— Излагай по порядку, как было дело, — вполне добродушно предложил Вирхов. — Все припомни хорошенько. Можешь? Или запамятовал?

— Все помню, господин следователь, — ответил Кротов, — да только вы мне не поверите.

— Твое дело рассказать, а наше дело понимать, — изрек важно Вирхов. — Не тушуйся, братец. Если что — поможем тебе. Итак?

— Мое дело предупредить, — виновато опустил голову сторож, — а там Бог нам судья.

— С этим не спорю, — согласился Карл Иванович. — Не надо ли воды?

— Нет, господин следователь, не надо, — вздохнул Кротов, — а за заботу спасибо. Да и чувствую я себя терпимо. Как все произошло? Сам не знаю. Обходил я, как всегда, вокруг Воспитательного дома да завидовал тем, кто в этот час в храме стоит, ангельское пение слушает, Воскресению Божьему радуется. Грустно мне было… Один раз обошел — все тихо, спокойно, другой, третий… А может, и четвертый — уж не упомню точно. В который раз пошел, поднял голову, смотрю, на стекле оконном блики какие-то пробежали. Остановился, чтобы поглубже заглянуть. А там, в окне, и вижу, что писаный портрет императора Петра вдруг начинает снизу светом освещаться, да свет все более и более разгорается… А потом и языки пламени выросли. Ахнул я, да глаз отвести не могу — зашевелился Петр, заблистали очи его царские, стали руки двигаться. Будто ожил на моих глазах… Уж и понял я, что пожар начинается, а все глаз отвести не могу от ожившего императора, как колдовство какое-то… Но и это еще не все… Только хотел я бежать пожарных вызывать, как прямо передо мной в стекле еще одна фигура возникла — маленькая, черненькая с ног до головы… Вот он-то, арап Петра Великого, арапчонок, вскочил на подоконник, рвет раму, как будто хочет выпрыгнуть на меня да живота лишить… Бросился я стремглав, обо всем забыв, а куда бросился — и сам не понимаю, такой ужас меня охватил… Вспыхнули в душеньке моей отчаянные мысли: говорили же мне в трактире мужики, что поверье сложилось… Воскреснет Петр в последнюю Пасху перед праздником двухсотлетия да наведет порядок в стране… Но кто же знал, что вместе с ним и арапчонок явится?

— Погоди, погоди, братец, — очумевший Вирхов тряс головой и пытался осознать услышанное. — Так это арапчонок тебя по голове ударил?

— Нет, ваше благородие, убежал я, насилу ноги унес. Да видно, Бога чем-то прогневал… Со страху в темноте запнулся о камень да об каменную ступеньку крыльца и расшиб голову… А уж дальше не помню ничего…

— Да, занятная история. — Карл Иванович откинулся на спинку стула и смотрел задумчиво на сторожа. Не в бреду ли он? — А не припомнишь ли ты, дружок, накануне или того ранее не бродили ли поблизости какие личности подозрительные?

— Все было чинно и благородно, — ответил уверенно сторож. — В толк не возьму, как пожар мог произойти? Печи с утра протапливали. Ворота заперты были прочно, двери тоже. Посторонних не было… Да и в парадный зал дверь с вечера запирается…

— А не мог ли кто-то там зажженную свечу оставить по недосмотру? — поинтересовался Вирхов. — Не произошло ли самовозжигание от огня, упавшего на паркет?

— В парадном зале установлено электрическое освещение по милости благодетельницы нашей, Ее Величества Вдовствующей Государыни Марии Федоровны, — ответил Кротов.

— А кто мог в это время находиться в парадном зале?

— Да кому ж там быть в эту пору? Да и ключ надзиратель в сейфе держит.

— Да, там мы его и обнаружили. И надзирателя вызвали из-за праздничного стола, — подтвердил Вирхов и задал следующий вопрос: — А есть ли в Воспитательном доме кто-нибудь, кто ходит босиком?

— Босиком, в апреле? Так зябко ж еще… И такой-то уж рвани босяцкой у нас не бывает, — обиделся Кротов.

— И тем не менее какая-то рвань к вам заглядывает, — усмехнулся следователь.

— Прошляпил я кого-то, получается, — поник Кротов, — неужто поймали злодея?

— Поймать не поймали, — вздохнул Вирхов, — а следок обнаружили. Очень характерный следок. На сырой земле возле кустов.

— Думаете, призрак арапчонка? — побледнел Кротов. — Тогда по приметам его легко разыскать!

— А вот зачем он материализовался да еще решил бродить по городу? Это и есть самый интересный вопрос. — Вирхов встал из-за стола.

Глава 8

Карл Иванович Вирхов, вспоминая свою давнюю знакомую Полину Тихоновну Коровкину, был прав — первый день светлой седмицы симпатичная ему дама провела в одиночестве.

После праздничного завтрака, покидая тетушку Полину, чтобы нанести визиты своим постоянным пациентам, Клим Кириллович Коровкин чувствовал себя неловко, потому что пасхальной ночью отступил от своего обычного правила: не ходить в чужие квартиры к малознакомым людям. В прихожей, уже одетый в пальто с каракулевым воротником, он поцеловал тетушку Полину. Конечно, нанести визиты пациентам он мог и в другой день, но очень ему хотелось сбежать от рассуждений об убитой вышивальщице и пожаре в Воспитательном доме.

Доктор вышел на улицу и, взяв извозчика, отправился на Караванную — в первую очередь следовало навестить княгиню Татищеву.

По мере того как экипаж удалялся от дома на Большой Вельможной, доктор все более и более отвлекался от тягостных дум. Город сиял чистотой и нарядным убранством. Повсюду флаги, разноцветные стеклянные фонарики, развешанные на протянутой между столбами проволоке, звезды и вензеля, составленные из светящихся в темное время трубок.

Клим Кириллович довольно быстро очутился на Невском. Фасады зданий до самой крыши были покрыты вывесками и броскими плакатами, за зеркальными окнами многочисленных магазинов громоздились выставленные напоказ товары. По широким тротуарам сплошной стеной двигалась празднично одетая публика, и на лицах прохожих доктор читал какое-то особое выражение.

Особенная сутолока наблюдалась на солнечной стороне, где фланировала золотая молодежь, молодящиеся старички, скучающие дамы, явно готовые завести случайные знакомства. Посередине улицы, придерживаясь правой руки, чтобы не мешать встречным, мчались кареты, коляски, шарабаны, извозчичьи пролетки. То и дело звенел колокольчик: кучер конки давал сигнал зазевавшимся пешеходам или извозчикам. На углах перекрестков газетчики с кожаными сумками через плечо, в форменных фуражках с названием газеты на медных бляхах выкрикивали сенсационные сообщения своих газет.

У ограды Екатерининского сада, напротив роскошного, еще не освобожденного полностью от лесов новомодного Елисеевского палаццо, доктор Коровкин увидел какого-то побирушку. Мужчина с черной повязкой на глазу сидел, поджав ноги, прямо на тротуаре. На коленях его лежал сверток, похожий на спеленутого младенца. Сердобольные горожане подавали милостыню несчастному, но доктор Коровкин был убежден, что младенец у босяка фальшивый. Уже миновав то место, где сидел попрошайка, доктор обернулся — в тот момент, когда извозчик остановился, пережидая поток экипажей, чтобы свернуть на Караванную, — и увидел, что к нищему приблизился человек в форме Ведомства Императрицы Марии. Показалось доктору или нет, но в нем было сходство с вчерашним знакомцем Дмитрием Формозовым.

С этим ощущением доктор Коровкин вошел в жарко натопленный кабинет старой княгини Татищевой. В стороне от изразцовой печи из расписного мейсенского фаянса стояла ширма из бамбука и нежно-голубого китайского шелка, увитая сочными ветвями исландского плюща. Живые цветы в старинных китайских вазонах: глоксинии с крупными бархатистыми листьями, нежные перистые аспарагусы, темно-зеленые олеандры с красными и розовыми цветами в изобилии расползлись по всей комнате. Изящные жардиньерки с цветущими примулами, являвшими все оттенки розового, красного и светло-лилового, странно выглядели около широченного, заваленного бумагами и книгами стола.

Лицо старой дамы, восседавшей в этом цветнике, — смуглое, морщинистое, крупной резкой лепки — при виде доктора Коровкина осветилось улыбкой.

— Христос Воскресе, дорогой Клим Кириллович, — сказала она и, привстав, сдержанно облобызалась с подошедшим гостем. — Прошу присаживаться.

— Надеюсь, княгиня, вы здоровы, — галантно осведомился доктор, садясь в кресло и расправляя фалды визитки.

— Жалоб на здоровье не имею, — ответила хозяйка, — хотя поститься мне уже тяжеленько… Последние дни испытывала такую телесную легкость, что иной раз и до головокружения доходила…

— Не посоветоваться ли вам со своим духовником? — предложил доктор. — Может, позволит вам отойти от излишней строгости в пост.

— Да я уж и сама об этом подумывала, — призналась княгиня, — помирать раньше времени не хочется… Тем более что архив и коллекцию покойного мужа оставить мне не на кого.

Она посмотрела со значением на доктора — Клим Кириллович чувствовал себя немного смущенным, в последнее время старая княгиня частенько заговаривала с ним на эту тему. Единственная дочь ее, Ольга, по-прежнему прозябала в старых девах, неважный характер в общем-то симпатичной девушки сводил на нет любые попытки матери подыскать ей подходящую брачную партию… И не надумала ли старая княгиня склонить доктора к браку с Ольгой?

— Не перегружаете ли вы себя работой? — нашелся Клим Кириллович, сделав вид, что не понимает взгляда пациентки. — Не вредно ли это? Может повыситься внутричерепное давление…

Княгиня неопределенно взмахнула маленькой ручкой, усеянной старинными перстнями.

— Ах, доктор, оставьте, не пугайте меня. Внутричерепное давление бывает только от безделья. А когда голова работает, то никаких последствий нет. Сами знаете, если какой-то механизм пылится без дела, то он ржавеет.

— Вы, наверное, занимаетесь изысканиями, связанными с историей Петра Первого? — лукаво улыбнулся доктор. — Сейчас это модно.

Княгиня согнала улыбку с лица и жестко ответила:

— То, что модно, меня не касается. А то, что я вижу в архиве мужа, боюсь, способно только испортить образ Петра.

— У вас есть какие-то неизвестные документы? — поинтересовался доктор. — Не собираетесь ли экспонировать их на какой-нибудь выставке?

— Документы у меня есть, — усмехнулась княгиня, — да экспонировать их нельзя.

— Неужели такие ветхие? — приподнял брови доктор.

— Милый Клим Кириллович, — вздохнула княгиня Татищева, доверительно наклонившись к симпатичному ей молодому человеку, — дело не в ветхости. А в решениях Международного исторического конгресса.

— Да? — удивился доктор. — Мария Николаевна Муромцева, бестужевская курсистка исторического отделения, говорила, что и наши историки ездили на этот конгресс. И посол наш в Риме Нелидов удачно выступил там. А какое отношение конгресс имеет к Петру Первому?

— Конкретно к нему — никакого, — Татищева явно подбирала слова, — но эта международная банда приняла решение действовать по единому плану.

— Простите, Христа ради! — воскликнул доктор. — Но я ничего не понимаю!

— Дорогой мой, — тряхнула головой княгиня, — вдумайтесь сами. По какому такому единому плану?

— Ну, э-э-э… единому плану всемирной истории… — растерянно произнес доктор.

— А кто составил этот план? — недобро усмехнулась Татищева.

— Не знаю, как-то не думал об этом, — пролепетал Клим Кириллович. — А разве это не объективное знание?

Чем дольше доктор говорил, тем явственнее видел издевку на морщинистом лице своей пациентки.

— Хорошо, я объясню вам все на пальцах, — решительно заявила она. — Вы знаете, что существует в мировой медицине понятие микроба или бациллы. Немецкие медики говорят вам, что есть палочка Коха или чумная бацилла. Вы им верите?

— Да, — охотно согласился доктор, — тем более, что могу проверить с помощью микроскопа.

— Вот то-то и оно, — злорадно продолжила княгиня. — А теперь скажите мне, откуда вы знаете про Александра Македонского?

— Я? Из истории… — после раздумья ответил доктор. — Но и история опирается на какие-то документы…

— Именно что на какие-то… — сурово изрекла княгиня. — Их вы не видите и под микроскопом рассмотреть не можете. А если у меня, допустим, есть документ, летопись или грамота, в которой сказано, что Александр Македонский в знак прекращения войны закопал пищаль и построил храм?

— Фальшивка! — не задумываясь, заявил доктор.

— А почему вы так решили? Вы изучили мой документ под микроскопом? — С победоносным видом старая княгиня откинулась на высокую, обитую красным бархатом, спинку кресла.

— Нет, — понурился ее собеседник, — просто я опираюсь на авторитет мировой науки.

— Вот мы и дошли до сути дела. — Лицо княгини смягчилось. — А если этот авторитет зиждется на фальшивых документах?

— Вы думаете, ученые искажают и историю России? — осторожно спросил доктор.

Княгиня снова усмехнулась и продолжила:

— Почему бы и нет, если она не соответствует единому плану? Конгресс призывает лучшие умы Европы и Америки развивать уже существующую версию. Чем все это чревато?

— Думаю, тем, что документы, противоречащие ей, будут объявляться недостоверными и уничтожаться… — предположил доктор.

— Правильный вывод, — поощрила его княгиня.

— А ваши опасения имеют отношение к Петру Великому? — спросил он. — Вы владеете документами, которые могут изменить наше представление о нем?

Княгиня таинственно улыбнулась и промолчала.

— Кстати, — встрепенулся гость, — недавно в Петербург приехал один англичанин. Поразительно похож на Петра Великого. Я знаком с ним.

— А как фамилия англичанина? — В глазах хозяйки блеснул хищный огонек.

— Он представляется баронетом. Чарльз Стрейсноу.

Княгиня задумалась.

— Стрейсноу, Стрейснёу, Стрейснёв… — повторяла она, вслушиваясь в звучание слова. — Похоже на Стрешнёва… А нет ли у него перстня с сердоликом?

От неожиданного вопроса доктор вздрогнул.

— Перстень вроде бы есть, но не помню, с сердоликом ли…

— А по виду древний? — продолжила допрос княгиня. — Как вам показалось?

— При случае рассмотрю получше, — заверил доктор. — А что, этот перстень может о чем-то свидетельствовать?

— Да, если в нем есть тайник, а в тайнике прядка волос, а на крышке тайника миниатюрный женский портрет.

— И это как-то связано с Петром Великим? — спросил похолодевший доктор.

— Существует в России выморочный род Стрешнёвых, — объяснила княгиня, — в петровское время знатный и влиятельный. Один из представителей рода был влюблен в Евдокию Лопухину.

— В супругу императора Петра?

— Да, вернувшись из-за границы, царь отправил несчастную женщину в монастырь. И в роде Стрешнёвых есть предание, что из своего монастырского заточения отослала она на память влюбленному в нее юноше Стрешнёву перстень. Дальнейшие сведения об этом юноше туманны и противоречивы…

— Ничего не понимаю, — признался озадаченный доктор. — Евдокия Лопухина родила царю сына Алексея, впоследствии казненного отцом. Более детей у нее не было, кажется. Как же может мистер Стрейсноу, даже если он является потомком того самого влюбленного Стрешнёва, быть так разительно схожим с императором?

— Вот это-то и любопытно, — заключила княгиня. — Если будет возможность, привезите-ка, голубчик, его ко мне. Скорее всего, его жизни может угрожать опасность.

— Из-за сходства с императором Петром Великим? — уточнил доктор.

— Ах, голубчик, неплохо было бы доказать и это — имел ли человек, которого мы называем Петром Великим, право на российский престол?

Глава 9

Огромная театральная люстра, свисающая с расписного потолка, медленно гасла. Шум и говор в партере стихали, обитатели лож устраивались поудобнее, легкое движение и толкотня галерки не доносились до слуха доктора Коровкина и дочерей профессора Муромцева, сидящих в ложе второго яруса. Девушки были охвачены предвкушением предстоящего зрелища — так, по крайней мере, казалось их спутнику.

Но на самом деле Брунгильда Николаевна к предстоящему театральному действу относилась весьма скептически — она сомневалась, стоит ли выводить на театральную сцену обитателей городского дна: босяков и воров, пьяниц и нищих. Ее консерваторские подруги говорили ей, что пьеса Максима Горького заставляет состоятельную буржуазию и чванливую аристократию увидеть в бедном человеке — Человека с большой буквы, существо, имеющее право на достойное место под солнцем. Брунгильда Николаевна и до нашумевшей пьесы считала, что городское отребье, обитатели трущоб и ночлежек, достойны сочувствия и милосердия.

Подобные мысли в хорошенькой головке известной пианистки мешались с думами о Чарльзе Стрейсноу — он собирался сегодня с ними на представление московских гастролеров, но намерение свое изменил — телефонировал Муромцевым и сослался на плохое самочувствие. Действительно, голос у него звучал слабо, временами прерывался. Жаловался он на боли в животе — заехавший за сестрами доктор Коровкин выслушал по телефону подробный отчет возможного пациента о его недуге, и только явное нежелание англичанина принять помощь готового отправиться к нему доктора заставило Клима Кирилловича отказаться от намерения завезти барышень в театр, а самому устремиться в гостиницу, к прихворнувшему баронету. Ограничились тем, что доктор из ближайшей аптеки с посыльным отправит в гостиницу на имя мистера Стрейсноу новое чудодейственное средство пурген с соответствующими предписаниями о приеме. Мура высказала предположение, что сэр Чарльз отравился уайтстебльскими устрицами, но Клим Кириллович считал, что расстройство вызвано скорее всего непривычностью английского желудка к невской воде, оставляющей желать много лучшего.

Но не только неожиданное недомогание английского гостя тревожило Брунгильду. Ее беспокоило и другое: на пути в театр, обозревая из экипажа сверкающий праздничными огнями весенний город, Брунгильда заметила вблизи Поцелуева моста у одной из подворотен долговязую фигуру с зонтиком в руках, в шляпе, низко надвинутой на лоб. Видение мгновенно скользнуло прочь от фонаря и тут же растворилось во влажных густеющих сумерках — и все же у Брунгильды мелькнула дикая мысль, что это ни кто иной, как сэр Чарльз. И теперь она сильно сомневалась, лежит ли баронет в своем гостиничном номере, страдая животом, или он солгал?

Далеки от спектакля были и мысли Муры Муромцевой. Да, она, конечно, видела декорации, от одного созерцания которых хотелось заткнуть нос — заваленные тряпьем нары, грязные рогожи, драное тряпье. Она слышала речи опустившихся людей, сопровождаемые звуками граммофона: разговоры злобного слесаря Клеща, чахоточный кашель его умирающей жены Анны, до ее слуха доносилась бессвязная болтовня картузника Бубнова, рыхлой мещанки Квашни и еще каких-то обитателей ночлежки — в том, кто есть кто сразу было разобраться невозможно. Но одновременно Мура думала о докторе Коровкине. Он не похвалил ее платье — одно из тех, что привезла сестра из Парижа. А нежный пепельный оттенок платья очень идет ей, и покрой выгодно подчеркивает тонкую талию.

Судя по всему, доктор знал, что сегодня в театре встретится с этой несносной, слащавой фрейлиной. По крайне мере, увидев ее, он не удивился. Катя Багреева, в сопровождении Дмитрия Формозова, сидела в ложе бельэтажа — именно туда и обращал взоры доктор Коровкин, слишком частые, по мнению Муры. Она, нарушая все приличия и виновато поглядывая на Брунгильду, поминутно спрашивала доктора: «А это кто?», «А кто его играет?», «А о чем они говорят, я не расслышала». Тот отвечал рассеянно, невпопад. Наконец Мура демонстративно обернулась к нему и с деланным возмущением прошипела:

— Милый Клим Кириллович, разве вам неинтересно? О ком вы думаете?

Ответ доктора заставил ее не на шутку рассердиться:

— О Петре Великом, — он приблизил губы к розовому ушку беспокойной соседки, — меня поразила княгиня Татищева. Она сомневается, что Петр Первый законный российский император.

Княгиня Татищева вызвала в его сознании целую бурю. Если Петр не имел прав на российский престол, то не имел их и сын его, убитый Алексей. И дочь Петра, Елизавета — самозванка?… Доктор был уверен, что неравнодушная к исторической науке Мария Николаевна Муромцева потрясена его словами и теперь, глядя из-под мрачно насупленных бровей на сцену, размышляет не о горьковских босяках, а об особах императорской фамилии.

В антракте они встретились с Катенькой и следовавшим за ней стройным чиновником, естественно, разговор зашел о пьесе. Неожиданно для доктора самым пристрастным критиком оказалась Брунгильда.

— Я сочувствую беднякам, — говорила она сердито, — но не до такой степени, чтобы лить слезы над сценическими персонажами, не очень убедительными. Кажется, и Дмитрий Андреевич со мной согласен.

— Я служу на благотворительном поприще, — поглаживая аккуратную темную бородку, чиновник с восхищением смотрел на красавицу. — Вдовствующая Императрица призревает сирых, да и я милостыней нуждающихся не оставляю. Правда, в светлые пасхальные дни несчастных побирушек полиция убрала с улиц.

— Но один-то остался, — благодушно заметил доктор, — сидит, горемыка незрячий с ребеночком на руках прямо на Невском.

Пустячное замечание доктора подействовало на чиновника неожиданным образом: темные глаза его сверкнули, несимметричные брови дрогнули, лицо вытянулось и побледнело, он напряженно смотрел на улыбающегося доктора.

— Проезжал сегодня по Невскому, видел несчастного и подающих ему, — торопливо добавил Клим Кириллович.

— А как красив Васька Пепел! — Мура, пораженная реакцией чиновника на безобидное замечание доктора, поспешила сменить тему. — В такого должны все барышни влюбляться!

— Вор он! — возмущенно откликнулась Брунгильда. — А показан как истинный герой. Да еще этого Барона, опустившегося аристократа, лаять заставляет! Ужасная мерзость!

Екатерина Борисовна во время беседы сохраняла молчание, была грустна, и доктору показалось, что веки ее чудных глаз слегка воспалены, — неужели она так сопереживает происходящему на сцене? Изредка юная фрейлина с каким-то странным выражением лица глядела то на доктора, то на барышень. Климу Кирилловичу даже показалась, что она сожалеет, что не может поговорить с ним один на один немедленно.

Мура не отпускала доктора ни на шаг, стараясь показать новым знакомым, что Клим Кириллович является собственностью муромцевских барышень, чувствовала: доктор и фрейлина подавали друг другу глазами какие-то сигналы!

И в следующем антракте поговорить с Мурой и с фрейлиной доктору Коровкину не удалось — некстати явился в фойе давнишний знакомец, Илья Михайлович Холомков. Неувядающая красота тридцатилетнего мужчины — золотистая шевелюра, томные синие глаза, чуть длинноватый, но правильной формы нос, чувственные яркие губы, великолепная фигура при хорошем росте — вновь поразила доктора, но еще большее воздействие имела, кажется, на барышень Муромцевых. Розовый румянец покрыл и прозрачную кожу Катеньки Багреевой. На время девушки забыли о горьковских босяках, поддавшись очарованию непринужденной беседы Ильи Михайловича. Он поведал о том, что недавно вернулся из-за границы, удивлялся, что нигде не встретил там Брунгильды Николаевны, рассказывал забавные истории.

Вернувшись с барышнями Муромцевыми после антракта на свои места, Клим Кириллович посмотрел на ложу, занимаемую внучкой господина Шебеко, — она была пуста. Он и не заметил, как Екатерина Борисовна вместе с господином Формозовым покинули театр.

По дороге домой Клим Кириллович и Мура молча слушали гневные суждения Брунгильды о театральном зрелище. Ее речь прервал пронзительный трубный звук, характерный непрестанный звон колокола, и экипаж, в котором ехали Клим Кириллович и барышни Муромцевы, резко свернув к тротуару, остановился. Мимо промчался на верховой вороной лошади пожарный с поднесенной ко рту трубой, за ним неслась квадрига — четверка горячих могучих лошадей, запряженная в линейку. На продольных скамьях длинной повозки спиной к спине сидели пожарные в сияющих касках, над скамьями, на особом стеллаже, лежали багры и лестницы. Вслед за линейкой с такой же бешеной скоростью следовала пароконная повозка с пожарным инвентарем: катушками, шлангами, а за ней, тоже на пароконной подводе — блестящая даже в темноте паровая машина, предназначенная качать воду. Замыкал длинный обоз медицинский фургон. Несмотря на поздний час, за обозом бежали любопытствующие зеваки.

Пока ярко-красные экипажи следовали мимо, Клим Кириллович привстал в коляске и осмотрелся: на пожарной каланче он увидел три зажженных фонаря — пожар был серьезный. Он вышел из коляски и проследовал вперед. Свернув за угол, он увидел горящее здание. Пожарные уже приступили к работе: выломав двери и разбив в двух окнах стекла, они стали пускать струи воды внутрь помещения. Оттуда повалили удушливые клубы густого черного дыма. Пожарная паровая помпа подавала воду сразу в несколько шлангов. Всем действом руководил богатырского роста брандмейстер в зеленом офицерском сюртуке, фигуру его освещали двое пожарных с факелами в руках.

Клим Кириллович вернулся к коляске. Его встретили две пары встревоженных глаз.

— Придется добираться в обход, там не проехать: горит здание, где открылась выставка Первого дамского художественного кружка, — сообщил он своим спутницам.

— Боже! — воскликнула Брунгильда, приподнимаясь с сиденья. — Я же должна была завтра здесь выступать! С благотворительным концертом!

— А куда должны были пойти средства, полученные от пожертвований? — спросил доктор Коровкин.

Расстроенная пианистка опустилась на сиденье и закрыла лицо руками.

— На поддержание нужд слепых в приюте Вдовствующей Императрицы.

Глава 10

Карл Иванович Вирхов сидел в своем кабинете в глубоком раздумье. Напрасно он вчера вечером надеялся, что к нему в холостяцкую квартиру заглянет король петербургских сыщиков — Карл Фрейберг, видимо, был занят. Зато Вирхов хорошо выспался и с утра сегодня чувствовал себя бодрым и деятельным.

Карл Иванович заново просмотрел бумаги, связанные с происшествиями в пасхальную ночь. Баранья кость, ставшая орудием убийства, указывала на то, что преступник — Роман Закряжный. Но художник яростно отрицал свою вину. Поступили и результаты дактилоскопической экспертизы. К разочарованию Карла Ивановича, на отполированной поверхности орудия убийства отпечатков пальцев Закряжного не обнаружилось. Да и вообще никаких отпечатков найдено не было — очевидно, злоумышленник орудовал в перчатках, а до того тщательно протер орудие убийства. Уничтожить следы мог, конечно, и сам художник.

Погорячился Карл Иванович Вирхов и когда оказывал на подозреваемого психологическое давление, обвиняя Закряжного в организации поджога в Воспитательном доме. Версия с сообщниками выглядела малоубедительной, хотя и красивой — Закряжный в кутузке, а сообщники, сговорившиеся заранее, поджигают здание, чтобы обеспечить главарю алиби.

Предыдущая ночь тоже не обошлась без пожара. Горело помещение, в котором расположилась выставка Дамского художественного кружка. Был там и портрет императора Петра кисти Романа Закряжного. Художник пока не знает, что еще один его «шедевр» уничтожен. Пожары в Петербурге, конечно, не редкость, но в этих двух есть какая-то странность. Каменная Адмиралтейская часть, по сравнению с другими, горит редко, оба пострадавших здания содержались в порядке, требования пожарных соблюдались. Хуже всего, что оба пожара косвенно задевают Вдовствующую Императрицу. Вирхов в совпадения не верил. Он не сомневался, что имели место поджоги. Но в кого метили?

Вирхов перебрал все донесения, поступившие на этот час в его кабинет из сыскной полиции. Страховой агент Багулин после пасхальной ночи отправился к себе домой — видимо, отсыпаться. Во второй половине дня вышел из дома и сделал несколько визитов — ездил поздравлять вышестоящих чиновников страхового товарищества «Саламандра». По пути заскочил в лавровые оранжереи Таврического дворца, где выставлена для приема заказов гнутая садовая мебель фирмы Шлоссберга, клиента «Саламандры». После выставки образцы планировали передать в собственность мастерских приюта св. Ольги, находившегося, между прочим, под покровительством Марии Федоровны. Ближе к вечеру посетил Багулин Екатерингофский дворец, после этого отправился ужинать в «Фортуну». Оттуда загулявшего клиента, находившегося в полубессознательном состоянии, доставил домой извозчик, в пролетку Багулина усаживал швейцар ресторана.

Дмитрий Андреевич Формозов, доставив вместе с двумя полицейскими из квартиры художника портрет Петра в Аничков дворец, вернулся ближе к утру на свою казенную квартиру. Отоспавшись, явился вновь во дворец, приглядеть за установкой портрета, затем подался в Исаакиевский собор, где около часа беседовал с настоятелем, затем поехал на Мойку, к дому, где проживали господа Шебеко.

Полдня валялся в постели и долговязый англичанин Стрейсноу. Заказал завтрак себе в номер, говорил по телефону, затем пошел в одиночестве побродить по городу и где-то у Поцелуева моста свернул в грязную подворотню. Агент не сразу понял, что та ведет в три проходных двора, и не смог определить, куда свернул англичанин. С час протоптался агент на набережной Мойки, не выпуская из виду злосчастную подворотню, и уже собирался мчаться вновь к гостинице, чтобы там поджидать объект наблюдения, но англичанин появился — шел медленно и, оказавшись на тротуаре, начал озираться. На его счастье, мимо проезжал извозчик и именно на нем мистер Стрейсноу возвратился опять в гостиницу. Более из своего номера не выходил. Ни с кем не встречался.

Гораздо лучше обстояли дела с господином по фамилии Крачковский. В Петербурге удалось найти четырех Крачковских. Под описания Лукерьи, тетки убитой мещанки Фоминой, и домовладелицы Бендерецкой подходил один. Высокого роста, лысоватый, внушительное брюшко его колыхалось над длинными кривоватыми ногами. Он не отрицал, что обращался к вышивальщице, и даже предъявил вышитый Аглаей халат, разумеется, не холщовый, а бархатный, и разукрашенный шелковыми драконами. Опять же — ничего о Дмитрии Донском на халате не было написано. Да и халат этот, по утверждению господина Крачковского, забрал он у Аглаи за три дня до Пасхи. Было у него и твердое алиби — хозяин ресторана «Семирамида», метрдотель и все опрошенные служащие подтвердили, что в предполагаемое время убийства вышивальщицы господин Крачковский вместе с господином Холомковым разговлялись в отдельном кабинете ресторана.

Помощники Карла Ивановича собрали сведения и о происхождении основных фигурантов дела.

Роман Закряжный, сын мелкопоместного дворянина из Херсонской губернии, приехал в Петербург совсем юным, сразу был принят в Академию художеств, учился у Чистякова, стажировался в Риме, но курс неоднократно бросал, потом возвращался снова. Слабости к крепким напиткам не имеет, на бегах не играет. Неуживчивый характер и самомнение развели его с передвижниками, пробовал выставляться вместе с художниками «Мира искусства», но повздорил с ними по поводу трактовки образа Петра. Долго бедствовал. По протекции члена попечительного Совета Ведомства учреждений Императрицы Марии — Липатко, имеющего поместья в Херсоне, — получил заказ на портрет Петра для Воспитательного дома. После этого материальное положение Закряжного выправилось, последовали хорошо оплачиваемые заказы от казенных учреждений на портреты великого императора, но образ жизни и мастерскую Закряжный не переменил…

Матильда Ваньковская, по мужу Бендерецкая, — обрусевшая полька из Томашовского уезда Люблинской губернии, дом в К-ком переулке достался по наследству от мужа Адама Бендерецкого, вдовствует десять лет, детей, родни не имеет. Поведения благонамеренного, дом содержит в порядке.

Модест Багулин — сын разорившегося купца из Гатчины, живет в небольшой квартирке, охвачен стремлением собрать хоть какой-то капитал, без устали работает на страховом поприще. Человек приятный, общительный, балагур. Страховое товарищество «Саламандра» подтвердило, что Модест Багулин — один из лучших страховых агентов: тогда как основная масса едва зарабатывает рублей сорок-пятьдесят в месяц, улов Модеста Багулина доходит в иные месяцы аж до двухсот рублей!

Дмитрий Формозов — единственный сын инспектора уездных училищ Архангельской губернии Андрея Венедиктовича Формозова и его супруги Ксении Карповны закончил гимназию, затем университет, после чего пошел по линии Министерства просвещения… По рекомендации казначея Человеколюбивого общества Михайловского, дальнего родственника матери, был принял на службу в Ведомство учреждений Императрицы Марии Федоровны. Скромен, опрятен, услужлив, добросовестен, нареканий по служебной линии не имеет.

Что же касается мистера Стрейсноу, то относительно него еще вчера был отправлен запрос в Англию, но сведения придут не ранее, чем через несколько дней. Одно можно утверждать с уверенностью, отпечатки пальцев мистера Стрейсноу не значатся ни в одной дактилоскопической картотеке России.

Впрочем, то же самое относится и к господам Багулину и Формозову.

Вот и получается, что, как ни крути, основной подозреваемый в убийстве — Роман Закряжный, привравший насчет холста с вышивкой. Карл Иванович встал с кресла, прошелся по комнате, поглядел в окно. Даже сквозь стекла было слышно звонкое щебетание птиц — и это в начале апреля! Наверное, весна будет ранней, а лето — жарким.

Вирхов три раза присел, вытянув руки вперед, затем сделал несколько наклонов туловища в сторону — с удовольствием почувствовал, как напряглись мышцы на плечах и спине. Для своего возраста он был еще в очень неплохой форме.

Взбодрившийся таким образом следователь решил прекратить бесплодные размышления и начать действовать.

Он подошел к столу и нажал кнопку электрического звонка. Когда появился дежурный курьер по коридору, велел ему привести в кабинет задержанного Романа Закряжного. Потом заглянул в смежную комнату и пригласил притихших там письмоводителя и кандидата занять свои места в кабинете.

Художник явился в дверях кабинета и быстро устремился к вирховскому столу, на ходу выпаливая вопрос за вопросом:

— Ну что, Карл Иваныч, что? Удалось ли вам найти злодея? Пойман ли святотатец, покусившийся на произведение искусства?

— Сядьте, господин Закряжный, сядьте, — осадил его Вирхов. — И отвечайте лучше на мои вопросы.

Художник, всклокоченный еще более прежнего и, кажется, не спавший ни минуты с того момента, как был арестован, механически опустился на стул и костистое лицо его залил румянец гнева.

— Чем вы занимаетесь?! — взревел он. — Гибнет шедевр русского искусства — лучший портрет императора! — а вы меня здесь держите по каким-то глупым обвинениям!

— Спокойно, господин Закряжный, — Вирхов хлопнул ладонью по столу, — прошу без истерики. Обвинения не глупые, а самые что ни на есть серьезные — убита Аглая Фомина. Причем бараньей костью, которая является вашей собственностью. Или признавайтесь, или начинайте думать. Попытайтесь сообразить, как эта кость могла исчезнуть из вашей мастерской.

— Может быть, я, уходя на службу в храм, забыл запереть дверь? — страдальчески сморщился Закряжный. — Если это так, то любой мог зайти ко мне и взять ее.

— А вы что, всегда забываете запирать двери?

— Иногда забываю, — смущенно признался художник, беспомощно оглянувшись на строчившего протокол допроса письмоводителя. — Но я живу на самой верхотуре, туда никто и не заглядывает…

— Значит, заглядывает.

— А что, если это госпожа Бендерецкая? — побледнел художник.

— А в каких вы с ней отношениях? — спросил Вирхов.

— Э… ну… в общем, хороших, приятельских, — замялся арестованный.

— То есть в интимных, — подвел черту под мычанием портретиста Вирхов.

— Не так чтобы уж совсем интимных, но раз или два пригрел… да она алчная, завистливая, себе на уме… Думала, видно, что сможет меня окрутить да всю мою славу и деньги заграбастать. Но я был начеку… Может, поэтому и решила убить Аглаю, а на меня свалить? Тогда все картины ей достанутся.

Карл Иванович ясно представил себе могучие формы домовладелицы, в ее ручках баранья кость может стать грозным оружием.

— И вы думаете, что госпожа Бендерецкая могла украсть холст, которым вы интересовались в квартире Фоминой?

— Могла! Могла! И очень подозрительно, что именно она обнаружила труп бедняжки Аглаи.

— А зачем Бендерецкой пелена к образу Дмитрия Донского? — спросил холодно Вирхов. — И куда она ее девала?

— Откуда я знаю! — Роман Закряжный вскочил. — Вы меня измучили! Я Аглаю не убивал! И почему я сижу здесь, когда там, в моей мансарде, моим картинам грозит опасность!

— Не волнуйтесь, господин Закряжный, — успокоил его Вирхов, все более укрепляясь в мысли, что холст — выдумка, — ваша квартира заперта, а за домом установлено наблюдение. Я окружил его бдительным надзором.

— Но вы ее не знаете! — не унимался художник. — Эта бесноватая эротоманка способна на все, чтобы мне отомстить.

— Не слишком ли вы переоцениваете свою неотразимость для дамских сердец? — ирония Карла Ивановича призвана была охладить пыл портретиста.

— Нет, не слишком! — с вызовом ответил тот. — Женщины от меня без ума!

— А с покойной Аглаей Фоминой вы тоже состояли в приятельских отношениях?

Закряжный прикрыл глаза и помолчал.

— Аглаша — святая душа, — проникновенно ответил он. — Она мне по хозяйству помогала.

— А подарки вы ей только в благодарность за хозяйственные хлопоты делали?

Художник густо покраснел.

— Как относилась Бендерецкая к вашей «дружбе» с Аглаей?

— Думаю, бешено ревновала.

Возникла пауза. Художник ждал следующего вопроса. Для пущего эффекта Карл Иванович не спешил продолжать.

— А на ваш портрет императора Петра, украшающий выставку на Большой Морской, тоже госпожа Бендерецкая покушалась? — Светлые глаза под белесыми бровями вперились в лицо допрашиваемого.

— Что? — возопил в отчаянии художник. — Что вы сказали?

— Я сказал, что сегодня ночью еще один написанный вами портрет погиб в огне пожара. — Вирхов выговаривал слова размеренно и четко.

— Не может быть! — на глазах художника появились слезы.

— Может! Сгорел. И госпожа Бендерецкая в этот момент грелась на своих пуховиках. А как вы, милостивый государь, объясните мне такую закономерность, — продолжал следователь. — Пожары произошли там, где висят портреты Петра Великого вашей кисти. А вот, например, в Екатерингофском дворце, где есть прижизненные изображения императора, никаких возгораний не наблюдается… Может быть, в ваших работах есть какой-то изъян, вызывающий в неустойчивых душах импульс разрушения?

— Я не понимаю, о чем вы… — Безумный вид художника подтверждал: он не лжет. — Какой я дурак! Боже! Зачем я не застраховал свои работы? Теперь все пропало.

Художник закрыл лицо руками, но через мгновение с новой страстью стал взывать к следователю.

— Карл Иваныч, господин следователь, я начинаю думать, что поджигатель — навязчивый Модест…

— Хватит, господин Закряжный, довольно. — Вирхов встал. — Вы меня уводите от существа дела. О Модесте позже… Вернемся к Аглае Фоминой. Вы говорили, что видели, как она вышивала на каком-то холсте.

— Да, говорил. — Художник сник.

— А почему же тогда никто другой этого холста не видел? Ни госпожа Бендерецкая, ни тетка покойной?

— Не знаю, — безучастно ответил художник.

В этот момент в кабинет следователя заглянул дежурный курьер и громким шепотом поинтересовался, можно ли войти господину Фрейбергу?

Карл Иванович кивнул и пошел к дверям. Лицо его расплылось в широкой улыбке, но двигался он боком — чтобы краем глаза не выпускать из поля зрения поникшего Романа Закряжного.

— Христос Воскресе, любезный Карл Иваныч, — резким, металлическим голосом произнес высокий худощавый шатен, снимая шляпу и лобызая Вирхова.

— Воистину Воскресе, — ответил следователь, заметивший за спиной всегда элегантного короля петербургских сыщиков его ассистента Пиляева. Ассистент любил преображаться. Ныне его голову украшала новая прическа: короткая стрижка сзади, а спереди — прямой пробор с прядями, уложенными на лоб симметричными полукружиями.

Вирхов крякнул, повернулся и вместе с другом уставился на Закряжного.

— Ну что, мин херц, все сражаешься с задержанными? — чуть покровительственно спросил король сыщиков.

— Никак не могу путеводную нить нащупать, — вздохнул Вирхов.

— А нить-то прямо перед тобой, друг мой, — уголки губ Фрейберга тронула улыбка. Он подошел к Закряжному и стал с интересом рассматривать его огромные стоптанные ботинки. — Решил я тебе помочь, мин херц, как только прочитал сегодня в газете, что при проведении дознания в Воспитательном доме обнаружил ты на почве следок человеческой ноги.

— Да, обнаружил, происхождения непонятного. Но верить басням, что оживший арап Петра Великого босиком разгуливает по городу, не хочу.

— И напрасно, друг мой, напрасно, — хмыкнул Фрейберг. — Отправил я своего доктора Ватсона после этого обследовать пространство вокруг дома, где выставка сегодня ночью горела. И как ты думаешь, что он обнаружил?

Побледневший Вирхов повернулся к фрейберговскому помощнику и покосился на карман его пальто. Не заметив никакого движения ткани, Вирхов вздохнул с облегчением — значит, ручной крысы Фунтика, постоянного обитателя этого кармана, нет.

Ассистент вынул из нагрудного кармана сложенный лист бумаги и протянул его Вирхову. Карл Иванович развернул лист и увидел четко прорисованный след босой ноги. Дюймов десять в длину.

— Судя по всему, имеет место поджог одним и тем же злоумышленником, который принципиально ходит босым.

Энергичное чисто выбритое лицо Фрейберга сохраняло предельную серьезность.

— Неужели какой-нибудь нищий бродяга дошел до такой дерзости? — спросил Вирхов, разглядывая рисунок. Он сделал шаг по направлению к встрепенувшемуся Закряжному. Художник поднялся и, быстро скользнув глазами по бумаге, воскликнул:

— Это не моя нога! Это нога Модеста! Я точно помню, у него обувь маленького размера!

— Но не ходит же он босиком в апреле по Петербургу! — осадил его Вирхов. — Нет, невероятно.

— Модест это или не Модест, — прервал их Фрейберг, — но господина Закряжного, если я его имею честь видеть, отпустить придется.

— Как? Почему? — опешил Вирхов.

— Потому что ваши люди, Карл Иваныч, плохо обследовали местность, прилегающую к догму, где живет господин художник. А вот мой доктор Ватсон не поленился пройти по вашим следам. И кое-что интересное обнаружил. Не далее как полчаса назад. С этим и отправились спешно к вам. Покажите, голубчик.

Фрейберговский ассистент достал из кармана еще один лист и протянул его Вирхову.

На листе были очертания босой ноги, а под ними надпись, что обнаружен след на земле за дворовой конюшней, примыкающей боковой стеной к задней части здания, где живет художник.

— Хорошо, что дождя не было, — растерянно произнес Вирхов, — след замечательно сохранился. Получается, злоумышленник-поджигатель имеет отношение и к убийству мещанки Фоминой?

Вирхов наложил второе изображение на первое. Очертания полностью совпали.

— Так я оправдан? — вскричал художник. — Я могу идти? Это не моя нога! Это точно!

— Погодите-погодите, — почесал затылок Вирхов. — Насколько я помню учение профессора Османа, такой тип ноги изобличает в преступнике женщину…

Глава 11

— Меня беспокоит, что сэр Чарльз не пошел вчера на спектакль. — Брунгильда Николаевна Муромцева бережно погладила черно-белые клавиши рояля, на котором она только что закончила непременные утренние музыкальные экзерсисы, и задумчиво посмотрела на сидевших тут же, в гостиной, мать и сестру. — И сегодня по телефону его голос звучал слабо, он собирается оставаться в гостинице весь день. Не заболел ли он и впрямь чем-нибудь серьезным?

— Не попросить ли доктора Коровкина навестить мистера Стрейсноу? — участливо предложила Елизавета Викентьевна.

— Клим Кириллович сегодня весь день занят, — ответила Брунгильда. — К сожалению, его услугами нам воспользоваться не удастся.

— Но что же делать? — нахмурилась Елизавета Викентьевна. — Следовало бы навестить мистера Стрейсноу. Я, правда, чувствую себя еще слишком слабой, чтобы самой выезжать из дому. Но прилично ли молодым девушкам навещать холостых мужчин в гостинице?

— Конечно неприлично, мамочка, — закусила губу Брунгильда, — мы и не сомневаемся. Но надо найти какой-нибудь выход.

— А что, если попросить Ипполита? — спросила Мура. — Он, сестричка, тебе не откажет.

— В самом деле, — оживилась Елизавета Викентьевна, — надо телефонировать Ипполиту и выяснить, располагает ли он временем. Если вы не возражаете, эту миссию я могу взять на себя.

Дочери не возражали, и профессорская жена направилась к телефонному аппарату. Ипполит Сергеевич обрадовался предложению сопроводить Муру и Брунгильду в гостиницу к заболевшему англичанину и, со своей стороны, пригласил их до визита в гостиницу прогуляться в Екатерингофский сад. Прынцаев хотел осмотреть его в светлое время суток на предмет велосипедных тренировок. Парк, конечно, достаточно запущен, но в последние годы Общество трезвости, устраивающее в саду народные гулянья, немало постаралось, чтобы привести его в пристойный вид, и, главное, там сохранилась чудесная кольцевая дорога для экипажей.

Дочери профессора Муромцева с удовольствием приняли это приглашение, и через час, нарядившись в весенние пелеринки и новые шляпки, сидели в коляске. Напротив сияло радужной улыбкой розовощекое лицо велосипедного аса. Молодцеватый извозчик, ухарски заломив свою похожую на лукошко шапку, покрикивал на гнедую лошадку и искусно направлял ее бег по петербургским мостовым.

Коляска въехала в ворота Екатерингофского сада на широкую аллею, вдоль которой стояли высоченные деревья. Поколебавшись, Прынцаев велел ехать прямо, ко дворцу. Остановились около ажурного мостика, перекинутого через канал перед дворцом — двухэтажным деревянным зданием, облицованным дорогой тонкой фанерой.

С максимальной предупредительностью и галантностью Ипполит Прынцаев помог барышням выйти из коляски и велел извозчику ждать. Молодые люди постояли на легком мостике, любуясь тонкими пластинками льдинок в темной воде канала, потом направились ко дворцу, поднялись по чисто вымытым ступеням и вошли в холл — навстречу им поднялся из-за стола седенький старичок в пенсне.

— Чем могу служить, милостивые государи и государыни? — проскрипел он, двигаясь навстречу посетителям.

— Мы бы хотели взглянуть на покои, где хранятся прижизненные вещи Петра Великого, — расцвела в улыбке Мура.

— Должен вас огорчить, барышня, — поклонился хранитель, — но они закрыты на просушку. Могу предложить посмотреть две китайские комнаты, они на втором этаже. Там хранятся все дары, что привез из Пекина императору посол Измайлов.

— Нет, благодарю вас, — смутилась Мура, — меня интересуют портреты Петра Первого, писанные при его жизни.

— Понял, понял, — подхватил старичок, — портреты замечательные, да идти к ним надо через другие комнаты, а потому нельзя. Все заперто на просушку.

— А почему эти комнаты так отсырели? — огорченно спросила Брунгильда. — Разве дворец зимой не отапливается?

— Отапливается, барышня, отапливается, как же без этого, — охотно продолжил старичок. Видно, посетители не баловали его своим присутствием, и он был рад услужить молодым людям. — Дело не в сырости. Дворец-то деревянный, отопление печное, не дай Бог, пожар. Вспыхнет, как спичка… А то и поджечь могут из озорства или по злому умыслу. Но у нас нашелся благодетель, предложил за свои собственные денежки спасти нас от этой напасти. И денег дал, и людей нанял…

— И как же он спасет дворец от пожара?

Прынцаев перестал крутить головой и уставился на высокую печь, выложенную голландскими, белыми с голубым, изразцами.

— С помощью нового заграничного средства. Им можно пропитать все деревянные предметы: и пол, и стены, и потолок, и мебель, просушить хорошенько — и все. Никакой огонь не страшен, — горделиво приосанился хранитель. — Полы-то и стены уже намазали, теперь сохнет. И ходить туда нельзя. На человеческий организм средство действует неизвестным образом.

— А как же с картинами? — спросила Мура. — Их тоже надо покрывать этим средством?

— Можно покрыть холст с обратной стороны, — объяснил хранитель, — придут мастера, снимут картины и сделают их неопалимыми. С картой труднее.

— С какой картой? — Глаза Муры загорелись.

— О, барышня! — воскликнул восхищенно хранитель. — Это настоящее чудо — карта Российской империи! Она занимает полстены. Говорят, великий император возле нее экзаменовал по географии своих генералов…

— И ее нельзя увидеть? — Искреннее огорчение синеглазой барышни заставило дрогнуть сердце служителя.

— Разве что с порога, через щелочку в двери… Согласны? — после минутного колебания предложил он.

— Конечно! — с радостью выдохнула Мура и двинулась за старичком к широким деревянным дверям, покрытым белой и золотой красками.

Хранитель достал из кармана сюртука ключ, вставил его в замок и приоткрыл дверь.

Мура с порога заглянула внутрь просторной комнаты, освещенной яркими лучами весеннего солнца, льющимися сквозь высокие окна с металлическими переплетами, в которые были вставлены квадратики толстого голубоватого стекла.

В узком дверном проеме Мура увидела серую стену, на которой выделялись красной линией какие-то странные очертания. Она напрягла зрение и углядела две огромные буквы — сверху и снизу — «S» и «N», юг и север.

— А вы обратили внимание, как необычно расположены концы света? Они поменялись местами — север внизу, а юг наверху, — пояснил хранитель.

Мура с удивлением разглядывала диковинную карту, постепенно узнавая темно-синие извивы Волги, Днепра, Оби, Енисея, Амура.

— Есть и другие несуразности, — улыбнулся хранитель темноволосой барышне, которая уже отошла от двери для того, чтобы дать взглянуть на карту своим терпеливо дожидавшимся спутникам. — Например, возле Амура обозначено место, куда дошел Александр Македонский. И есть надпись, что там он закопал пищаль и отлил колокол.

— Но как же это могло быть? — поразилась Мура. — На Бестужевских курсах нам этого не говорили. Неужели просвещенный Петр Великий думал, что Александр Македонский жил в эпоху огнестрельного оружия? Ведь пищали появились в Европе и в России только в пятнадцатом веке!

— А вы приходите сюда потом, когда просохнут полы и стены, — предложил старичок, — рассмотрите карту поближе и прочтете надпись собственными глазами. Некоторые историки утверждают, что к изготовлению карты приложила руку жена Петра Алексеевича Евдокия Лопухина. И, видимо, она была несильна в науках.

— Но как же Петр мог учить по ней географии своих генералов? Он-то был силен в науке о морях и земле? — спросила Брунгильда. — Всю Европу объездил в юные годы.

— Я не ученый, не историк, — смутился старичок, — я только хранитель. Что знаю, то вам и сообщаю.

— Мы очень вам признательны, — поспешила успокоить его Мура. — Непременно приедем еще раз. Спасибо вам.

Молодые люди отправились к выходу, где их поджидала коляска. С удовольствием опустились они на мягкие, обитые синим сукном сиденья, и коляска направилась по широкой аллее и свернула на дорогу, идущую по периметру обширного парка. Местами на пожухлой прошлогодней траве, на гравийной дорожке еще сохранились жесткие островки потемневшего снега и истонченного льда, из-под которых бежали веселые струйки воды. Около образовавшихся лужиц суетились воробьи и синицы, с явным одобрением поворачивая круглые головки к солнечным лучам. Сквозь обнаженные ветви деревьев виднелись остовы старинных садовых строений, предназначенных на снос. Лишь дважды мелькнули вдали фигурки молодых мещанок с детьми.

Мура не переставала думать о странной карте, Брунгильда втайне мечтала поскорее выбраться из парка и отправиться к заболевшему мистеру Стрейсноу, а Ипполит Прынцаев с удовольствием потирал руки.

— Годится, вполне годится, — говорил он девушкам, которые отвечали ему вежливыми безучастными улыбками.

Он попросил кучера остановиться, энергично спрыгнул на землю и, пригнувшись, старательно ощупал плотную гравийную дорожку. Затем дважды подпрыгнул.

— Здесь вполне можно тренироваться, — радостно сообщил он, заняв свое место в коляске. — Ну-ка, дружок, — крикнул он извозчику, — езжай-ка дальше, проверим всю трассу.

Коляска медленно покатила в дальнюю часть сада, где шатрами раскинулись кустарники ивы и сирени, покрытые зеленовато-желтым пушком проклевывающихся почек. В кустах промелькнула фигура согбенного человека, а после очередного поворота взорам пассажиров открылась покосившаяся деревянная скамейка, на которой сидел какой-то оборванец, а рядом с ним — Дмитрий Андреевич Формозов!

По просьбе Брунгильды коляска остановилась. Девушки с растерянными улыбками взирали на смущенного чиновника Ведомства Императрицы Марии. Господин Формозов встал и подошел к коляске.

— Добрый день, Брунгильда Николаевна, — его улыбка выглядела неискренней, — добрый день, Мария Николаевна.

— Довольно неожиданная встреча, — мелодичным голосом произнесла Брунгильда. — Прошу знакомиться, Ипполит Сергеевич Прынцаев, ассистент отца. А это Дмитрий Андреевич Формозов, трудится на ниве благотворительности.

Мужчины поклонились друг другу.

— Что вы здесь делаете, господа? — Формозов в растерянности оглянулся на сидящего бродягу, который теребил лежавший у него на коленях сверток.

— Хотели осмотреть дворец, — заспешила Мура, — но неудачно. Он закрыт на просушку. А вы, Дмитрий Андреевич, какими судьбами здесь оказались?

— Намеревался в уединении прогуляться. — Мягкий баритон Формозова звучал неуверенно. Преодолев замешательство, он добавил: — Если вы располагаете временем, то буду рад видеть вас сегодня в Аничковом дворце, предстоит освящение портрета, писанного господином Закряжным. Приглашен протодьякон Малинин.

— Мы подумаем, — улыбнулась Мура и лукаво взглянула на сестру.

Брунгильда еще третьего дня уверяла, что именно буйволиный рык протодьякона Малинина притягивает паству в Исаакиевский собор и что у обладателя могучего баса не меньше поклонниц, чем у «душки» Собинова.

— Я-то, к сожалению, воспользоваться вашим приглашением не могу, — сердито фыркнул Прынцаев, — у меня тренировка в гимнастическом зале.

Дмитрий Формозов еще раз поклонился, давая понять барышням, что более не смеет их задерживать.

Коляска тронулась, Мура обернулась и увидела между кустами темную фигурку, двигавшуюся к скамейке, на которой сидели оборванец и Формозов.

Более об этой встрече они не вспоминали. Настроение Прынцаева было испорчено: он хмурился и смешно надувал губы. Тем не менее кликнул извозчику, что надо ехать к гостинице Лихачева.

После одуряющей влажной свежести сада, особенно нестерпимыми показались дым и смрад на прилегающих к нему улицах. Увы, зеленый островок все больше теснили подступающие к нему фабрики и заводы. С Бумажного канала тянуло совсем уж мерзкими запахами сточных вод. Это только в центре столица преображалась, хорошела, принаряжалась к юбилею: красили фасады зданий, убирали улицы, мостили дороги, разбивали новые скверы и расчищали старые… А здесь, в окраинной части города, мелькали низенькие каменные строения складов и мастерских, перемежаемые грязными кособокими заборами, за которыми стояли разномастные деревянные домишки, иной раз весьма убогие. Из ворот под ноги лошади бросались куры и собаки. Какое счастье, думала Мура, что они с Брунгильдой редко здесь бывают!..