Что-то тычется мне в губы. Синьора Мальдини подносит стакан. Вливает в меня коньяк. По капельке. Она бормочет что-то, но, силясь понять ее, я забываю, что же со мной произошло. Помню Саварезе. Помню, как меня ударили. Но меня интересует: что дальше-то? Что все это означает?

— Да, я здесь, — сказал я, удивленный, что он меня ищет. Вдвое больше меня удивили его дурные манеры: он прервал мою задушевную беседу с девушкой.

С помощью синьоры Мальдини подползаю к краю кровати. Боль чудовищная, но в голове проясняется. Ясно, что мне нужно делать. Смываться. Уезжать сейчас же. Не уеду — убьют. Мне дан шанс, и я должен им воспользоваться. Саварезе дает мне шанс. Я собирался помочь его сестре, и он предоставляет мне последнюю возможность спастись. Такова сделка. Снисходительность за доброту: благородство моих побуждений ставится на кон против его инстинкта убивать.

— Да мы все здесь. — Совой улыбнулся мне и, пройдя мимо, непринужденно обнял Денну за талию, притворно нахмурившись. — Я прочесал все нижние этажи, стараясь найти твоего певца, а вы оба, оказывается, здесь наверху, довольные, как слоны.

Меня тошнит. Что-то жидкое рвется из желудка. Голова свешивается с кровати, и все течет изо рта на пол. Синьора Мальдини отскакивает. Я не двигаюсь, ничего не замечаю, не приношу извинений. Просто даю желудку сжаться и освободиться от содержимого. Затем сажусь.

— Мы наткнулись друг на друга, — сказала Денна, кладя ладонь поверх его руки на ее бедре. — Я знала, что ты вернешься за выпивкой, если ничто другое… — Она кивнула на ближайший столик с двумя винными бокалами.

Синьора Мальдини уходит и возвращается с газетами. Расстилает их на полу у меня между ног. На одной странице — снимки обвиняемых. Саварезе, как всегда, слева вверху — вожак. Отрываю ногу от пола и ставлю пятку в эти изображения и в свою блевотину. Теплая жижа просачивается сквозь бумагу. Когда я убираю ногу, лица становятся одной неразличимой серой массой.

Они вместе повернулись и пошли, рука об руку, к столику. Денна оглянулась на меня через плечо и легонько сдвинула брови. Я не имел ни малейшего представления, что бы это значило.

Поднимаю взгляд на синьору Мальдини.

Совой сделал мне знак присоединяться и подтащил свободный стул.

— Спасибо. — Пытаюсь встать, она подает руку для опоры. Я голый, но мне плевать. Говорю: — Ванная.

— Я не мог поверить, что на сцене был ты, — сказал он. — Мне показалось, я узнал твой голос, но… — Он сделал жест, изображающий верхний этаж «Эолиана». — Хотя третий круг обеспечивает приятное уединение для влюбленных, но вид отсюда оставляет желать лучшего. Я и не знал, что ты играешь.

Он обвил рукой плечи Денны и улыбнулся своей очаровательной невинной улыбкой.

Старушка по-прежнему держит меня за руку, едва ощутимо сжимает ее, пока я медленно выбираюсь из комнаты. Только в дверях понимаю, что один глаз у меня не видит, и едва не падаю вперед. Спасибо, синьора Мальдини вцепляется в меня сзади. Я выпрямляюсь, опираюсь о дверной косяк.

— Да бывает иногда, — небрежно сказал я, садясь рядом.

Оказавшись в ванной, хватаюсь за раковину и разглядываю себя в зеркале. Лицо смахивает на картину Пикассо. Человеческие черты проглядывают, но место, куда меня ударили, стало плоскостью, под углом отходящей ото лба: кубистское дополнение к обыкновенному во всех иных отношениях лицу. Как будто у меня срезали часть лба и приклеили на голове чуть повыше. И все это жутко пламенеет.

— Повезло тебе, что сегодня вечером я выбрал для нас с Денной «Эолиан», — сказал Совой. — Иначе к тебе не присоединился бы никто, кроме эха и сверчков.

Левая глазница черная, вся заплыла и залита кровью. Одна сторона лица покрыта потеками запекшейся розоватой крови. Хочется заплакать, но боль и вызванный ею всплеск адреналина останавливают меня. Плакать хочется, потому что я едва узнаю себя. Плакать хочется, потому что я оказался бессилен противостоять решению Саварезе хорошенько мне врезать. Плакать хочется, потому что от брови до волос пролегла страшная рана. Плакать хочется, потому что я не в силах защитить себя, когда пистолетная рукоятка способна запросто раскроить мне череп.

— О, тогда я у тебя в долгу, — сказал я ему с почтительным поклоном.

Бережно подношу руку к голове, но зеркальное отражение и заплывший глаз не позволяют правильно рассчитать движения. От напряжения голова идет кругом. Часто и неглубоко дыша, ощупываю рану. Боль нестерпимая, и я падаю в обморок. Придя в себя, переворачиваюсь и уповаю, что через некоторое время в руках у меня достанет силы, чтобы снова встать на ноги. Едва не теряю сознание. С меня хватит. Пускаю холодную воду и осторожно обмываю лицо, не трогая его левой верхней части. Потом наполняю раковину тепловатой водой. Надо очистить рану и обеззаразить ее. Зову синьору Мальдини, прошу дать мне коньяку. Она приносит целую бутылку.

— Отдашь в следующий раз, — отмахнулся он. — Возьмешь Симмона в партнеры, когда будем играть в уголки. Тогда именно тебе придется лопать проигрыш, когда этот безголовый молокосос будет заявлять длинную карту с одной парой на руках.

— Заметано, — сказал я. — Хоть это и причиняет мне жестокую боль. — Я повернулся к Денне. — Я обязан тебе за эту огромную услугу — как я могу отплатить? Проси всего, чего хочешь, и оно твое, если в моих силах.

Окунаю голову в воду. Даже не знаю, как я выдержал: боль адская. Вода мутнеет от крови. Я весь подбираюсь, прижимаюсь животом к раковине, рукой вцепляюсь в ее край. Теперь коньяк. Дотягиваюсь до бутылки. Прикидываю, где начало раны на голове, и лью. Секунду не чувствую ничего, а потом валюсь с ног. Такое впечатление, что тело пополам разрубили топором, вошедшим в мою рану, как в простую отметину, сделанную для нанесения основного удара. Ору. Синьора Мальдини рядом со мной стоит на коленях. Опираюсь на ее руку. Постепенно жгучая боль стихает, и мне удается сесть на унитаз. Темные капли коньяка стекают на грудь, на ноги. Заплывший глаз дергается и сжимается глубоко в глазнице. Синьора Мальдини направляется обратно к двери. Интересно, как она объясняет то, что произошло? Старушка не видела, как я вернулся ночью, так что, вероятно, думает, что это случилось вчера. Может, я напился и упал? Или меня ограбили? Не вижу смысла пускаться в объяснения. Что бы она подумала, если бы знала? Лоренцо Саварезе у нее в квартире. В данный момент мне нужны поддержка и сочувствие, а не страх и порицание. Я слабо улыбаюсь. Старушка закрывает дверь, а я начинаю плакать. Сижу, выпрямив спину, на унитазе, упершись руками в стены, чтобы не упасть. Я не знаю, что делать. Я перепуган и хочу, чтобы все кончилось. Просто хочу, чтобы все кончилось.

— Все, что хочу, но в твоих силах… — игриво повторила она. — А что ты еще можешь, кроме как заставлять рыдать Тейлу и всех его ангелов своей игрой?

4

— Думаю, я могу все, — легко сказал я. — Если только ты меня попросишь.

Медленно одеваюсь, двигаясь с осторожностью, потому что стоит только дернуться, как начинает кружиться голова. Так и кажется, будто у меня в мозгах полно крови и стоит мне шевельнуться, как она заполнит весь череп. Кровь стоит даже в глотке. Глотать трудно. Не знаю почему. Даже когда удается, тут же нападает приступ кашля, который приносит мерзкий привкус тошноты. Это еще хуже крови.

Она рассмеялась.

Когда я покидаю свою комнату, синьора Мальдини сидит за круглым столом и курит. Волосы у нее сбиты набекрень, но я вижу, что она встревожена. Синьора поднимает на меня глаза, рассматривает рану, которая уже промыта, очищена от спутанных волос и засохшей крови. Похоже на ожог: бело-розовая плоть сходит на нет вокруг неровного рубца, где кожа еще не срослась. На рубце образуется тонкая пленка коросты. Похоже на результат сильного столкновения на дороге, как если бы я со всей силы треснулся головой о руль машины.

— Опасно говорить такое женщинам, — заметил Совой. — Особенно этой. Она пошлет тебя на другую сторону мира за листком с поющего дерева.

Знаю, что нужно как-то объяснить все синьоре Мальдини. Однако единственное, что она сможет понять с моих слов, — это перечень имен: судья, его жена, убийцы, родственники убийц — в сопровождении языка жестов с идиотским описанием нападения. Я знаю, что я хочу сказать: если я не уйду, меня убьют.

Денна откинулась на стуле и посмотрела на меня, опасно прищурившись.

Сажусь напротив старушки, беру сигарету. Первую за последние десять лет. Закуриваю, делаю затяжку. Меня тошнит, голова идет кругом, однако в то же время мне становится легче, боль притупляется.

— Листок с поющего дерева, — протянула она. — Должно быть, прелестная безделушка. Ты бы принес мне такой?

Докуриваю сигарету и решаю позвонить Луизе. Алессандро, полагаю я, на работе. Никто не отвечает. Снова сажусь. Нервно барабаню зажигалкой синьоры Мальдини по столу. Мне нужно выйти на улицу. Нет сил сидеть здесь и ждать неизвестно чего. Предупреждение мне было дано. Никто и не подумает повторить его ради забавы. В данный момент я в безопасности, как никогда. Смотрю, есть ли у меня монетки, чтобы позвонить Луизе из телефона-автомата.

— Принес бы, — сказал я и с удивлением обнаружил, что это правда.

Оказавшись на залитой солнцем улице Санта-Мария-ла-Нуова, я вдруг понимаю, что у меня нет ни плана, ни цели: знаю только то, что сегодня отбываю восвояси. Быстро поднимаюсь по улице Санта-Чьяра до площади Беллини. Официанты и официантки выносят столики и стулья, сооружают плотные тенты. Хочется остановиться, съесть что-нибудь, но я продолжаю шагать. Направляюсь на Санта-Мария-ди-Константинополи. Надеюсь, что вот-вот объявится Джованна и убедится, что я не в состоянии ей помочь, однако я почти уверен, что она сама получила такое же предупреждение и, следовательно, понимает, что мы разбиты в пух и прах. Я должен уехать, она должна остаться.

Она, немного подумав, кокетливо потрясла головой.

— Я не могу послать тебя в такой далекий путь. Лучше уж стребую твой долг когда-нибудь потом.

Останавливаюсь у телефона, звоню Луизе. По-прежнему никто не отвечает. Начинаю беспокоиться. Где она может быть? Не случилось ли с ней чего? Может, достает обещанные деньги? Теперь это — бессмысленный риск. На билет домой у меня вполне хватит, лишних мне не нужно. С другой стороны, если она достанет денег, то, быть может, сумеет передать их Джованне. Быть может, хватит и на то, чтобы начать новую жизнь. Луиза может даже дать Джованне мой адрес, отправить ее ко мне. Оказывается, меня сильно занимает и тревожит судьба Джованны. Я оставляю ее одну, хотя и обещал помочь. От этой мысли появляется новый приступ тошноты. Пришлось встать и опереться о стену. Оставлять Джованну одну мне не хочется, но меня убьют, если я стану помогать ей. Жить она будет. Есть способы получше, при которых мы оба остаемся в живых. От этого мне становится легче: логика неопровержимая. Снова ищу телефон и звоню Луизе.

Я вздохнул:

Трубку берет Алессандро:

— Значит, я остаюсь у тебя в долгу.

— Pronto.

— О нет! — воскликнула она. — Еще одна ноша на сердце моего Савиена…

Я молчу.

Алессандро повторяет:

— Причина, по которой на сердце у меня так тяжело, — то, что я могу никогда не узнать твоего имени, — сказал я. — Конечно, я буду продолжать называть тебя Фелуриан, но это может привести к печальной путанице.

— Pronto.

В голове у меня стучит.

Она бросила на меня оценивающий взгляд.

— Это Джим. Хочу попрощаться с Луизой. — Очень стараюсь говорить уверенно, четко, но дрожь в моем голосе красноречивее произносимых слов.

— Фелуриан? Мне бы понравилось, только я думаю, что ты лжешь.

— Вы сегодня уезжаете? — холодно спрашивает Алессандро.

— Лгу? — негодующе вопросил я. — Моя первая мысль, когда я увидел тебя, была: «Фелуриан. О, чем я заслужил? Все славословия товарищей моих пустой потерей времени явились. Когда бы все мгновенья вспомнил я, которые беспечно так потратил, я лишь надеяться бы мог тогда мудрей их провести, согревшись светом, который с ясным солнцем наравне».

По-моему, я допустил ошибку. Алессандро не может отказать мне, зато теперь ему известно, что я уезжаю. Чем меньше ему известно, тем лучше. Волнение мое сразу улеглось, когда я услышал, как трубку на том конце провода положили на что-то твердое. А затем я услышал бесцветный голос Луизы:

Денна улыбнулась:

— Прощай, Джим. Приятно было повидаться. Возвращайся домой целым и невредимым. Не забудь бросить прощальный взгляд на Караваджо, я знаю, как сильно ты его любишь.

— Лжец и вор. Ты украл это из третьего акта «Даэоники».

Телефон умолк. Мозг мой лихорадочно расшифровывает ее послание. В Неаполе всего два Караваджо: один в Каподимонте, другой в ее личной часовне. «Жди меня там», — говорит Луиза. Она все еще считает, что должна передать мне деньги.

Она знает и «Даэонику»?

— Виноват, — непринужденно признался я. — Но это не делает цитату неправдой.

Наверное, я должен перезвонить и сказать ей, что в этом нет нужды? Но это будет означать, что больше мы не увидимся. Прикидываю, чем я рискую. Где был Алессандро, пока мы разговаривали? Ясно, он не собирался позволять нам прощаться наедине, в интимной обстановке. Стоял, должно быть, рядом с женой. Что, по его мнению, мы говорили друг другу? Алессандро слишком сообразителен, чтобы принять за чистую монету слова Луизы о моей любви к Караваджо. Не помню, известно ли ему о часовне. Может ли он выследить нас? Это ничто в сравнении с тем, как лупит пистолетом по башке Лоренцо Саварезе.

Решаю вернуться на квартиру, собрать вещи и дожидаться Луизу у часовни. Не хочу, чтобы она пришла и не застала меня.

Она улыбнулась Совою и снова повернулась ко мне.

— Лесть бывает и хороша, и мила, но она не принесет тебе моего имени. Совой упомянул, что ты учишься с ним в Университете. Значит, ты водишься с темными силами, которых лучше не трогать. Если я скажу тебе мое имя, ты обретешь ужасную власть надо мной. — Ее уста хранили серьезность, но улыбка проглядывала в уголках глаз и наклоне головы.

А вдруг Луиза наконец решилась уйти от Апессандро и намерена вернуться в Лондон вместе со мной? Я понимаю, что она всего лишь собирается передать мне деньги, но… Чего на свете не бывает? Со вчерашнего дня многое переменилось, а накануне Луиза еще не была вполне уверена в том, чего хочет. Мысли эти придают сил. Сердце бешено бьется. Вернуться мы сможем тем же способом, какой я приберег для Джованны: поездом в Рим, ночным — в Париж, потом в Лондон. Своего рода медовый месяц. Нелепые фантазии! Я громко хохочу, и прохожие недоуменно пялятся на меня, но отворачиваются, едва рассмотрев мое лицо. Я для них человек с раскроенной головой, который заливается безумным смехом. Я сумасшедший.

— Чистая правда, — сказал я с такой же серьезностью. — Но я предлагаю сделку: взамен я дам тебе мое имя. Тогда я тоже буду в твоей власти.

— Да ты продаешь мне мою же рубашку, — возмутилась она. — Совой знает твое имя. Хотя он мне его еще не сказал, я могу получить твое имя так же легко, как вдохнуть.

А я и есть сумасшедший. Луиза ни за что не уйдет от Алессандро. И уж точно не ради меня. Постоянно забываю, что я тут — незваный гость. На протяжении четырех недель их союз казался мне странным: разница в возрасте, в культуре, выражении чувств, в языке — все это порождало ощущение несовместимости между Алессандро и нами. Но вышло так, что я стал для Луизы мимолетным увлечением. Трехнедельная интрижка, лишенная риска ввиду своей обреченности. Луиза не собиралась на некоторое время отрешиться от повседневности: ей нужен был балласт в противовес власти Алессандро, подчинявшему ее своей власти. Мотивы не слишком отличаются от побуждений Джованны — с той лишь разницей, что у Луизы есть возможность самоутвердиться как личности при помощи романа на стороне и ей нет необходимости навсегда убегать из семьи.

— И то правда, — сказал Совой с видимым облегчением, что мы вспомнили о нем. Он взял ладонь Денны и поцеловал.

Я приближаюсь к началу переулка, и пояапяется Джованна. На этот раз без мотороллера. Девушка в линялой одежде. Не сбавляя шаг, сворачиваю в переулок и ныряю в дверь. Она — следом.

— Он может сказать тебе мое имя, — презрительно отмахнулся я. — Но не может дать его тебе — только я сам могу это сделать. — Я положил руку на стол. — Мое предложение остается в силе: мое имя за твое. Примешь его? Или мне придется всегда думать о тебе как об Алойне и никогда как о тебе самой?

В ее глазах заплясали искорки.

Мы в зеленовато-лимонном дворике. Джованна смотрит на мою рану. Чувств своих никак не выдает. Ее синяки почти исчезли, ссадины на лице зажили. Но и того, что еще остается, вполне хватает, чтобы убедиться: ей досталось больше, чем мне. Множество ударов. Разбитые скулы, брови, губы.

— Ну ладно, — сказала она. — Твое первое.

Я наклонился, предлагая ей сделать то же самое. Денна высвободилась из объятий Совоя и подставила мне ухо. С должной торжественностью я прошептал в него:

— Кто? — произносит Джованна.

— Квоут. — Она едва уловимо пахла цветами — я подумал, что это духи, но под ними таился ее собственный запах: как зеленая трава, как дорога после легкого весеннего дождя.

Раздумываю, стоит ли говорить ей правду, но не вижу причин скрывать.

Потом Денна откинулась обратно и как будто задумалась.

— Твой брат. Лоренцо.

— Квоут, — наконец сказала она. — Оно тебе подходит. Квоут. — Ее глаза искрились, словно она прятала какой-то секрет. Она произнесла мое имя медленно, словно пробуя на вкус, и одобрительно кивнула. — А что оно значит?

В ужасе она прикрывает рот ладошкой.

— Много всякого, — сказал я своим лучшим голосом Таборлина Великого. — Но ты не отвлечешь меня так просто. Я заплатил, и теперь я в твоей власти. Дашь ли ты мне свое имя, чтобы я мог тебя им называть?

— Со мной все в порядке, — говорю я, — не волнуйся, на вид все хуже, чем на самом деле. — Уверен, что ей нужна поддержка. Я читаю на ее лице смущение, жалость и страх — оттого, что я теперь, возможно, откажусь от своих обещаний.

Денна улыбнулась и снова наклонилась, а я склонился к ней. Подставив ухо, я почувствовал, как меня коснулась прядь ее волос.

Джованна спрашивает:

— Дианне. — Ее теплое дыхание у моего уха было как перышко. — Дианне.

— Теперь ты не будешь мне помогать?

Мы оба вернулись на свои места. Хотя я не сказал ничего, она спросила:

Объяснить ей, почему это невозможно, повторить прежние доводы в пользу того, чтобы уехать одному, и вместе с тем попытаться подбодрить ее заверением, что вскорости она получит помощь от Луизы… Стоим друг против друга, и я думаю о другом: с деньгами Луизы мы оба могли бы удрать прямо сегодня.

— Ну что?

— Я держу его, — заверил я ее. — Так же, как свое собственное.

— Джованна, ты понимаешь, чем я рискую? Твой брат убьет меня.

— Тогда скажи.

Кивает: понимаю, мол.

— Я буду его хранить, — улыбаясь, заверил я ее. — Такие подарки не растрачивают.

Она посмотрела мне в глаза.

— Они меня убьют. — «Мы с тобой в одинаковом положении» — вот что она хочет сказать.

— Дианне, — сдался я. — Дианне. Тебе тоже подходит.

Мы смотрели друг на друга долго-долго, пока я не заметил, что Совой не слишком довольно косится на меня.

Но это не так. Мне скрыться гораздо проще.

— Мне пора идти вниз, — сказал я, вскакивая со стула. — Мне нужно встретиться с важными людьми.

Внутренне я весь съежился от корявости собственных слов, едва их выговорил, но не смог придумать удобный способ взять их обратно.

Один боевой шрам останется, только и всего.

Совой встал и пожал мне руку, явно радуясь, что избавится от меня.

Бросаю взгляд на Джованну. Красивая девушка боевые шрамы тоже заработала. И готова рискнуть большим, только бы избавиться от этого кошмара.

— Хорошо выступил сегодня, Квоут. Увидимся.

Я должен ответить всего на один вопрос: смогу ли я дальше жить со спокойной совестью, если сейчас оставлю ее одну? А ответ таков: да, наверное. Я нынче толстокожий. У меня с сотнями пациентов складывались более длительные, более проникновенные отношения, и многих из них я потерял: самоубийства, передозировки, даже убийство. Понимаю, что всех мне не спасти. Доля успешных исходов у меня была выше, чем у большинства коллег, однако чаще происходили неудачи. С другой стороны, то, что от меня требуется сейчас, с моей работой никак не связано. Нет у меня никаких обязанностей, которые следует исполнить. Нет никакого врачебного обязательства. Все гораздо сложнее: судьба избрала меня, чтобы помочь тем, кто сам себе помочь не в силах, и это сопряжено с риском для моей жизни. Что я делаю? Это не экзамен, не проверка знаний, опыта, верности профессии. Это не похоже на испытание моего благородства и милосердия. Это простой вопрос: что, по-моему, является правильным поступком? Для меня. Сейчас.

Я повернулся к Денне, которая тоже встала. Она встретила мой взгляд и улыбнулась:

— Тоже надеюсь увидеться. — Она протянула руку.

— Жди меня сегодня днем на вокзале. — Произношу быстро, чтобы отрезать путь к отступлению.

Я выдал ей свою самую ослепительную улыбку:

— Время? — спрашивает Джованна. Стоило мне набраться решимости, как она перешла на деловой тон.

— Надежда есть всегда.

— Не знаю… Нужно еще… — Я обескуражен. Мне следовало бы отчеканить: вокзал, шестнадцать ноль-ноль, под часами и т. п. Увы, мне уже хочется оставить возможность пойти на попятный.

Я пытался, чтобы слова прозвучали остроумно, но получилось грубо и резко. Мне пришлось уйти, дабы не выставить себя еще большим ослом. Я быстро пожал руку Денны; на ощупь она оказалась слегка прохладной, мягкой и изящной, но сильной. Я не поцеловал ее, поскольку Совой был моим другом, а с друзьями так поступать не стоит.

— Джованна, — говорю я, — послушай. Так не годится. За тобой будет слежка.

Джованна обводит долгим взглядом лестничные площадки и балконы: никто за нами не следит.

ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ ДЕВЯТАЯ

— С этим о\'кей. Они не подозревают. Я promesso. Promesso.[72] Остаться. Когда я тебя встретить, я не… — она показывает знаками, будто держит в руках по чемодану, — багаж…

ВСЕ ЭТИ ЗНАНИЯ

Через некоторое время я — с немалой помощью Деоча и Вилема — напился.

При таких обстоятельствах слово «багаж» звучит уморительно. Она надеется на успех предприятия на том основании, что пообещала родным забыть о побеге и не привлечет к себе внимание тем, что станет собираться в дорогу.

— Где же мы встретимся?

Итак, три студента держат свой не слишком прямой путь обратно в Университет. Посмотрите, как они идут, только слегка пошатываясь и заплетаясь в ногах. Стоит тишина, и, когда колокол на башне бьет поздний час, звук не рушит, а подчеркивает тишину. Тишину, которую уважают даже кузнечики: их голоса как осторожные стежки на ее ткани — крошечные, почти невидимые.

— На вокзале… — неуверенно выговаривает Джованна, тревожась, не перепутала ли чего.

Ночь вокруг этих троих подобна теплому бархату. Звезды — алмазы в безоблачном небе — превращают дорогу под ногами в пыльное серебро. Университет и Имре — средоточия знаний и искусства, сильнейшие из четырех сторон цивилизации. Здесь, на дороге между ними двумя, нет ничего, кроме старых деревьев и высокой травы, клонящейся под ветром. Ночь совершенна в своей дикости и пугающе прекрасна.

— Где на вокзале-то? Не хочется шататься там у всех на виду.

— «Макдоналдс». Моя famiglia… моя famiglia… — Джованна чиркает пальцем по горлу.

Трое юношей: один темный, один светлый и один — за неимением лучшего слова — пламенный — не замечают ночи. Возможно, какая-то частичка их и видит ее, но они молоды и пьяны и глубоко в сердцах своих лелеют надежду, что никогда не постареют и не умрут. Они также знают, что любовь и дружба никогда их не покинут. Юноши владеют многими знаниями, но ни одно из них не кажется таким важным, как это.

Так! Она предлагает встретиться в «Макдоналдсе». Похоже, у ее семейства какие-то разборки с этим американским рестораном быстрого питания.

Возможно, они правы.

— Значит, «Макдоналдс».

— У тебя есть билеты?

Пожалуй, не стоит говорить, что я собираюсь получить деньги от Луизы, так как Джованна ей, очевидно, не доверяет.

— Пока нет. Но я куплю обязательно.

— Когда?

— Не знаю. Куплю билеты, и мы встретимся.

ГЛАВА ШЕСТИДЕСЯТАЯ

Джованна смотрит на меня подозрительно, большие глаза ее прищурены. Ей не терпится ускорить ход событий, но и не хочется рисковать из опасения, что я пойду на попятный. В конце концов она, волнуясь, произносит:

УДАЧА

— Я быть там в два и ждать.

На следующий день я пошел на экзаменационную лотерею, испытывая первое в своей жизни похмелье. Томимый легкой тошнотой, я встал в самую короткую очередь и попытался отвлечься от галдежа сотен студентов, толпящихся вокруг, покупающих, продающих, торгующихся и громко жалующихся на выпавшие им жребии.

— А если придется ждать несколько часов?

— Квоут, сын Арлидена, — сказал я, когда наконец подошла моя очередь.

Джованна кивает:

Унылая женщина отметила мое имя, и я вытащил квадратик из черного бархатного мешочка. На нем было написано: «Хаэтен: полдень». Еще пять дней, куча времени на подготовку.

— Мне «Макдоналдс» нравится.

Но когда я повернул обратно к гнездам, меня осенила мысль. Сколько времени на подготовку мне на самом деле нужно? И что важнее, сколько я смогу на самом деле выучить, не имея доступа к архивам?

Ей, значит, «Макдоналдс» нравится. Мы составили план, который включает в себя свидание в «Макдоналдсе», потому что ей он нравится, а ее семейству — нет. Хочется рассмеяться. Но Джованна плачет. Все ее тело сотрясается от рыданий. Абсурд, детский сад какой-то. Но при этом, кажется, Джованна действительно начинает верить, что может стать свободной. Я заключаю ее в объятия и крепко прижимаю к себе. Только сейчас я понимаю, как она напугана. Джованна повисает у меня на руках. Силы покинули ее. Она больше не Джованна Саварезе: она тряпичная кукла, готовая преобразиться в какой-то другой, новой жизни. И именно в этот момент меня осенило: я — это все, что у нее осталось. Больше ничего.

Обдумав это, я поднял над головой руку с отогнутыми средним и большим пальцем, подавая сигнал, что у меня жребий на пятый день от сего дня и я хочу его продать.

Вскоре ко мне подошла незнакомая студентка.

5

— Четвертый день, — сказала она, показывая свой жребий. — Я дам тебе йоту взамен.

Время обладает формой. Я ясно представляю его себе в виде клина, уходящего под уклон вдаль, постепенно сужаясь. Основание его огромно, и оказаться вне его невозможно. Этот клин рассчитан на то, чтобы определять форму времени с текущего момента до того, когда мы с Джованной покинем Неаполь.

Я покачал головой. Она пожала плечами и побрела прочь.

Полдень. Солнце стоит прямо над зеленовато-лимонным двориком. Плитки, кажется, плавятся, стекаясь воедино, как будто сделаны из лимонного мороженого.

Следующим был Галвен, ре\'лар из медики. Он поднял указательный палец, показывающий, что у него жребий на сегодняшний день. По его тревожному лицу и кругам под глазами я догадался, что он не горит желанием оказаться на экзамене так скоро.

— Пять йот возьмешь?

Я вхожу в квартиру. Синьора Мальдини слушает по радио итальянскую оперу, подносит палец к губам. Какое-то сопрано стенает: сплошь вибрато и истеричные нотки, — героиня только что с силой возвестила, что у нее чахотка и она вот-вот умрет. Все это болезненно, жалостливо и мучительно медленно. Поначалу пронзительные вопли о страсти, угрызениях совести, надежде, отчаянии и сожалении меня раздражают, но под конец (конец героини, обозначенный печальным оркестровым аккордом) я только что слезами не обливаюсь. Мой собственный потаенный страх под видом сочувствия и сентиментальности выставлен на всеобщее обозрение. Синьора Мальдини замечает мое состояние и улыбается. Она говорит что-то грустное по-итальянски, потом быстро утирает собственные слезы двумя четкими движениями с помощью платочка, который достала из рукава. Старушка выключает радио и включает телевизор.

— Вообще-то я хотел целый талант…

Я направляюсь в свою комнату готовиться к отъезду. Вещи разбросаны по всей комнате. С собой брать ничего не собираюсь. Для всех, кого это заинтересует, я все еще здесь. Все, что мне нужно, — это бумажник, часы, паспорт, деньги.

Он кивнул, зажав свой собственный жребий между пальцами. Это была справедливая цена. Никто не хотел идти на экзамены в первый же день.

— Может быть, позже. Я еще немного осмотрюсь.

Проходя мимо синьоры Мальдини, я легко бросаю: «Ciao». Я вижу ее в последний раз. Я не вернусь сегодня и вряд ли когда-нибудь снова приеду в Неаполь. Склоняюсь и нежно целую ее в лоб. Это всегда доставляло старушке удовольствие. Не поднимая головы, синьора говорит: «Ciao» — и продолжает смотреть телевизор. Меня так и подмывает в последний раз попытаться поправить ее улей на голове. Эта прическа всегда вызывала во мне странное чувство подавленности. Пренебрежительное отношение к законам тяготения заставило меня усомниться в исправности мироздания, а временами убедительнейшим образом укрепляло в мысли, что здесь чего-то не хватает, и, возможно, вовсе не обязательно волос синьоры Мальдини. Вообще-то старушка могла бы объяснить, каким образом попал я в эту кашу: какая-нибудь линия разлома под городом сделала всех местных жителей малость сдвинутыми. Стоит только допустить, что волосы синьоры Мальдини послушны законам физики в отличие от остального безумного мира.

Глядя, как он уходит, я подивился, какую перемену сотворил во мне всего один день. Вчера пять йот показались бы мне всеми сокровищами мира. Но сегодня мой кошелек был тяжел…

Выйдя на лестничную площадку, хлопаю себя по карманам, желая убедиться, что ничего не забыл. Поднимаю голову и смотрю в небо — высокое, голубое, безоблачное. Внизу подо мной зеленовато-лимонный дворик прохладен и омыт водой. Передо мной время, обретшее форму, уходит вдаль под уклон…

Я погрузился в раздумья, сколько же денег я заработал за вчерашний вечер, когда увидел приближающихся Вилема и Симмона. Вил выглядел немного бледным, несмотря на смуглую сильдийскую кожу. Я решил, что он тоже переживает последствия вчерашнего пира.

Улицы пустеют, магазины закрываются. Время сиесты. Стук моих туфель по стершимся камням отдается слабым эхом. Время от времени я сторонюсь проносящихся мимо «весп». Должно быть, я привлекаю внимание. Ни один здравомыслящий неаполитанец не станет целеустремленно вышагивать по самому центру города в это время дня, да еще в такую жару.

Сим, однако, был бодр и весел, как всегда.

До часовни добираюсь минут за десять. Она закрыта, точно так же, как и тогда, когда Луиза привела меня сюда впервые. Тяжелая железная дверь — футов двадцать в высоту и десять в ширину — преграждает путь. Ждать на улице не хочется, а потому ищу другой вход, где Луиза в прошлый раз получила ключи. Наугад подхожу к двери в проулке за углом и стучу. Безрезультатно. Ни колокольчика, ни звонка. Направляюсь дальше по проулку, удаляясь от церкви. Я обращаюсь к старухе, выглянувшей из двери своей квартиры. Мы обмениваемся словами, жестами, но старуха только трясет головой, пожимает плечами и удаляется. Иду обратно к входу в часовню, грохоча в каждую попадающуюся по пути дверь или окно. Ответа нет. Монолит. Громадный кусок гранита с фасадом, вытесанным в стиле барокко.

— Угадай, кто вытянул жребий на сегодня? — Он мотнул головой куда-то за плечо. — Амброз и несколько его дружков. Вполне достаточно, чтобы заставить меня поверить в справедливость вселенной.

Повернувшись, чтобы осмотреть толпу, я услышал голос Амброза, прежде чем увидел его.

Я сажусь на ступеньку чуть в стороне от часовни. Приходится расположиться так, чтобы здоровым глазом видеть железные ворота.

— …из того же самого мешка. Значит, они погано все перемешали. Надо заново начать это дурацкое мошенничество и…

Амброз шел с несколькими хорошо одетыми друзьями, их глаза метались по толпе, ища поднятые руки. Амброз был всего в трех метрах, когда наконец посмотрел на лицо и понял, что рука, к которой он идет, — моя.

Время уходит. Каждая лишняя минута в Неаполе теперь для меня может обернуться бедой. Неаполь — место опасное. Ничего не изменилось за последние лет сто. Разве что теперь есть «Макдоналдс». Джованна, наверное, сейчас там. Я устало качаю головой. Как дошел я до жизни такой? Торчу в Неаполе, поджидая, когда любовница принесет мне деньги, чтобы мы с Джованной могли исчезнуть, спасти свою жизнь… Не воссоздавая цепи событий, я все-таки силюсь понять, сколь велика доля моей вины. Похоже, единственная моя ошибка в том, что я влюбился в Луизу. Но это не совсем так.

Он остановился как вкопанный, скорчил презрительную мину, а затем вдруг разразился лающим смехом:

— Ах ты, бедненький мальчик. Есть уйма времени, но не на что его потратить. Разве Лоррен еще не пустил тебя обратно?

— Молот и рог, — устало сказал Вилем за моей спиной.

Я по-глупому доверился Алессандро. Импозантному, интеллигентному, обаятельному идеалисту. Но при том все же и человеку тщеславному, который превратил внешний антураж старинной неаполитанской чести в престижную работу и такую желанную добычу, как жена. Какой судья не является крестным отцом закона? Это не просто труд, не просто служба, это положение во власти, особенно здесь, где оно достигается карьерой, а не является наградой за службу или способности. Единственная разница между Алессандро и воротилами каморры — это богатство интеллекта. Он чересчур утонченный, чтобы стать гангстером. Но тем не менее тщеславие и стремление к власти присущи тем и другим.

Амброз улыбнулся мне:

— Вот что скажу: я дам тебе полпенни и одну из своих старых рубашек за твой жребий. Тогда тебе найдется что надеть, пока будешь стирать вторую в речке.

Приходится признаться, что я был ослеплен харизмой Алессандро, которую я ошибочно считал набором качеств, служащих правому делу, как будто любая добродетель дается навечно. Я был наивен. Под конец я уже видел, что Алессандро всего-навсего человек, как и другие, прокладывающий себе дорогу локтями. Он разве что предпочтет тонкость шахматного игрока грубой силе громилы. Не могу припомнить ни одного разговора, где бы Алессандро не манипулировал мной, не подчинял своей воле, не принуждал. Часть вины я, конечно, должен взять на себя. Мне льстило его внимание. Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы сообразить: все, что я делал, было подчинено желанию обладать Луизой. В каком-то смысле я сознательно напрашивался на то, чтобы кто-то соблазнил меня.

Дружки за его спиной захмыкали, оглядывая меня с ног до головы.

При этой мысли меня снова разобрал смех. Ирония намного хуже глупости, смех от нее звучит неискренно. Я едва не поперхнулся. Ну прошу тебя, Луиза, приходи скорее. Единственным здоровым глазом я внимательно смотрю по сторонам. Может, она и не придет. Может, ее слова вовсе не были паролем. С другой стороны, Луиза знает, что мне в часовню не попасть, тогда зачем же она мне говорила о Караваджо? Я поднялся и заглянул за ограду часовни. Не будь я здесь прежде, то подумал бы, что внутри хранится само Средневековье. Все четыреста лет, собранные воедино.

Я продолжал изображать беспечность, не желая доставлять ему удовольствие. По правде говоря, я очень хорошо знал, что у меня всего две рубашки и после двух четвертей постоянной носки они обветшали. Совсем обветшали. И кроме того, я и вправду стирал их в реке, поскольку у меня никогда не было денег на прачечную.

Вновь иду к дверям в переулке. Ничего. Уже три часа. Теперь я уже чувствую, как, скользя, убегает время. Стой, сиди — все едино. Голову ломит.

— Я, пожалуй, откажусь, — легко сказал я. — Мне кажется, у тебя подол чересчур пятнистый.

Снова сажусь у часовни, свесив голову едва не ниже колен. На меня наваливается усталость. Тело мое обмякло, как у Джованны, когда она повисла у меня на руках. Невыносимое желание рухнуть, свернуться калачиком и уснуть. Резко вскидываю голову. Я должен быть настороже. Трижды глубоко вздыхаю и тру ладонью лицо. Заплывшим глазом различаю свет. Может, опухоль уже спала и глаз наконец приоткрывается.

Справа от меня какое-то движение. Это Луиза — в руках связка ключей, как у тюремщика. Вскакиваю, сердце начинает лихорадочно колотиться.

Я потыкал в свою рубашку, демонстрируя разницу. Несколько студентов рядом засмеялись.

— Что-то я не понял, — тихо сказал Вилу Симмон.

— Внутри поговорим, — произносит она с легкой улыбкой.

— Он намекает, что у Амброза… — Вил замялся. — Эдамете тасс, болезнь, которую получаешь от шлюх. Там выделения…

Луиза отпирает ворота и, пропустив меня, тут же запирает их. Потом выбирает из связки здоровенный ключ и погружает его в замочную скважину больших дверей. Его нужно поворачивать двумя руками. Луиза плечом толкает отпертую дверь. Мы входим и закрываем дверь за собой.

— Все-все, — быстро сказал Сим. — Я понял. Противно. Амброз еще и зеленое носит.

Амброз, однако, заставил себя усмехнуться шутке вместе с толпой.

Внутри светло. Солнечный свет искрами играет на всех поверхностях. Лишь алтари находятся в тени, алтарные росписи едва различимы. Полотно Караваджо — смутный прямоугольник с телесными пятнами неясных очертаний. Вполне можно принять за оргию, а не за аллегорию милосердия.

— Полагаю, я этого заслуживаю, — сказал он. — Ну ладно, пенни для нищих. — Он вытащил кошелек и позвенел им. — Сколько ты хочешь?

— Пять талантов, — сказал я.

Хочется прижать Луизу к себе, поцеловать ее, но она и не думает приближаться ко мне. Бросив сумку на пол, она садится на стул и, зажав ладони между колен, поднимает взгляд на меня. Луиза плакала. Глаза припухли, бледные щеки покрыты красными пятнами. Только сейчас замечает она, в каком я виде. Как и Джованна, Луиза в ужасе прикрывает рот ладонью.

Он застыл, уставившись на меня, так и не успев развязать кошелек. Цена была невероятная. Несколько зрителей подтолкнули друг друга локтями, очевидно надеясь, что я как-нибудь обдурю Амброза и заставлю его заплатить в несколько раз больше, чем мой жребий стоил в действительности.

— Прости, — поинтересовался я. — Тебе пересчитать в йотах?

Я чувствую себя несчастным: стою тут перед ней, весь израненный. Желающий ее любви. Нуждающийся в ее помощи.

Было общеизвестно, что на прошлых экзаменах Амброз плохо справился с арифметикой.

— Это Лоренцо Саварезе. Сегодня утром нагрянул. Своего рода предупреждение, я так думаю, — говорю я фальшиво-шутливым тоном.

— Пять — это смешно, — сказал он. — Тебе повезет, если ты их вообще получишь.

Луиза сидит молча. Для нее это, похоже, слишком тяжело.

Я выдавил из себя беспечное пожатие плечами.

— Что ты сказала Алессандро?

— Ну так и быть, согласен на четыре.

— Что мне надо в колледж, — отвечает она сухо. — Туда он меня отпустит. Очень важно, чтобы я относилась к занятиям серьезно. — Луиза смеется. — Он заставил меня дать слово, что я не стану встречаться с тобой.

— Лучше соглашайся на один, — настаивал Амброз. — Я не идиот.

Глубоко вдохнув-выдохнув, я смирился:

— А сам он где?

— Сомневаюсь, что смогу отдать за столько… один и четыре? — спросил я, с отвращением слушая, как жалобно звучит мой голос.

Луиза не отвечает. Закрывает лицо ладонями и начинает плакать.

Амброз по-акульи осклабился.

Я опускаюсь на колени. Отвожу ее руки от лица. Смотрю ей в глаза.

— Вот что я тебе скажу, — великодушно начал он. — Я дам тебе один и три. Время от времени я не чуждаюсь благотворительности.

— Спасибо, сэр, — смиренно сказал я. — Это очень ценное качество.

— Поедем со мной. Сегодня.

Я чувствовал разочарование толпы: я, как собака, опрокинулся на спину за Амброзовы деньги.

— Не стоит, — самодовольно сказал Амброз. — Всегда приятно помочь нуждающимся.

Луиза утирает слезы:

— В винтийских деньгах это будет два нобля, шесть битов, два пенни и четыре шима.

— Могу посчитать и сам, — оборвал меня он. — Я с детства путешествовал по миру с отцовской свитой. Я умею считать деньги.

— Не сейчас. Не могу я вот так бросить его. В конце концов, он ни в чем не виноват. И потом, на следующей неделе мы едем в Китай. Все уже заказано.

— Конечно-конечно, — склонил я голову. — Глупо с моей стороны… — Я с любопытством поднял взгляд. — И в Модеге, значит, побывал?

— Луиза, ты говоришь неискренне.

— Естественно, — рассеянно сказал он, продолжая выгребать монеты из кошелька. — Я был при высоком дворе Цершаена. Дважды.

— А правда, что модеганское дворянство полагает торговлю презренным занятием для благороднорожденных? — невинно спросил я. — Я слышал, они считают это явным признаком того, что у человека или низкая кровь, или настали действительно отчаянные времена…

Она сверкает глазами.

Амброз посмотрел на меня, его глаза сузились.

— И ты меня в этом винишь?

— Потому что если это правда, то ужасно милосердно с твоей стороны опуститься до моего уровня ради такой ничтожной сделки, — ухмыльнулся я ему в лицо. — Мы, руэ, обожаем торговаться.

Я качаю головой и встаю. Выйдя на самую середину часовни, делаю на каблуках полный оборот. Восемь алтарей вращаются вокруг меня. Пора идти, но не хочу покидать это красивое место, где воздух пронизан золотистыми лучами. И Луиза.

В толпе, которая разрослась уже до нескольких десятков человек, раздались смешки.

— Джим.

— Все совершенно не так, — сказал Амброз.

— Да.

Мое лицо превратилось в маску сочувствия.

— О чем ты думаешь? — Ее голос звучит жалобно, беспомощно.

— О, простите, м\'лорд. Я не думал, что для вас пришли тяжелые времена… — Я сделал несколько шагов к нему, протягивая свой жребий. — Пожалуйста, вы можете получить его всего за полпенни. Я и сам не чуждаюсь благотворительности. — Я стоял прямо перед ним, протягивая ему жребий. — Пожалуйста, я настаиваю, всегда приятно помочь нуждающимся.

— О тебе, Луиза. Я всегда только о тебе и думаю.

Амброз яростно зыркнул по сторонам.

— А ты не думаешь о том, как здесь хорошо? Тебе не хочется, чтобы мы остались здесь навеки?

— Да подавись, — прошипел он мне. — И помни об этом, когда ешь бобы и моешься в реке. Я останусь здесь, когда ты вылетишь ни с чем, — хорошо, если руки в карманах останутся.

Он развернулся и ушел, весь оскорбленное достоинство.

Мысль сумасбродная, но не одной Луизе она пришла в голову.

В толпе раздались аплодисменты. Я картинно откланялся во всех направлениях.

— Думаю.

— Какой счет сегодня? — спросил Вил Симмона.

— Но нам же нельзя, правда?

— Два — три в пользу Квоута. — Сим посмотрел на меня. — Не лучшая твоя игра, правда?

— Нельзя.

— Я мало спал прошлой ночью, — отвертелся я.

Луиза встает и подходит ко мне. Она обнимает меня сзади, прижавшись головой к моей спине.

— Продолжительность сна влияет на результат, — заметил Вил.

— Так хотелось бы с тобой уехать…

— Мы можем только огрызаться друг на друга, — возразил я. — Магистры за этим следят. Любое жесткое действие — и нас исключат за «поведение, неподобающее члену арканума». Думаете, почему я до сих пор не превратил его жизнь в ад?

— Потому что ленив? — предположил Вилем.

Я резко разворачиваюсь и тоже обнимаю ее:

— Лень — одно из моих лучших качеств, — охотно согласился я. — Если бы я не был ленив, я бы мог проделать работу по переводу «эдамете тасс» и ужасно обидеться, обнаружив, что это значит «эдемова сопля». — Я снова поднял руку с оттопыренными большим и средним пальцем. — А я считаю, что это переводится прямо как название болезни: «немсеррия», таким образом предотвращая ненужные трения в нашей дружбе.

Наконец я продал свой жребий отчаявшемуся ре\'лару из артной по имени Джаксим. Я выдержал трудную торговлю, продав ему свой жребий за шесть йот и услугу, о которой расскажу позже.

— Так поехали!

Экзамены прошли так хорошо, как только можно было ожидать, учитывая, что я не мог учиться. Хемме все так же лелеял обиду. Лоррен был холоден. Элодин положил голову на стол и, кажется, заснул. Моя плата за обучение поднялась до шести талантов, что опять ставило меня в сложное положение…