знают его и раскланиваются с ним при встрече. Он защищает интересы одной компании патагонцев в их тяжбе из-за пастбищных территорий, хотя – если уж начистоту, – по мне, чем быстрее эти немытые вонючки свалят к себе на родину и освободят помещение нашего филиала на площади Карлоса Пельегрини, тем лучше. Кстати, многие не без усмешки спрашивают, почему нашего юриста называют Потранко-Красавчик. Как говорится – шедевр креольского остроумия! Ведь даже тупому иностранцу с первого взгляда ясно, что Потранко более всего походит физиономией на лошадь, и нет недостатка в желающих поставить на него во время скачек за Большой приз Ла-Платы. Впрочем, мне часто говорят, что все мы похожи на каких-то животных,[19] каждый по-своему. Я, например, смахиваю на овцу.
– На овцу? Нет, я предлагаю кандидатуру скунса. – Дон Исидро не стал лукавить – сказал то, что думал.
Никси Свишер. Ее зовут Никси Свишер.
– На вкус и цвет… дело ваше, – согласился Фрогман, заливаясь румянцем.
– На вашем месте, – добавил Пароди, – я не стал бы столь жестко придерживаться индейских поверий о вреде мытья.
— Никси Свишер, — повторила Ева вслух и почувствовала, что окончательно пришла в себя. Девочка жива, и с ней надо работать.
– Как только соседи предоставят мне такую возможность, я обязательно последую вашему бескорыстному совету. Можете представить, какой сюрприз вас ожидает: после ванны я зайду к вам, и, уверен, вы решите, что перед вами – новый персонаж маскарада.
Вслед за доносящимся из-за двери раскатистым хохотком на пороге с непринужденной элегантностью возникает Гервасио Монтенегро – галстук от Фукьера, жакет с бахромой от Гитри, брюки от Форчун энд Бейли, средней длины гамаши от Бельсебу, ручной работы туфли от Бельфегора, шелковистые усы, слегка тронутые серебром седины…
Быстрый осмотр показал, что девочка не ранена и кровь на ней чужая. Ева вздохнула с облегчением, но тут же снова напряглась. Надо бы вызвать сюда Пибоди. Сама она не лучшим образом умела общаться с детьми.
– Ma condoléance,[20] почтенный учитель, та condoléance, – громогласно произносит он. – Мой flair[21] (надеюсь, я удачно подобрал нужное слово) сообщил мне еще из-за угла о redoutable[22] вторжении этого заклятого недруга Коти. А следовательно, наш лозунг на данный момент таков: спасение в выкуривании!
Из портсигара Баккара он извлек толстую «Мариано Брюль», пропитанную кюммелем,[23] и раскурил ее от серебряной зажигалки с гербом. Некоторое время он задумчиво разглядывал неторопливо плывущие в воздухе клубы дыма.
– Предлагаю спуститься с небес на землю, – сказал он наконец. – Мой тонкий нюх аристократа и старой ищейки безошибочно подсказывает мне, что наш незадействованный в деле индеанист проник в эту cellule[24] не только для того, чтобы пропитать ее новейшими отравляющими газами удушающего действия, но и с другой целью – рискнуть донести до вашего внимания свою, более или менее карикатурную и превратно истолкованную, версию преступления в Сан-Исидро. Вы, Пароди, как и я, – мы выше этого лепета. Время торопит нас. Итак, я начинаю свое ставшее уже классическим повествование об убийстве.
— Привет. — Ева присела на корточки и постучала пальцем по полицейскому жетону, прикрепленному к поясу брюк. — Я лейтенант Даллас. Я из полиции. Это ты вызвала нас, Никси?
Наберитесь терпения: я должен выстроить строгую иерархию всех фактов, имеющих отношение к делу. Все произошло, по многозначительному совпадению, в день Праздника моря. Я был готов во всеоружии отразить лобовую атаку летнего зноя: морская фуражка, китель, белые брюки из английской фланели, пляжные туфли. Занят я был следующим: без особого желания руководил разбивкой газона перед своим особняком – одним из тех особняков в Дон Торквато, которые рано или поздно приобретает каждый из нас. Признаюсь вам, что этим садовым besognes[25] удается, хотя бы на краткий миг, отвлечь меня от мучительных проблем, которые, несомненно, представляют собой bête noire[26] современного человека. Вполне законным было мое удивление и недовольство, когда двадцатый век ворвался ко мне в сад, постучав в ворота усадьбы жесткими костяшками автомобильного клаксона. Пробормотав какие-то богопротивные слова, я отбросил сигару и, стоически готовясь превозмочь очередное испытание, вышел на обсаженную эвкалиптами дорогу. С дивным изяществом неторопливо прогуливающейся борзой в мои владения въехал огромный «кадиллак». Фоновый занавес сцены: темная, суровая зелень хвои и пылающая голубизна декабрьского неба. Шофер открывает дверцу, и из машины выходит роскошная женщина. Хорошая обувь, дорогие чулки, – аристократка. «Да это же кто-то из Монтенегро!» – говорю я себе. И точно: моя кузина Гортензия, неотразимая Пампа Монтенегро из нашей haute,[27] одарила меня ароматом своей тонкой руки и сверкающим блеском своей любезной улыбки. Было бы знаком дурного тона, cher maоtre,[28] в очередной раз повторять ее описание, столь блестяще сделанное Виткомбом. Я уверен, что вы, как внимательный читатель газет и журналов, не нуждаетесь в дополнительных комментариях. Перед вашим мысленным взором уже возникли эти черные цыганские волосы, эти полные таинственной тьмы глаза, эта точеная фигура с совершенными изгибами, созданная, чтобы танцевать конгу,[29] этот tailleur[30] из грубой шерсти от Дьяблотена, этот пекинес, этот шик, это сам не знаю что еще…
Широко открытые глаза девочки слепо смотрели на нее. Зубы Никси выбивали дробь.
И – вечная история, мой уважаемый Пароди: за прекрасной дамой следует паж! На этот раз имя пажа – Ле Фаню, Тонио Ле Фаню, и ростом он весьма невысок. Поспешим же признать его умение общаться с людьми, усиливаемое, быть может, какой-то венской надменностью, умением бросить mot cruel;[31] он был поистине похож на дуэлянта… но карманных размеров, этакая весьма привлекательная помесь Легисамо с д\'Артаньяном. Было в нем что-то от учителя танцев, еще что-то – от бакалавра каких-нибудь наук; присуща ему была и немалая доля щегольства и франтовства. Забаррикадировавшийся за своим прусским моноклем, он боком продвигался вперед, чередуя мелкие шажки с недоделанными реверансами. Его высокий лоб был увенчан напомаженным чубом, а явно подкрашенная борода-эспаньолка растекалась черной полосой по всей нижней челюсти.
— Пойдем со мной. Я хочу тебе помочь. — Ева протянула руку, но девочка отшатнулась, как загнанный в ловушку зверек.
Улыбаясь и даже посмеиваясь, Гортензия сказала мне на ухо:
– Lend me your ear.[32] Этот аппетитный кексик – моя последняя жертва. Мы можем устроить помолвку, когда ты захочешь.
Несмотря на всю внешнюю любезность и даже лакированность, слова эти заключали в себе то, что мы, истинные спортсмены, называем «ударом ниже пояса». И действительно, данного короткого заявления было вполне достаточно для того, чтобы понять главное: помолвка Гортензии с Баулито Пересом расторгнута. Как истинный боец, я выдержал пропущенный удар, даже не пикнув. Тем не менее от взгляда внимательного и хорошо знающего меня человека не ускользнула бы ни искра судороги, проскочившая по моим нервам, ни россыпь бисеринок пота, выступивших у меня на лбу.
«Я точно знаю, что ты чувствуешь, детка. Мне ли не знать».
Ситуация все же оставалась под моим контролем. Bon prince,[33] я предложил свою виллу для торжественного ужина, заявив, что почту за честь принять у себя гостей самой счастливой (или несчастной?) пары новобрачных этого года. Гортензия выразила свою благодарность импульсивным поцелуем; Ле Фаню – вопросом, который был явно déplacé[34] и который я воспроизвожу без всякого желания. «Что общего, – осведомился он, – между едой и свадьбой, между несварением желудка и импотенцией?» Набравшись мужества для того, чтобы презрительно оставить этот вопрос без ответа, я стал показывать им свою усадьбу, не пропустив, разумеется, бронзового буйвола работы Ируртиа и мельницу от Гуанако.
— Не надо бояться. Никто тебя не обидит. — По-прежнему вытянув одну руку вперед, Ева другой рукой вытащила рацию и вызвала Пибоди. — Я ее нашла. В хозяйской ванной. Поднимайся сюда. — Она ломала голову, не зная, как подобраться к девочке. — Ты вызвала нас, Никси. Ты молодец, храбрая девочка. Я знаю, тебе страшно, но мы тебя в обиду не дадим.
Когда нудный визит наконец закончился, я, крепко сжав руль своего «линкольн-зефира», не без удовольствия догнал, а затем и обогнал машину этой парочки. Да, вот так сюрприз преподнесла мне кузина! В газетах тут же замелькали заголовки: «Помолвка Гортензии Монтенегро расстроена». Естественно, первым моим желанием было провалиться сквозь землю. А вы наверняка уже взвешиваете все неприятные последствия, которые будут иметь место при таком повороте дел. Гортензия – моя кузина. По этой формуле я математически точно выверяю благородство происхождения и аристократизм возможного претендента на ее руку. Баулито – лучшая партия среди людей этого круга и этого возраста; по линии матери он происходит из рода Бенгочеа. А это означает, что ему предстоит унаследовать сахарные заводы старого Токмана. Помолвка была уже fait accompli,[35] обговоренным, законспектированным и сфотографированным представителями четвертой власти. Она стала одним из тех редких событий, в отношении которых мнение всей публики совпадает. Я лично заручился поддержкой Княгини в том, чтобы убедить самого Монсеньора де Губернатиса благословить молодых на церемонии помолвки. И вот – ни с того ни с сего, у всех на виду, в самый разгар Праздника моря, Гортензия так «кидает» Баулито! Впрочем, признаемся: это так типично для нас, Монтенегро!
— Они убили, убили, убили…
Мое положение как chef de famille[36] было весьма непростым. Баулито – парень нервный, вспыльчивый, да и вообще – последний из могикан,[37] назвал бы я его. Кроме всего прочего, он мой старый знакомый, habitué[38] гостиной моего особняка в Авельянеде, товарищ, потеря которого была бы нелегким для меня испытанием. Вы меня знаете, меня и мой характер. Меня не пришлось долго упрашивать ввязаться в драку. Прямо из fumoir[39] Жокей-клуба я направил Баулито пространное письмо, копия которого у меня сохранилась. В этом послании я тщательно умываю руки, доказывая свою непричастность к случившемуся, а кроме того, даю волю сарказму а l\'égard de ce pauvre monsieur Tonio.[40] Ko всеобщему удовлетворению, буря обернулась короткой летней грозой. Вечер принес с собой еще одно чудо, прояснившее imbroglio:[41] сначала слух, подтвержденный вскоре самим Токманом, что получена телеграмма от Ширли Темпл, в которой она строжайше запрещала своей аргентинской подруге выходить замуж. Поступила и уточняющая информация о том, что в компании этой самой подруги она – не далее как вчера – посетила Национальный парк Сан-Ремо.[42] Rien а faire[43] перед ультиматумом маленькой актрисы. Из надежного источника мне сообщили, что и сам Баулито выбросил белый флаг. Быть может, втайне он все же надеялся, что очередная телеграмма еще от кого-нибудь наложит вето на свадьбу Ле Фаню с беглянкой. Отдадим должное нашему светскому обществу: несмотря на то, что разрыв помолвки представлял собой отличную мишень для любого рода острот, скандалов и осуждений, эта история встретила всеобщее, практически единогласное понимание и прощение. Уловив эти настроения, я решил сдержать слово и предоставить свою виллу для торжественного ужина, на котором, в присутствии всего Северного района, предстояло объявить о помолвке Пампы и Тонио. Необходимость такой party[44] была для меня просто очевидна. В сегодняшнем фиглярском Буэнос-Айресе его жителям некуда податься, негде встретиться. Если дело пойдет так и дальше, то осмелюсь напророчить всем нам, что настанет день, когда мы перестанем узнавать друг друга в лицо. Удобные чисто по-английски кресла клуба не должны отдалять от нас великолепную традицию общего сбора у большого костра: нам нужно собираться, создавать атмосферу и дышать ею…
По зрелом размышлении я выбрал для торжественного ужина вечер тридцать первого декабря.
— Они?
II
Вечер 31 декабря в усадьбе Лас-Бегониас, резиденции доктора Ле Фаню, удостоился не одного художественного описания.
Голова у девочки тряслась, как у старухи с болезнью Паркинсона.
– Похоже, твой суженый просто сгорает от желания поскорее заполучить тебя, и еще неизвестно, с какой выходки он начнет церемонию, чтобы сбить всех с толку, – с мечтательным видом заметила Мариана Руис Вильяльба де Англада.
— Они убили, убили мою маму. Я видела, видела! Они убили маму и папу. Они убили…
– Уж лучше, чем ты, никто не мог придумать: явиться на собственную свадьбу без корсета! – возразила сеньорита Монтенегро. – И вообще, в твои годы я бы куда меньше психовала по всяким пустякам. Вот учись у меня: как видишь, я довольна по уши, хотя и не питаю иллюзий насчет того, чтобы Тонио застрелился по дороге, что было бы уже просто дешевой выходкой назло.
– Я готова проявлять терпимость в течение четверти часа, – высказалась важная дама – с благородно-бледной кожей, с подкрашенными губами и волосами, с необыкновенно изящными руками. – По распорядку, уже скопированному в Сан-Фернандо, после пятнадцати минут ожидания по счетчику вам полагается оплачивать простой такси в течение целой ночи, как если бы вы все это время отплясывали фокстрот «Маргарита».
Почтительное молчание было ответом на слова Княгини. Наконец сеньора де Англада пробормотала:
— Я знаю. Мне очень жаль.
– Какая же я глупая! Ну куда уж нам раскрывать рот, когда перед нами – сама Княгиня, знающая больше, чем телефонный справочник.
— Кровь. Я ползла прямо по крови. — Глядя на Еву огромными неподвижными глазами, она подняла руки. — Кровь.
– Не касаясь личного изящества, утонченности и возвышенности слога, – возразил Бонфанти, – я полагаю, что ее слова выражают чувства, испытываемые всеми собравшимися здесь. Гласом невежества и неразумности будет названа речь того, кто не признает, что в словах Княгини прочно соединились здравый смысл и величайшая информированность, включая знание последних новостей.
– Да кто вы такой, чтобы болтать о новостях? – одернула его Княгиня. – Вспомните свои именины: помните, как сеньора Пасман застала вас в укромном месте за чтением «Билликена», да еще и старого номера?
— Ты ранена, Никси? Они тебя видели? Они тебя ранили?
– The elephant never forgets,[45] – порадовалась сеньорита Монтенегро.
— Они убили, убили…
– Бедный Бонфанти, – вздохнула Мариана. – Видно, как он опустился без той, что была ему soutien.[46]
Тут в ванной появилась Пибоди, и Никси завизжала, словно ее резали. И бросилась прямо на руки Еве.
– Ordern е progresso, mesdames,[47] – вмешался Монтенегро. – Cessez d\'être terribles et devenez charmantes.[48] И пусть сидящий во мне задира-фехтовальщик следует всем поворотам дискуссии, но я не обязан оставлять без внимания многообещающие призывы к согласию. Пожалуй, я даже рискну предположить, не без некоторой pointe[49] иронии, что отсутствие нашего последнего soupirant[50] не сможет ослабить присутствия во мне духа эпикурейства и скептицизма.
– Бифштекс! Я требую, чтобы мне дали бифштекс, вот такой – побольше! – раздался деспотический голос с чилийским акцентом, – это заявила о себе Лоло Викунья де Де Крейф – восхитительная загорелая блондинка.
Пибоди остановилась и заговорила очень тихо, нарочито спокойно:
– Вашими устами глаголет самое неподдельное, самое замечательное жизнелюбие, – подхватил Бонфанти. – Не ставя ни на миг под сомнение первенство местных женщин, я все же сочту возможным отметить: в том, что касается силы духа, любой из них придется изрядно попотеть, рискнув бросить вызов тем, кто родился по ту сторону хребта.[51]
— Я вызову Службу защиты детей. Она ранена?
Высказала и Княгиня свое мнение по этому поводу:
— Насколько я могу судить — нет. Но она в шоке. — Держать ребенка было неудобно, но Ева обхватила Никси обеими руками и распрямилась. — Она все видела. У нас не просто уцелевшая, у нас тут самый настоящий очевидец.
– Вечно вы со своим духом, Бонфанти! И когда вы наконец поймете, что клиент платит за мясо, за живую, здоровую плоть.
Роскошная, нисколько не изможденная сеньора де Де Крейф подхватила реплику и довела ее до блеска:
— Девятилетняя девочка видела?.. — вопросительно прошептала Пибоди и мотнула головой в сторону спальни. Никси тем временем рыдала на плече у Евы.
– Что этот тухлый окорок себе позволяет? Он хочет сказать, что мы, чилийские женщины, живем святым духом и худы, как скелеты?
— Да. На, возьми ее и…
Протест был сопровожден смелым опусканием кружевной отделки выреза платья, что красноречиво свидетельствовало о справедливости негодования сеньоры де Де Крейф.
Но когда Ева попыталась передать девочку Пибоди, Никси еще крепче уцепилась за нее.
– Он так говорит, чтобы заставить всех поверить в то, что его персона еще не проходила через беседку в парке твоей усадьбы, – заметила Мариана (ни для кого не было секретом, что госпожа Де Крейф использовала садовую беседку для внебрачных любовных утех). – В отличие от всех остальных, – добавила она.
– Ну вот, Лоло, опять ты кипятишься не по делу, – сказал какой-то нервный молодой человек с сединой в волосах и с лошадиной физиономией. – Бедняга просто хотел сделать тебе комплимент.
— Боюсь, придется вам самой нести ее, лейтенант.
В разговор неожиданно вмешался мужчина, очень похожий на Хуана Рамона Хименеса.
— Позвони в Детскую службу, пусть пришлют кого-нибудь. А пока начинай съемку без меня. Комнату за комнатой.
– Давай, Потранко, давай, продолжай! – подбодрил он конеобразного молодого человека. – «Тыкай» женщине, и не какой-нибудь, а моей жене, как будто меня здесь и нет.
– А зато чего здесь навалом, так это твоей дури и тупости, милый, – задумчиво произнесла красавица Лоло.
Ева надеялась передать девочку кому-нибудь из патрульных, но Никси словно приклеилась к ней. Пришлось смириться. Она унесла Никси на первый этаж, огляделась в поисках какого-нибудь подходящего места и выбрала игровую комнату.
– Женщина должна позволять обращаться к себе на «ты», – продекларировала Княгиня. – Я всегда принимаю в расчет то, что клиент к этому привык, и это в общем-то ничего мне не стоит.
— Я хочу к маме! Я хочу к маме!
– Дорогой, – импульсивно подхватила мысль Княгини Лоло, – если хочешь и дальше спокойно смотреть мне в глаза, немедленно встань на колени и попроси у Княгини прощения за то, как непочтительно обращался ты к ней раньше.
— Да, я понимаю. Но дело вот в чем: тебе придется меня отпустить. Я тебя не брошу, но ты уж, пожалуйста, перестань меня душить.
Спасение для Де Крейфа пришло совершенно неожиданно – в виде странной какофонии, состоявшей из свиста индейских флейт, веселых трелей велосипедных звонков и отчаянного собачьего лая. – Следует признать, что мой слух охотника по-прежнему находится в отличной форме, – заметил Монтенегро. – Лай Тритона я уже узнаю. Остального не слышно из-за стекол веранды.
— Они ушли? — спросила Никси, прижимаясь лицом к плечу Евы. — Тени ушли?
Быстрым шагом он вышел на галерею; за ним последовали все гости, кроме Княгини и Бонфанти. – Да и пусть остается, с меня не убудет, – пожала плечами Княгиня. – Нужен мне этот студень, хватит, насмотрелась уже.
— Да. Отпусти меня. Давай сядем рядом, нам надо поговорить.
Тем временем глазам находившихся на галерее предстало удивительное зрелище. Влекомый двумя вороными конягами, окруженный завывающим роем велосипедистов в пончо, по аллее к дому приближался мрачный катафалк. Рискуя угодить в кювет, велосипедисты то и дело бросали руль, чтобы издать очередную серию заунывных аккордов на длинных боливийских флейтах; это занятие изрядно отвлекало их от управления двухколесными транспортными средствами. Катафалк остановился между pelouse[52] и парадной лестницей. Под изумленные взоры собравшихся из этого странного экипажа выбрался доктор Ле Фаню, поспешивший благодарственно раскланяться с аплодировавшим его появлению велоэскортом.
— А вдруг они вернутся?
Как неоднократно повторял впоследствии господин Монтенегро, тайное не замедлило стать явным: велосипедисты в пончо оказались членами А. А. А. Возглавлял их вонючий толстяк, отзывавшийся на имя и фамилию Марсело Н. Фрогман. Этот кацик[53] напрямую подчинялся приказам Тулио Савастано, который и чихнуть не смел без дозволения Марио Бонфанти, секретаря доктора Ле Фаню. – Вот это trouvaille! – воскликнул Монтенегро. – В противовес некоторой высокомерности и излишней, быть может, солидности представления, этот экипаж демонстрирует занятное презрение к изрядно уже опостылевшим всем entraves[54] времени и пространства. Лас-Бегониас, представленная d\'ailleurs[55] этими дамами, приветствует в вашем лице аргентинца, promesso sposo[56]… Но не будем предвосхищать обильные удовольствия и маленькие радости, уготованные нам за праздничным столом. Аперитив весь охвачен нетерпением внутри хрустальных бокалов, consommé,[57] неизбежный отправной пункт любого банкета, едва сдерживается, словно безмолвный clubman, сгорая от благородных порывов и страсти к эмоциональному общению.
— Я их не пущу. Я знаю, тебе тяжело. Хуже не бывает. — Ева просто не представляла, что ей еще сказать, что сделать. В конце концов она опустилась на пол вместе с повисшей на ней Никси. — Мне надо делать мою работу, только так я смогу помочь. Мне надо… — Она мысленно выругалась. — Мне надо взять образец с твоей руки, а потом ты сможешь умыться. Вот умоешься, и тебе сразу станет лучше, верно?
Обед в зале, декорированном самим Пактолусом, не обманул ожиданий Монтенегро. Сеньора де Англада, распустив шелковистые волосы, устало опустив глаза, подрагивая ноздрями, осаждала вопросами молодого археолога, с которым властно разделила еду, вино и даже стул. Он же, истинный воин, плотно укутывался в пончо, избрав для такого случая мудрую стратегию черепахи. Доводя женщину до отчаяния, он отказывался признаться в том, что его зовут Марсело Н. Фрогман, и время от времени пытался отвлечь ее внимание и сбить с толку, намекая на то, что является не кем иным, как Ратоном Перутцем де Ачала.[58] «Не теряйте времени попусту, сеньора, – время от времени вскрикивал Потранко Баррейро, отрываясь на миг от роскошных коленок мадам Де Крейф. – Поверьте, Юноша-Грубая-Сила – это не он, а я!» По правую руку от баронессы Пуффендорф-Дювернуа доктор Куно Фингерманн, он же – Бубе Фингерманн, он же – Жамбонно,[59] импровизировал со сверкающими фруктами, marrons glacés,[60] окурками импортных сигарет, сахарным песком и заветным талисманом в виде номера «Билликена», временно предоставленным ему в пользование Монсеньором Де Губернатисом, пытаясь изобразить на плоскости столешницы machietta[61] некоего убежища, которому предстояло быть воздвигнутым на тех участочках земли, где поднимутся кожевенные заводы. Счастливо поглощенный величием темы, он был не в состоянии оценить во всей полноте женскую составляющую своей раздраженной собеседницы; эта дама (почетная учредительница и председательница Общества Первых Холодов) куда меньше интересовалась аморфным телосложением полненького фантазера, чем диалогом, происходившим между Княгиней, Монсеньором и Савастано.
— На мне их кровь…
– Не по мне весь этот конструктивизм, – гортанным голосом говорила Княгиня, неотрывно глядя сквозь суровые очки на макет, возведенный Жамбонно. – Не радуют меня новомодные штучки. Я, как женщина, уже много чего повидавшая, настаиваю на круглом здании, которое для меня является последним словом в архитектуре и позволяет разглядеть с башенки, где торчит этот соня Котоне со своим биноклем, каждое движение специалисток в древнейшем искусстве, que vous m\'en direz des nouvelles.[62]
— Знаю. Вот смотри, это мой полевой набор. Я только возьму тампончик для образца. Это называется уликой, понимаешь? А потом мне надо будет тебя записать. На пленку. Ну а потом ты пойдешь в ванную, вон туда, и умоешься. — Ева осторожно отстранила от себя Никси и включила запись. — Ты Никси Свишер, верно? Ты здесь живешь?
– Гип-гип-ура! – пробормотал Монсеньор де Губернатис. – Вы, Ваше Высочество, зрите в корень и открываете просто непаханое поле благодарной деятельности и альтруистических поступков нашему любопытствующему Котоне. The right man in the right place,[63] несомненно… Тем не менее я отдал бы свой голос за более строгую архитектуру, с целью выступить против этих засевших в засаде евреев, которым удалось привлечь на свою сторону некоторых столпов нашей церкви благодаря звучному, но утопическому лозунгу: «Каждому Человеку – Отдельную Синагогу!».
В разговор вступил воодушевленный Савастано:
— Да. Я хочу…
– Не ломайте все, Монсеньор, а то потом даже уборщице будет не под силу собрать воедино элементы этого сооружения. Госпожа Княгиня абсолютно права, и вам никоим образом не удастся опровергнуть ее. Сегодня даже ребенку, еще не получившему в свой гардероб «взрослые» длинные шаровары, уже знаком силуэт этого здания с башенкой в Авельянеде, принадлежащего Котоне. Вам же не остается ничего иного, как согласиться с тем, что архитектура временного жилища, гостиницы – это совсем другое дело, потому что «зал миллионеров» выходит окнами в первый двор, а на кабинет сеньора Реновалеса вы наталкиваетесь сразу, как входите.
— А я лейтенант Даллас. Вот сейчас я проведу тампоном по твоей руке и возьму образец, а потом ты сможешь пойти умыться. Это не больно.
Стряхнув пепел с «Партагаса» в левое ухо Фрогмана, Потранко Баррейра поинтересовался:
— Они убили маму и папу!
– Ле Фаню, ты помнишь Библиотеку Кальсадилья в Версале, такое мерзкое заведение, над которым вообще не было никакой башни? Впрочем, вы-то, помешанные на уставе Ассоциации, не нуждались в ее содержимом и безжалостно отправили Мулата Лойакомо обратно домой за то, что у него вырвалось «итак», а меня лишили руководства нашей маленькой группой за слова «внесу уточнение», хотя их понимает даже индеец Фрогман. Но кто старое помянет, тому глаз вон.
— Знаю. Мне очень жаль. Ты видела этих людей? Сколько их было?
Доктор Ле Фаню парировал удар из глубины своего пышного жабо и неподвижной стойки воротника:
– Если говорить об этой безграмотно подобранной библиотеке и о вас, друг мой, то единственным действенным ресурсом памяти является полная амнезия. Ни вам, ни вашему коллеге по словесной какофонии не удастся похвалиться тем, что вы сумели опорочить мои воспоминания.
— На мне их кровь.
– Быть может, дух коммерции совсем затуманил мой взор, – зазвучал густой тевтонский бас доктора Фингерманна, – но, поскольку масса вашего головного мозга не позволяет даже предположить в вас склонность к излишней забывчивости, я позволю себе не поверить в то, что вы не помните те праздничные дни, в один из которых вы, я и моя сестра Эмма скинулись по одному пфеннигу из личных сбережений каждого и отправились в зоопарк, где вы нам рассказывали о южноамериканских животных.
Ева запечатала тампон с образцом крови и взглянула на девочку, размышляя, не выключить ли микрофон. Она прекрасно помнила, каково это — быть маленькой девочкой, перепачканной в чужой крови.
– Перед таким экземпляром, как вы, любезный Бубе, даже самый говорливый зоолог предпочтет смолчать, если не бросится наутек со страху, – холодно заметил Ле Фаню.
– Ну-ну, не становись на дыбы, жабоносец,[64] сеном подавишься. Никто из нас не собирался обидеть тебя, – успокоил его Потранко и наградил вдруг зашедшегося в почти туберкулезном приступе кашля Ле Фаню дружеским хлопком по спине. Савастано воспользовался этим моментом, чтобы подскочить к величественной сеньоре Де Крейф и шепнуть ей на ухо:
— Хочешь умыться?
– Мне тут кое-кто намекнул, что сеньора, бывает, принимает гостей в одном павильончике в своем поместье. Нельзя ли как-нибудь найти туда путь?