Джеймс Гриппандо
Тот, кто умрет последним
Посвящается Тиффани. Все просто становится лучше и лучше.
Благодарности
Как и всегда, Каролин Марино и Ричард Пайн сослужили мне великую службу в деле создания этой книги, но я благодарен им далеко не только за это. Всякий раз, когда начинающие авторы обращаются ко мне за советом, я говорю им: главное, чтобы книга «была интересной». Не уверен, удастся ли вам добиться этого без отличного редактора и делового агента, но, благодарение Богу, у меня такой проблемы нет.
Я по-прежнему, во многом обязан своим читателям-критикам за их отзывы о предыдущих рукописях: доктору Глории М. Гриппандо (спасибо, мама), Элеонор Рейнер и Сие Сэнфорд. Уэсли Рейд оказал мне еще большую услугу, чем полагает, своим путешествием в Африку (поосторожнее с тем, что говоришь, ибо это может попасть в книгу). С точки зрения юридической я вновь обязан адвокату по наследственным делам Клею Крейгу за глубокое проникновение в суть книги «Статуя убийце» и в прочие странные события в мире «Шепчущего суда». Конечно, все допущенные там ошибки – моя вина, в том числе и те, которые встречаются в «Легких деньгах». (О\'кей, Клей, теперь-то мы в расчете?)
Многие люди внесли свой вклад в мое понимание проблем современной торговли детьми-рабами в Африке, в том числе Сударсан Рагхаван и Сумана Чаттерджи, помощники американского сенатора Тома Харкина, председателя сельскохозяйственного комитета сената, равно как и многие сотрудники Международного комитета против рабства американского министерства труда, Международной организации труда ООН, комитета «Свободу рабам» и Коалиции детского труда. Большое спасибо также Ассоциации производителей шоколада Соединенных Штатов, Американскому НИИ, исследующему какао-бобы, и Международному фонду какао-бобов, которые предоставили информацию по мировому производству шоколада и урожайности плантаций какао-бобов.
Я опять получил определенную помощь в подыскивании имен для своих персонажей. На этот раз такая помощь пришла от семейства Робертс, которые проявили особую щедрость на ежегодном аукционе в поддержку школы англиканского прихода Св. Томаса в Корал-Гейбл, штат Флорида, за что получили беллетристическое путешествие по Африке. Если бы вы заплатили еще долларов пятьсот, я продал бы вам еще и распылитель для дезинсекционного средства. Желаю еще большей удачи в следующем году.
И наконец, Тиффани. Спасибо тебе, я люблю тебя и мог бы написать о тебе книгу, но обещаю, что делать этого не буду.
Пролог
1996 год
Наконец старый дом успокоился. Салли Феннинг сидела одна за кухонным столом, а на столе перед ней лежали три стопки счетов – тех, которые нужно оплатить немедленно, тех, которые уже просрочены, и тех, которые просрочены безнадежно.
Салли не знала, с чего начать. Сегодня вечером она получила столь ничтожные чаевые, что они едва ли окупали неприятности, связанные с должностью официантки. Само слово «официантка», в сущности, облагораживало то, из чего состояли ее обязанности: Салли устало подавала кружки пива и тарелки с наперченными куриными крылышками пьяным туристам, которые бросали похотливые взгляды на ее грудь и попку каждый раз, когда она делала какое-нибудь движение. В своих тонких нейлоновых спортивных шортах и плотно облегающей блузке с глубоким вырезом она казалась себе порой одной из тех женщин, которые танцуют стриптиз на столах. Хорошо хоть деньги не пахнут.
Салли бросила извещение об отключении телефона в мусорное ведро. Телефонная компания обычно присылает два таких извещения, прежде чем отключить аппарат.
Дела у нее не всегда шли плохо. Когда-то они с мужем содержали на берегу Майами маленький итальянский ресторанчик. Дело развивалось успешно, они расширили его, вскоре после чего вылетели в трубу. Нечего усложнять себе жизнь расширением дела, считала она. Но Майк буквально помешался на расширении дела, уверенный в том, что через пять лет они будут продавать монопольные права на поставки им товаров. Для финансирования роста они пользовались персональными кредитными карточками, приобретение которых поощрялось низкими первоначальными ценами, действовавшими первые шесть месяцев. Потом эти цены настолько возросли, что калькуляторы перегревались, когда супруги подсчитывали, сколько им придется платить по истечении срока оплаты ссуды. Между тем на стенах их заведения еще не высохла краска, когда безымянный тропический ураган ворвался на их торговую улицу и унес красно-белые, в клеточку, скатерти со столов на ближайшую парковку. Поскольку ресторан на случай наводнения застрахован не был, открыть его вновь так и не удалось. Три года спустя муж Салли уже работал в двух местах, а она стала «девушкой Хуттера». Но их совместной зарплаты не хватало даже для минимального погашения кредита, взятого под залог ресторана.
Кое-кто говорил, что у Салли нет никакой гордости. Но она была слишком горда, так горда, чтобы «бросить полотенце» и заявить о своем банкротстве.
– Мамуля-а-а-а, – послышался тоненький голосок из спальни в конце холла. Их четырехлетняя дочь всегда засыпала с трудом, так что в обращении к мамочке в полночь не было ничего необычного.
Салли подняла глаза от своего чекового гроссбуха, но со стула не встала.
– Кэтрин, пожалуйста, засыпай.
– Но я хочу рассказик.
Салли колебалась. Было поздно. Но, работая до одиннадцати часов ночи пять дней в неделю, она не могла позволить себе роскоши укладывать свою дочку спать. Это было обязанностью Майка, пока он не стал охранником с рабочим днем от восьми утра до полуночи, или его матери, которая была так добра, что приходила каждую ночь и смотрела телевизор, пока Кэтрин спала, заполняя тем самым время между возвращением Салли с работы и уходом Майка на его вторую службу. При мысли о том, что ей придется почитать Кэтрин книжку, сердце Салли оттаяло. Она встала из-за стола и пошла в спальню.
– Хорошо, только один рассказик.
– Да!
– Но потом ты уснешь, обещаешь?
– Обещаю.
Салли улеглась рядом с Кэтрин, откинувшись на спинку кровати; дочка посапывала рядом.
– Какой рассказ ты хотела бы послушать?
– Вот этот, – ответила девочка, взяв книгу с ночного столика.
– «Там, где находятся дикие вещи», – прочитала Салли заголовок. Она хорошо знала этот рассказ о мальчике, чье воображение превращало его спальню в страшный остров, полный монстров, правителем которых в конце концов он и становился. Салли помнила, как эту же историю читала ей мать, когда она была еще маленькой девочкой, и ей снились страшные сны. Теперь, двадцать лет спустя, ничего не изменилось. Сознание ребенка по-прежнему во власти страха.
– Тебе все еще снятся страшные сны, малышка?
– Мм…
– Почему?
– Я боюсь.
– Кого?
– Монстра.
– Монстров нет.
– Нет, они есть. Вон там. – Девочка указала на шторы, закрывающие раздвижную стеклянную дверь.
– Нет, сладкая моя, никаких монстров там нет.
– Правда?
– Ну ладно. Давай читать рассказ.
Читая, Салли чувствовала, как дочка уткнулась лицом в ее грудь, прямо над сердцем. Читала она с выражением, так что монстры говорили у нее каждый по-своему, чтобы не пугать малышку. Та заснула еще до того, как мальчик по имени Макс вернулся с далекого острова в свою безопасную квартиру. Саллли осторожно встала с кровати, поцеловала Кэтрин в лобик и вышла на цыпочках из комнаты.
И опять счета. Финансирование типа «зеленый лист». Это было прекрасно. Две тысячи за компьютерное оборудование и ресторанное программное обеспечение, которое они сдали внаем на пять лет за двадцать восемь тысяч долларов. Вот это сделка!
– Мамуля! – снова послышалось из спальни.
– Что, милая?
– Я боюсь. Там монстры.
Салли встала из-за кухонного стола и направилась в спальню, но тут же остановилась. Ей не хотелось, чтобы девочка заставила ее вернуться.
– Таких чудовищ, как монстры, нет.
– Но, мамуля…
– Пора спать.
– А можно оставить свет?
– Я оставлю свет в холле.
– Спасибо, мамуля, ты лучше всех.
Трудно проявлять твердость по отношению к человечку, который говорит, что ты лучше всех, и верит в это.
– Спокойной ночи, – улыбнулась Салли, – я тебя люблю.
– И я тоже люблю тебя.
Салли вернулась на кухню, но заниматься стопками счетов ей не хотелось. Подошел срок арендной платы, и только Бог знал, откуда взять такие деньги. Аренда целого дома, а не только одной квартиры была одним из проявлений безрассудства в их финансовых делах. Это было безрассудством даже в случае со старым унылым двухэтажным домом, состоящим из двух спален и одной ванной комнаты, который любой строитель счел бы пригодным только для сноса. Однако Салли выросла в квартире без двора, без возможности уединиться, без трубы, по которой Санта-Клаус мог бы спускаться в ночь под Рождество. Кэтрин заслуживала лучшей доли, хотя не исключено, что хозяин дома выгонит их на улицу.
Салли открыла холодильник и налила себе стакан апельсинового сока.
– Мамуля, я хочу пить.
Салли обернулась, но Кэтрин там не было. Она лежала в кровати. «У этой девочки экстрасенсорное восприятие».
– Спи, детка.
– Но, мамуля, пожалуйста, я не видела тебя целый день.
Это затронуло какую-то струнку в ее душе – душе работающей матери, которая чувствует свою вину. Салли в последний раз пошла к дочери и села на край ее кровати. Света из холла было достаточно для того, чтобы увидеть в глазах девочки страх.
– Ты все еще боишься?
Кэтрин кивнула. Салли потрогала ее лоб. Лобик был влажным, но не от повышенной температуры. Она просто перегрелась, лежа в кровати под одеялом, натянутым на голову.
– Чего ты так боишься?
– Монстра.
– Если я полежу рядом с тобой, ты заснешь?
– Я хочу спать в твоей комнате, пока не придет папуля.
– Сладкая моя, ты уже большая девочка, и твоя комната здесь.
– А монстр?
– Никакого монстра нет.
– Ты уверена?
– Вполне.
– Пожалуйста, посмотри.
Салли раздраженно вздохнула.
– Хорошо. Посмотрю.
Она встала и заглянула под кровать.
– Здесь ничего нет.
– Нет, нет. Вон там. – Девочка снова показала на шторы, прикрывавшие раздвижную стеклянную дверь.
Салли заколебалась. Даже при тусклом освещении можно было разглядеть розоватые силуэты птиц, кроликов и других сказочных животных, которые перемещались в танце по вздувшимся шторам. Это не походило на монстра, но сердце у Салли все-таки забилось чаще. Страх в глазах дочери казался неподдельным.
– Там нет монстра.
– Пойди, мамуля, проверь. Пожалуйста.
На этот раз голос Кэтрин прозвучал требовательнее. Странно, но и сама Салли уже сомневалась, остался ли кролик на том же месте, где был минуту назад, или переместился. Казалось, он уже не на одной линии с маленьким желтым утенком на другой половине шторы. Салли подумала, что у нее неладно с глазами, пока не увидела этого опять.
Этот кролик двигался. Хотя и очень медленно, но, несомненно, двигался.
Щелкнул и автоматически отключился кондиционер, шторы вернулись на свое место, и чувство страха исчезло. Стало ясно, что поток холодного воздуха из кондиционера достигал складок штор и они слегка шевелились. Никаких монстров.
– Посмотришь, мамуля?
– Что мне посмотреть?
– Нет ли там монстра.
– О\'кей, проверю, – пообещала Салли, но с места не двинулась.
– Мамуля, иди же.
Салли внезапно почувствовала всю глупость ситуации. Она в самом деле собиралась включить свет, потом выругала себя: зачем делать то, что могло бы передать дочери иррациональное чувство страха, которое испытывала Салли? Все эти разговоры о монстрах и впрямь действовали ей на нервы, вызывали ощущение одиночества и того, насколько они беззащитны и уязвимы, отгородившись от внешнего мира и всех окружающих каким-то ненадежным замком и стеклянными створками дверей.
«Довольно!» Салли пошла через комнату, осторожно, шаг за шагом. Этот переход, казалось, никогда не кончится. Она осознала, что идет мелкими шагами, и это тоже симптом страха.
«Это безумие».
Наконец Салли подошла к шторам. Взглянув назад, на кровать, она увидела, что Кэтрин украдкой смотрит из-под одеяла, натянутого так, что снаружи оставались только глаза и часть головы. Сердце Салли забилось чаще, когда она протянула руку и осторожно взялась за край шторы большим и указательным пальцами, не приближаясь к двери со скользящими створками ближе, чем это было необходимо. Кэтрин юркнула под одеяло. Глубоко вздохнув, Салли медленно и осторожно отодвинула в сторону половинки шторы. Ничего.
– Видишь, – сказала Салли. – Я же тебе говорила. Никаких монстров нет.
Кэтрин все еще пряталась под одеялом.
– С другой стороны, проверь с другой стороны, – прошептала она.
Салли колебалась. Она не знала, что удерживает ее от того, чтобы заглянуть с другой стороны, – инстинкт или паранойя. Но показать Кэтрин свои страхи она не могла. Салли сделала полшага вперед, потом еще полшага, подходя ближе к краю шторы – к дальнему краю, где двигался кролик.
– Осторожнее, мамуля.
– Тут нет ничего такого, чего надо бояться, дорогая. – Салли не понравился собственный голос, звучавший так, словно она пыталась убедить в этом себя.
Ее взгляд скользил по шторам, по счастливым танцующим утятам и поющим птицам. Наконец она задержала его на кролике. Салли не совсем точно понимала, что она ищет – видимо, просто что-то вроде движения. Впрочем, она прекрасно знала: если смотреть на что-нибудь долго, то покажется, будто это движется; так, если мы лежим на спине и долго смотрим на звезды в ночном небе, нам кажется, что они кружатся. И все же Салли не могла оторвать глаз. Кролик был неподвижен, но потом это произошло. Возможно, это был обман зрения, подобный кружащимся звездам. Но грудь кролика то вздымалась, то опадала. Создавалось впечатление, что он дышит.
Это похоже было на то, что кто-то за шторой затаил дыхание.
– Все в порядке, мамуля?
Повинуясь безотчетному порыву, Салли схватила шнур и потянула. Она стояла и пристально смотрела на свое призрачное отражение в стекле двери. Позади нее, в кроватке, из-под одеяла снова появилась голова Кэтрин.
Выждав, когда улягутся страхи, Салли спокойно сказала:
– Видишь, я же говорила тебе, что здесь нет никакого мон…
В это время открылась дверца стенного шкафа и Салли боковым зрением увидела, как к ней из темноты движется что-то расплывчатое. Она услышала свой собственный визг и плач дочери.
– Мамуля!
Пятно нанесло Салли стремительный удар сбоку и отбросило ее к стене. Она повернулась и что было сил ударила кулаком в расплывчатое пятно. Но все произошло слишком быстро, а пятно было значительно сильнее ее. От удара в живот у Салли перехватило дыхание. Нападавший схватил Салли за волосы и откинул ее голову назад. Она вцепилась ему в лицо ногтями, но лицо было закрыто нейлоновым чулком. Салли изогнулась, Кэтрин завизжала. Глаза у Салли расширились, когда она увидела, как в луче света, проникшем из холла, блеснуло лезвие ножа. Оно приближалось к ней, как это бывает при замедленной съемке, а у Салли уже не было сил остановить его. Она снова изогнулась, безуспешно пытаясь убежать.
Стихотворения
Блузка у нее поднялась, нож исчез из вида, и Салли почувствовала удар кулака.
Она закричала и упала на пол, судорожно глотая воздух и пытаясь остановить горячий влажный поток крови, которая лилась из раны в подреберье.
«Кровь, так много крови!»
Том I
Стихотворения
– Мамочка, мамуля!
(1828-1836)
Крики Кэтрин придали Салли сил, и ей каким-то образом удалось схватить незнакомца за лодыжки. Это напоминало спутывание мула, и удар копытом окончательно свалил ее. Салли попыталась снова встать, но перед глазами у нее все поплыло.
1828
– Не трогай… мою дочь, – выдохнула она.
Осень
Он ударил ее ногой еще раз, на этот раз гораздо сильнее. Салли услышала, как хрустнули ее зубы, и почувствовала соленый вкус крови, наполнившей рот. Салли попыталась поднять голову, но голова бессильно упала на пол.
– Мамуля, монстр! Монстр!
Визг дочери стал тише, а Салли погрузилась во мрак.
Листья в поле пожелтели,[1]И кружатся, и летят;Лишь в бору поникши елиЗелень мрачную хранят.
Часть первая
Под нависшею скалоюУж не любит меж цветовПахарь отдыхать пороюОт полуденных трудов.
1
Зверь отважный поневолеСкрыться где-нибудь спешит.Ночью месяц тускл и полеСквозь туман лишь серебрит.
Пять лет спустя
Из-за проливного дождя не было видно ни зги, и Салли сильно задерживалась. Опаздывать она не хотела – ни потому, что так было принято, ни по каким-либо другим соображениям. Салли не совсем точно представляла себе, куда ехать, хотя это место не было безвестным захолустьем.
3аблуждение Купидона
Потоки воды струились по ветровому стеклу, а громкий звук капель напоминал удары отскакивающих от стекла стеклянных шариков, которыми играют дети. Салли попыталась отрегулировать стеклоочистители, но они и так уже работали с полной скоростью. Она не припоминала, чтобы в последние годы случался такой ливень, во всяком случае, с тех пор, как они с ее первым мужем потеряли свой ресторан из-за пронесшегося безымянного тропического урагана.
Однажды женщины Эрота отодрали;[2]Досадой раздражен, упрямое дитя,Напрягши грозный лук и за обиду мстя,Не смея к женщинам, к нам ярость острой стали,Не слушая мольбы усерднейшей, стремит.Ваш подлый род один! — безумный говорит.С тех пор-то женщина любви не знает!..И точно как рабов считает нас она…Так в наказаниях всегда почти бывает:Которые смирней, на тех падет вина!..
Впереди светились оранжевые задние фонари. По шоссе шел поток машин со скоростью остывающей лавы. Салли снизила скорость примерно до лимита, установленного в местах расположения школ, и посмотрела на часы. Одиннадцать двадцать пять.
«Черт побери! Ему придется подождать. Рано или поздно я туда приеду».
Цевница
О встрече они договорились по телефону. Разговор состоялся всего один раз, но его инструкции были достаточно просты. «Четверг, 11 вечера. Не опаздывай». Она не смела нарушить договоренность – даже из-за этой погоды. Этот человек был нужен ей, в чем Салли не сомневалась.
На склоне гор, близ вод, прохожий, зрел ли тыБеседку тайную, где грустные мечтыСидят задумавшись? Над ними свод акаций:Там некогда стоял алтарь и муз и граций,И куст прелестных роз, взлелеянных весной;Там некогда, кругом черемухи млечнойСтруя свой аромат, шумя, с прибрежной ивойШутил подчас зефир и резвый и игривый.Там некогда моя последняя любовоПитала сердце мне и волновала кровь!..Сокрылось все теперь: так поутру туманыОт солнечных лучей редеют средь поляны.Исчезло все теперь; но ты осталось мне,Утеха страждущих, спасенье в тишине,О милое, души святое вспоминанье!Тебе ж, о мирный кров, тех дней, когда страданьеНе ведало меня, я сохранил залог,Который умертвить не может грозный рок,Мое веселие, уж взятое гробницей,И ржавый предков меч с задумчивой цевницей!
Прямо впереди так неритмично замигала неоновая надпись, словно ее раскачивал штормовой ветер. С таким же успехом можно читать таблицу для проверки зрения, лежащую на дне озера. Салли могла разобрать лишь часть букв: «с», «п», еще что, еще что-то, «к», «и» и «с».
Поэт
– «Спаркис», – прочитала она вслух. Именно то, что нужно. Она свернула с шоссе и въехала на залитую водой стоянку. Из-за обрушившейся на землю воды разметку отдельных мест для парковки можно было только угадывать. Салли заглушила двигатель и посмотрелась в зеркало заднего вида. Где-то совсем близко вспыхнула молния и осветила салон автомобиля. За ней последовал такой гром, что Салли вздрогнула. Гром и молния напугали ее, но потом вызвали мечтательную улыбку. Вот была бы злая ирония судьбы! После всех приготовлений погибнуть от удара молнии.
Лермонтов. «Вульфертовский портрет»
Салли сделала глубокий вдох, потом выдох. «Обратного пути нет. Только вперед!»
Она выпрыгнула из машины и побежала между запаркованными автомобилями. Почти в тот же момент порыв ветра вырвал из ее руки зонтик и унес его куда-то в соседний административный округ. Поскольку на Салли не было пальто, она, прикрыв голову руками, продолжала бежать, и каждый ее прыжок поднимал фонтан брызг. За несколько секунд Салли достигла двери, промокнув при этом до нижнего белья. Мокрые джинсы и белая блузка прилипли к телу.
Когда Рафаэль вдохновенный[3]Пречистой девы лик священныйЖивою кистью окончал, —Своим искусством восхищенныйОн пред картиною упал!Но скоро сей порыв чудесныйСлабел в груди его младой,И утомленный и немойОн забывал огонь небесный.
Стоявший у входа мускулистый парень в тенниске гимнастического зала Гольда открыл ей дверь.
Таков поэт: чуть мысль блеснет,Как он пером своим прольетВсю душу; звуком громкой лирыЧарует свет, и в тишинеПоет, забывшись в райском сне,Вас, вас! Души его кумиры!И вдруг хладеет жар ланит,Его сердечные волненьяВсе тише, и призрак бежит!Но долго, долго ум хранитПервоначальны впечатленья.
– Соревнования по мокрым теннискам начнутся только завтра, мадам.
– Накличете беду, – отозвалась Салли и пошла прямо в комнату отдыха посмотреть, нельзя ли как-нибудь обсохнуть. Она взглянула в зеркало и открыла от изумления рот. Из зеркала на нее смотрели собственные соски, просвечивающие сквозь мокрые бюстгальтер и блузку.
1829
– О Боже!
К П…ну
Салли ткнула сушилку для рук, надеясь, что оттуда подует теплый воздух. Но не тут-то было. Она несколько раз повторила эту попытку, но безуспешно. Салли протянула руку за бумажными полотенцами, но короб был пуст. Возможно, поможет туалетная бумага. Она вошла в кабину, нашла там над бачком начатый рулон и стала ожесточенно промокать себя этой бумагой – с головы до ног. Но однослойная бумага не слишком хорошо впитывала влагу. Салли израсходовала весь рулон, вышла из кабины и снова посмотрела на себя в зеркало. На этот раз ее рот раскрылся еще шире от изумления. Вся Салли покрылась катышками дешевой туалетной бумаги.
«Ты похожа на молочай», – заметила она и, сама не зная почему, засмеялась, причем так сильно, что смех начал причинять ей боль. Потом, опершись руками на раковину, Салли опустила голову и почувствовала, как ее эмоциональная энергия концентрируется в постоянно существующем узле напряженности в основании черепа. Плечи у нее начали вздрагивать, а смех сменился рыданиями. Но Салли быстро справилась с собой и заставила себя собраться.
Забудь, любезный П<етерссо>н,[4]Мои минувшие сужденья;Нет! недостоин бедный свет презренья,Хоть наша жизнь минута сновиденья,Хоть наша смерть струны порванной звон.Мой ум его теперь ценить иначе станет.Навряд ли кто-нибудь из нас страну узрит,Где дружба дружбы не обманет,Любовь любви не изменит.Зачем же все в сем мире бросить,Зачем и счастья не найти:Есть розы, друг, и на земном пути!Их время злобное не все покосит!..Пусть добродетель в прах падет,Пусть будут все мольбы творцу бесплодны,Навеки гений пусть умрет, —Везде утехи есть толпе простонародной;Но тот, на ком лежит уныния печать,Кто, юный, потерял лета златые,Того не могут услаждатьНи дружба, ни любовь, ни песни боевые!..
«Ты полная развалина», – сказала она своему отражению в зеркале.
Салли стряхнула с себя катышки туалетной бумаги, подправила косметику и послала все к черту. Ничто не могло сорвать намеченную встречу. Глубоко вздохнув, чтобы приободриться, она вышла в бар.
К Д…ну
Посетители бара удивили ее: не столько их состав, который не был для Салли неожиданностью, сколько то, что в такую мерзкую погоду здесь собралось так много народу. У автоматического проигрывателя играла в карты группа водителей грузовиков. Одетые во все кожаное мотоциклисты со своими подружками, крашеными блондинками, завладели столом для игры в пул, словно они пережидали здесь дождь. У стойки бара собрались только люди в теннисках, джинсах и фланелевых рубашках. Эти были здесь явно завсегдатаями, и благосостояние заведения, очевидно, зависело от них.
– Что вам угодно, мисс? – спросил бармен.
Я пробегал страны России,[5]Как бедный страмник меж людей,Везде шипят коварства змии;Я думал: в свете нет друзейНет дружбы нежно-постоянной,И бескорыстной, и простой;Но ты явился, гость незваный,И вновь мне возвратил покой!С тобою чувствами сливаюсь,В речах веселых счастье пью;Но дев коварных не терплю, —И больше им не доверяюсь!..
– Не сейчас, спасибо. Я тут ищу одного человека.
Посвящение N. N.
– Да? Кого же?
Салли помолчала, не зная, как ответить на этот вопрос.
Вот, друг, плоды моей небрежной музы![6]Оттенок чувств тебе несу я в дар.Хоть ты презрел священной дружбы узы,Хоть ты души моей отринул жар…Я знаю все: ты ветрен, безрассуден,И ложный друг уж в сеть тебя завлек;Но вспоминай, что путь ко счастью труденОт той страны, где царствует порок!..Готов на все для твоего спасенья!Я так клялся и к гибели летел;Но ты молчал и, полный подозренья,Словам моим поверить не хотел…Но час придет, своим печальным взоромТы все прочтешь в немой душе моей;Тогда — беги, не трать пустых речей, —Ты осужден последним приговором!..
– Это, ну, что-то вроде свидания с незнакомцем.
– Должно быть, с Джимми, – предположил один из сидящих у стойки.
Пир
Остальные посетители засмеялись. Салли смущенно улыбнулась. Она не поняла сугубо местного юмора.
– Джимми – рефери нашей бейсбольной лиги, – пояснил бармен. – Свидания он назначает только с незнакомками.
Приди ко мне, любезный друг,[7]Под сень черемух и акаций,Чтоб разделить святой досугВ объятьях мира, муз и граций:Не мясо тучного тельца,Не фрукты Греции счастливойУвидишь ты; не мед, не пивоБлеснут в стакане пришлеца;Но за столом любимца ФебаПирует дружба и она;А снедь — кусок прекрасный хлебаИ рюмка красного вина.
– А, поняла, – отозвалась Салли.
Веселый час
Упоминание Джимми развеселило завсегдатаев. Салли отошла от них и начала продвигаться вперед вдоль стойки бара, чтобы уйти подальше, пока завсегдатаи снова не заинтересовались растерянной девушкой в намокшей одежде. Ее взгляд остановился на третьей кабине с конца около поломанного хоккейного стола. Оттуда на нее пронизывающе-серьезным взглядом смотрел чернокожий парень. Салли никогда раньше не видела этого парня, но его внешность и одежда были точно такими, как он их описал в телефонном разговоре. Да, это был он.
(Стихи в оригинале найдены во Франции на стенах одной государственной темницы)
Она подошла к кабине и сказала:
– Я Салли.
Зачем вы на меня,Любезные друзья,В решетку так глядите?Не плачьте, не грустите!Пускай умру сейчас,Коль я в углу темницыСмочил один хоть разСлезой мои ресницы!..Ликуйте вы однеИ чаши осушайте,Любви в безумном снеКак прежде утопайте;Но в пламенном винеМеня воспоминайте!..Я также в вашу честь,Кляня любовь былую,Хлеб черствый стану естьИ воду пить гнилую!..Пред мной отличный стол,И шаткий <О> старинный;И музыкой ослинойСкрыпит повсюду пол.В окошко свет чуть льется;Я на стене кругомПишу стихи углем,Браню кого придется,Хвалю кого хочу,Нередко хохочу,Что так мне удается!Иль если крыса, в ночь,Колпак на мне сгрызает,Я не гоняю прочь:Меня увеселяетЕе бесплодный труд.Я повернусь — и тут!..Послыша глас тревоги,Она — давай бог ноги!..Я сторожа дверейВсегда увеселяю,Смешу — и тем сытейВсегда почти бываю.Тогда я припеваю«Тот счастлив, в ком ни разВеселья дух не гас.Хоть он всю жизнь страдает,Но горесть забываетВ один веселый час!..»
– Знаю.
– Откуда вы… – начала было она, но не закончила. В заведении не было ни одной женщины, похожей на нее.
К друзьям
– Присаживайтесь, – пригласил он.
Я рожден с душою пылкой,Я люблю с друзьями быть,А подчас и за бутылкойБыстро время проводить.Я не склонен к славе громкой,Сердце греет лишь любовь;Лиры звук дрожащий, звонкойМне волнует также кровь.Но нередко средь весельяДух мой страждет и грустит..В шуме буйного похмельяДума на сердце лежит.
Салли вошла в кабину и села напротив него.
– Прошу прощения за опоздание, но дождь льет как из ведра.
Роман
Парень перегнулся через стол и снял с нее кусочек туалетной бумаги.
– Что там теперь падает с неба? Искусственный снег?
Коварной жизнью недовольный,[8]Обманут низкой клеветой,Летел изгнанник самовольныйВ страну Италии златой.«Забуду ль вас, — сказал он, — други?Тебя, о севера вино?Забуду ль, в мирные досугиКак веселило нас оно?Снега и вихрь зимы холодной,Горячий взор московских дев,И балалайки звук народный,И томный вечера припев?Душа души моей! тебя лиЗагладят в памяти моей:Страна далекая, печали,Язык презрительных людей?Нет! и под миртом изумрудным,И на Гельвеции скалах,И в граде Рима многолюдномВсе будешь ты в моих очах!»В коляску сел, дорогой скучной,Закрывшись в плащ, он поскакал;А колокольчик однозвучныйЗвенел, звенел и пропадал!
– Это туалетная бумага.
Портреты
Он приподнял бровь.
Лермонтов в вицмундире лейб-гвардии Гусарского полка.
– Это долгая история, – ответила Салли на немой вопрос. – Я была вся покрыта ею и напоминала молочай.
1834. Художник Ф. О. Будкин
– Молочай с грудями.
Он не красив, он не высок;[9]Но взор горит, любовь сулит;И на челе оставил рокСредь юных дней печать страстей.Власы из нем, как смоль, черны,Бледны всегда его уста,Открыты ль, сомкнуты ль они:Лиют без слов язык богов!..И пылок он, когда над нимГрозит бедой перун земной!Не любит он и славы дым:Средь тайных мук, свободы друг,Смеется редко, чаще: вновьКлянет он мир, где вечно сир,Коварность, зависть и любовь!..Все продлял он как лживый сон,Как призрак дымныя мечты.Холодный ум, средь мрачных дум,Не тронут слезы красоты.Везде один, природы сын,Не знал он друга меж людей:Так жертву средь сухих степейМчит бури ток сухой листок.Довольно толст, довольно тученНаш полновесистый герой.Нередко весел, чаще скучен.Любезен, горд, сердит порой.
Она сложила на груди руки.
– Да, а что? Есть вещи, от которых не избавишься.
Он добр, член нашего Парнаса,Красавицам Москвы смешон,На крыльях дряхлого ПегасаЛетает в мир мечтанья он.Глаза не слишком говорливы,Всегда по моде он одет.А щечки — полненькие сливы,Так говорит докучный свет.Лукав, завистлив, зол и страстен,Отступник бога и людей;Холоден, всем почти ужасен,Своими ласками опасен,А в заключение — злодей!..Все в мире суета, он мнит, или отрава,Возвышенной души предмет стремленья слава.Всегда он с улыбкой веселой,Жизнь любит и юность румяну,Но чувства глубоки питает, —Не знает он тайны природы.Открытен всегда, постоянен;Не знает горячих страстей.Он любимец мягкой лени,Сна и низких всех людей;Он любимец наслаждений,Враг губительных страстей!Русы волосы кудрямиУпадают средь ланит.Взор изнежен, и устамиОн лишь редко шевелит!..
– Хотите что-нибудь выпить?
– Нет, спасибо.
К гению
Он покрутил в своем полупустом стакане кубики льда. Ром с кока-колой, догадалась Салли, поскольку этот напиток был фирменным в этот вечер. Кока-кола явно выдохлась, чего и следовало ожидать от такого заведения, как «Спаркис».
– Я наблюдал, как вы въезжали. Хорошая машина.
– Это если вам нравятся машины.
Когда во тьме ночей мой, не смыкаясь, взор[10]Без цели бродит вкруг, прошедших дней укорКогда зовет меня невольно к вспоминанью:Какому тяжкому я предаюсь мечтанью!..О, сколько вдруг толпой теснится в грудь моюИ теней и любви свидетелей!.. Люблю!Твержу, забывшись, им. Но, полный весь тоскою,Неверной девы лик мелькает предо мною…Так, счастье ведал я, и сладкий миг исчез,Как гаснет блеск звезды падучей средь небес!Но я тебя молю, мой неизменный Гений:Дай раз еще любить! дай жаром вдохновенийСогреться миг один, последний, и тогдаПускай остынет пыл сердечный навсегда.Но прежде там, где вы, души моей царицы,Промчится звук моей задумчивой цевницы!Молю тебя, молю, хранитель мой святой,Над яблоней мой тирс и с лирой золотойПовесь и начерти: здесь жили вдохновенья!Певец знавал любви живые упоенья……И я приду сюда и не узнаю вас,О струны звонкие! …· · · · · ·Но ты забыла, друг! когда порой ночнойМы на балконе там сидели. Как немой,Смотрел я на тебя с обычною печалью.Не помнишь ты тот миг, как я, под длинной шальюСокрывши голову, на грудь твою склонял —И был ответом вздох, твою я руку жал —И был ответом взгляд и страстный и стыдливый!И месяц был один свидетель молчаливыйПоследних и невинных радостей моих!..Их пламень на груди моей давно затих!..Но, милая, зачем, как год прошел разлуки,Как я почти забыл и радости и муки,Желаешь ты опять привлечь меня к себе?..Забудь любовь мою! покорна будь судьбе!Кляни мой взор, кляни моих восторгов сладость!..Забудь!.. пускай другой твою украсит младость!..Ты ж, чистый житель тех неизмеримых стран,Где стелется эфир, как вечный океан,И совесть чистая с беспечностью драгою,Хранители души, останьтесь ввек со мною!И будет мне луны любезен томный свет,Как смутный памятник прошедших, милых лет!..
– Да, нравятся, и, судя по всему, вам тоже.
– Не очень. Моему мужу нравились.
Покаяние
– Вы имеете в виду первого или второго мужа?
Дева
Салли смутилась. В телефонном разговоре они не обсуждали ее семейное положение.
— Я пришла, святой отец,Исповедать грех сердечный,Горесть, роковой конецСчастья жизни скоротечной!..
– Второго.
– Француза?
Поп
– Вы что, собирали на меня досье?
– Я собираю досье на всех своих клиентов.
— Если дух твой изнемог,И в сердечном покаяньеИзлиешь свои страданья:Грех простит великий бог!..
– Я пока еще не ваша клиентка.
Дева
– Нет – так будете. Редко кто из людей, подобных вам, приезжает так далеко, чтобы потом ни с чем отправиться обратно.
– Что вы имеете в виду, когда говорите, о подобных мне?
– Молодых. Богатых. Шикарных. Разочарованных.
— Нет, не в той я здесь надежде,Чтобы сбросить тягость бед:Все прошло, что было прежде, —Где ж найти уплывших лет?Не хочу я пред небеснымО спасенье слезы литьИль спокойствием чудеснымДушу грешную омыть;Я спешу перед тобоюИсповедать жизнь мою,Чтоб не умертвить с собоюВсе, что в жизни я люблю!Слушай, тверже будь… скрепися,Знай, что есть удар судьбы;Но над мною не молися:Не достойна я мольбы.Я не знала, что такоеСчастье юных, нежных дней;Я не знала о покое,О невинности детей:Пылкой страсти вожделеньюЯ была посвящена,И геенскому мученьюПредала меня она!..Но Любови тайна сладостьУкрывалася от глаз;Вслед за ней бежала младость,Как бежит за часом час.Вскоре бедствие узналаИ ничтожество свое:Я любовью торговалаИ не ведала ее.Исповедать грех сердечныйЯ пришла, святой отец!Счастья жизни скоротечнойВечный роковой конец.
– Вы находите это шикарным?
– Я понимаю, что сегодня вы не в самом лучшем виде.
Поп
– Правильно понимаете.
– А как насчет разочарованности? Это тоже верное предположение?
— Если таешь ты в страданье,Если дух твой изнемог,Но не молишь в покаянье:Не простит великий бог!..
– В сущности, я отнюдь не разочарована.
– Так что же с вами?
– Не понимаю, в какой мере мои чувства имеют отношение к делу. Единственное, что имеет значение, – это собираетесь ли вы заняться делом, мистер… как вас там…
Письмо
– Зовите меня Татум.