Малиновые перья почти совсем растаяли над Васильевским островом, зато все ярче разгоралось солнце за Петропавловкой. На одной стороне неба еще умирала ночь, а на другой уже царило новое утро. Натали задумчиво смотрела на странное небо. Задумчиво и серьезно. Я сел рядом.
— Слава, — наконец сказала она, — мне очень неприятно… да?
— Почему?
— Профессор очень обидел тебя, да?
Я успокоил ее:
— Да не бери в голову.
Она сначала про себя уразумела смысл выражения, потом сказала взволнованно:
— Это нельзя не брать в голову. Да? Это очень серьезное обвинение. У нас во Франции за это могут судить!
— За что? — не понял я.
— За фашизм,— прошептала она.— Разве ты нацист, Слава?
Я успокоил ее:
— Русский человек не может быть нацистом по определению.
— По какому определению? — не поняла она.
— Нацист — это состояние крови. А русский — это состояние души.
Она задумалась.
— Значит, можно быть русским по состоянию души, но не быть русским по крови? Да? Я, наверное, не так поняла?…
— Ты все очень правильно поняла,— похвалил я ее.— Немка Екатерина II на полном серьезе считала себя русской. И очень обижалась, когда ей напоминали о ее немецком происхождении.
Она обернулась на памятник Безумному Императору:
— Может быть, наш Фальконе тоже был русский? Да?
— Конечно,— подтвердил я.— Ты можешь себе представить такой памятник где-нибудь у вас в Европе?
Она весело рассмеялась.
— Нет. Такого памятника в Европе не может быть. Там бы не позволили так изобразить великого императора. Да?
— Точно! У Михайловского замка стоит типичный европейский памятник Петру. В римских доспехах. Тупой и скучный. На мертвой лошади, — привел я в пример памятник Растрелли.
— Да? — удивилась она. — Я еще не видела его. Ты мне его покажешь, Слава?
— Если твой Жорж позволит…
Она странно посмотрела на меня и подняла голову к небу.
— У меня такое чувство, что я есть и в то же время меня нет. Очень тревожное чувство… Ты меня понимаешь, Слава? Да?
— Это у нас такой город. Заколдованный город…
— Почему? — шепотом спросила она. — Почему он заколдованный?
Я показал рукой на небо и прочитал свою любимую строчку:
— «Румяный запад с новою денницей на севере сливались, как привет свидания с молением разлуки…» И свидание, и разлука у нас происходят одновременно… Причина и следствие — одновременно! Понимаешь?
— Я не знаю этих стихов Пушкина, — сказала она.
— Это не Пушкин. Это Лермонтов.
Она расстроилась.
— Я еще очень мало про вас знаю… Вы странные люди… И город у вас странный… Я не узнаю себя в вашем городе… Да?
— Конечно,— съехидничал я. — Чужой человек в нашем городе запросто может свихнуться.
Она посмотрела на меня как-то жалобно.
— А разве я чужой, Слава? Да?
Катер сбавил ход, зарычал, развернулся по параболе, оставляя за кормой кружевную пену, и плавно вошел под горбатый мостик над Зимней канавкой. Натали, опустив голову, оперлась локтями на пустую кожаную торбочку на коленях.
— Что-то случилось, Натали? — спросил я.
— Где? — она подняла голову.
Я понял, что действительно у них в ресторане что-то произошло. Не зря она оказалась одна у катера. Натали улыбнулась грустно.
— Слава, эта Людмила очень оригинальная женщина… да?
— Наверное, — ответил я осторожно.
— Почему наверное? — прищурилась она. — Ты же ее хорошо знаешь?
— Откуда? Я только вчера с ней познакомился,— сказал я почти правду.
Натали не поверила.
— Она говорит с тобой как со старым знакомым. Она тебя называет «Ивасик». Да?
Мне не хотелось рассказывать Натали о нашем детском «романе». Рядом с ней вся та история казалась мне почему-то стыдной чушью. Мы уже плыли по Мойке, и чтобы отвлечь ее, я показал ей свой дом:
— Вот здесь я живу.
— О-ля-ля! — обрадовалась Натали. — Ты живешь напротив Пушкина! Ты счастливый человек! Да?
Окно в моей комнате было открыто. Мне показалось, что в окне на секунду мелькнула чья-то тень. Мелькнула и пропала. Я нащупал в кармане ригельный ключ. Кто там может быть без меня? Кому я нужен? В окне колыхнулась от ветра занавеска. Я решил, что принял за человека тень занавески. И успокоился.
Натали по-мальчишески упрямо тряхнула стриженой головкой.
— Послушай, Слава, пригласи меня к себе. Да?
— Ладно, — пообещал я. — Уберусь как следует и приглашу.
— Нет,— уперлась Натали.— Сейчас пригласи. Сейчас, да?
— Зачем? — растерялся я.
Она посмотрела на Котяру и наклонилась к моему уху:
— Мне нужно с тобой говорить. Очень серьезно говорить. Да? Пригласи меня к себе. Сейчас! Ну, пожалуйста.
Шепот ее щекотал мне ухо, я слышал едва уловимый, тонкий запах ее духов… И я крикнул Котяре:
— Леня, греби к моему дому!
Котяра хмуро посмотрел на меня через плечо, хотел что-то сказать, но послушно направил катер к знакомому спуску. Всем своим видом он показывал, что подчиняется мне во всем, о чем бы я его ни попросил, — только бы я не забыл о нашей договоренности. Я взглядом показал ему, что я все помню…
Конечно же, в моей комнате никого не было. Все было так, как я оставил, уходя с Константином к антиквару. Натали, проходя мимо стола, взяла чашку и показала мне на ее краешке след темной губной помады.
— Слава, ты только вчера с ней познакомился? Да?
— Вчера, — смутился я.
Натали поставила ее чашку рядом с моей.
— Ты очень хорошо с ней познакомился. Да?
— Она приходила по делу.
Натали подошла к окну и повернулась ко мне спиной.
— Я тоже пришла к тебе по делу.
Она замолчала. Я ждал. Она смотрела на ту сторону Мойки, на желтый особняк княгини Волконской, в котором Пушкин перед смертью снимал весь бельэтаж.
— Послушай, Слава,— не поворачиваясь ко мне, спросила Натали. — А Дантес в этом доме бывал?
Когда-то, еще в университете, я писал курсовую работу по истории города. Чтобы не ходить далеко, я решил описать историю особняков, видимых из моего окна. Сейчас пришлось напрячь память и вспомнить кое-что из моей курсовой. Я подошел к Натали.
— Дантес бывал здесь. Но недолго. Чуть больше месяца…
Натали удивленно посмотрела на меня.
— Откуда такая точность?
Я объяснил:
— До середины сентября Пушкины жили на даче на Каменном острове…
— Там, где теперь живет она? — прищурилась Натали. — Ты у нее был там, Слава? Да?
Мне не хотелось вспоминать сейчас тупой бетонный забор, «гостевую» тюрьму и то, как меня оттуда вывозила Людмила… ригельный ключ, прижатый к синей жилке под ее скулой…
— На Каменном острове Дантес бывал у Пушкиных. Он стал чуть ли не другом семьи. Очаровал всех трех сестриц Гончаровых. Когда они переехали с дачи в этот дом, он просто не мог у них не бывать. До конца октября…
— Почему до конца октября? — спросила Натали.
Историю первой дуэли Пушкина с Дантесом я помнил смутно.
— Что-то произошло у Дантеса с Натальей Николаевной в конце октября…
Натали загадочно улыбнулась.
— В жену Пушкина влюбился сам император. Николай. Да? И Наталья Николаевна отказала Дантесу. Он очень переживал. Он заболел даже. Да?
Такой крутой поворот в любовной истории Дантеса и Н. Н. оказался для меня полной неожиданностью.
— Интересно… — сказал я. — Откуда тебе известны такие интимные подробности?
Натали поправила свою короткую юбочку и уселась в низкое кресло, сдвинув набок ноги в русалочьих колготках.
— Это сенсация. Да? Это заслуга профессора. Мсье Леон долго работал в архиве Геккернов. Он нашел записную книжку Жоржа Дантеса. Его дневник, о котором не знает никто. Сегодня вечером в лекционном зале этого дома профессор сделает свой сенсационный доклад… Да?
Я думал о своем и спросил невпопад:
— Неужели он хочет отмазать Дантеса?
Натали сморщила носик.
— Что значит «от-ма-зать»? От чего «отмазать»?
— Ну, выгородить Дантеса, — объяснил я, — реабилитировать его, что ли?
Натали пристально посмотрела на меня.
— Жоржа Дантеса не надо реабилитировать. Да? Он ни в чем не виноват. Он любил ту женщину. Очень любил… Да?
— А как же Пушкин? — спросил я опять невпопад.
Она мне трезво объяснила:
— Разве Жорж виноват, что эта женщина оказалась женой вашего великого поэта? И все закончилось так трагично? Да? Представь себе на минуту, Слава, что Наталья Николаевна была бы женой какого-нибудь чиновника. Да? Никакого скандала бы не было. Не было бы никакой трагедии. Жорж увез бы ее с собой во Францию. Да? То, что она оказалась женой Пушкина, — это роковая случайность… Да?
Опять «роковая случайность»! Я уже выяснил для себя, что такое случай и с христианской, и с марксистской точек зрения.
А Натали, откинувшись на спинку кресла, рассказывала мне почти без акцента. Только иногда на букве «р» словно маленький шарик обольстительно перекатывался у нее во рту.
— Ведь Жорж полюбил женщину, а не жену Пушкина. Он Пушкина и не читал никогда. Потому что почти не говорил по-русски. Со своими друзьями по полку, со знакомыми женщинами он общался только на французском языке. Тогда вся мыслящая Россия говорила по-французски… Да? Даже любимая гер-роиня Пушкина, «русская душой», Татьяна. Да? Жорж полюбил Наталью Николаевну безумно. Слава, ты читал его письма? Они у вас уже опубликованы. Да?
Пришлось ей признаться, что до писем Дантеса я еще не дошел. Натали шумно удивилась — «о-ля-ля!» — схватила со стола свою кожаную торбочку, сосредоточенно порылась в ней и достала небольшую книжицу в мягком голубом переплете.
— Вот. Почитай. Она на русском языке.
Я кивнул и отложил книжку в сторону, но Натали взяла ее, нашла нужную страницу и прочитала мне как стихи:
— «Я безумно влюблен! Да, безумно, ибо не знаю, куда преклонить голову… И всего ужаснее в моем положении то, что она тоже любит меня, но мы не можем видеться, так как ее муж возмутительно ревнив…» Красиво, да?
Я думал, как мог ревнивый Жорик отпустить ее одну. Но спросил я не об этом:
— А откуда знает Дантес, что она его любит? Ведь ему все это могло только померещиться.
— По-ме-р-ре-щиться? — переспросила она, перекатывая во рту звонкий шарик, и перелистнула страницу. — Слушай дальше, Слава! «Если бы ты знал, как она утешала меня, видя, что я задыхаюсь и в ужасном состоянии; а как она сказала: Я люблю вас, как никогда не любила, но не просите большего, чем мое сердце, ибо все остальное мне не принадлежит, а я могу быть счастлива, только исполняя все свои обязательства, пощадите же меня и любите всегда так, как теперь, моя любовь будет вам наградой…\"».
Натали положила книгу на колени и победно посмотрела на меня.
— Это очень большая любовь, Слава. Да?
Я засмеялся. Она вздрогнула.
— Что-то не так? Да?
Я попробовал ей объяснить мелькнувшую у меня догадку:
— Помнишь, как заканчивает Татьяна свой монолог к Онегину?
Натали откинула голову на спинку кресла, прикрыла глаза и процитировала, перекатывая шарик:
— Но я др-ругому отдана и буду век ему вер-рна… Да?
Я взял с ее колен голубую книжку, открытую на нужной странице.
— А теперь давай сравним, как заканчивает свой монолог Наталья Николаевна. «Любите меня всегда так, как любите теперь, моя любовь будет вам наградой…» Татьяна ставит жирную точку в отношениях с Онегиным, а Наталья Николаевна обещает Дантесу любовь! Как говорится, почувствуйте разницу!
Натали рассердилась.
— Ты не прав, Слава! Она говорит совсем о другой любви. Она отдает Дантесу свое сердце! Которое принадлежит только ей… О плоти тут не сказано ни слова!
Я посмотрел на дату в письме и посчитал на пальцах:
— Март, апрель, май…
— Что это? — не поняла Натали.
Я объяснил:
— Этот пылкий разговор произошел у них в феврале. А уже в мае Наталья Николаевна родила дочь. Значит, во время любовного разговора с Дантесом она на седьмом месяце беременности… Ее уже подташнивает, уже ребенок стучится ножками в живот… А она, танцуя с Дантесом мазурку, обещает ему свое сердце?…
Натали уперлась подбородком в ладонь.
— Ты не веришь в ее любовь, Слава?
Я пожал плечами.
— Ей очень приятно, что за ней ухаживает первый красавец Петербурга…
— А в любовь Дантеса ты веришь? Да?
Она спросила это так трогательно и так хитро… Я понял — она меня проверяет в чем-то… Я поглядел в книжку и сразу же наткнулся на первую фразу следующего письма Дантеса к Геккерну от 6 марта 1836 года. И прочитал ее вслух:
— «Мой дорогой друг, я все медлил с ответом, ведь мне было необходимо читать и перечитывать твое письмо. Я нашел в нем все, что ты обещал: мужество, для того чтобы снести свое положение. Да, поистине, в самом человеке всегда достаточно сил, чтобы одолеть все, с чем он считает необходимым бороться, и Господь мне свидетель, что уже при получении твоего письма я принял решение пожертвовать этой женщиной ради тебя…»
Натали смотрела на меня, склонив голову набок:
— Слава, что ты этим хочешь сказать?
— Это говорит сам Дантес, — поправил я ее.
Натали прищурилась.
— Но Жорж говорит совсем не то, что ты думаешь. Ты думаешь, если он пожертвовал ею ради своего приемного отца, он не любил, — она взяла из моих рук книгу. — Ты не дочитал дальше, Слава. «Решение мое было великим! Но и письмо твое было столь добрым, в нем было столько правды и столь нежная дружба, что я ни мгновения не колебался; с той же минуты я полностью изменил свое поведение с нею: я избегал встреч так же старательно, как прежде искал их; я говорил с нею со всем безразличием, на какое был способен». Жоржу было очень тяжело принять такое решение… Да?
Я молчал. И она спросила:
— О чем ты думаешь, Слава? — И сама же за меня ответила: — Ты думаешь, что у Жоржа с Геккерном была мужская любовь, да?
— Дело не в этом, — думал я о своем.
— А в чем же?
— Где в это время находится Геккерн? Куда ему пишет Дантес?
— Барон с мая месяца 1835 года находился на лечении в Европе. Он вернулся в Петербург ровно через год. Да?
Я задумался.
— Барон бросил своего красавца на целый год…
— Он не бросил его,— сказала Натали.— Он в Европе хлопотал об усыновлении Дантеса. И добился этого у нидерландского короля. С трудом добился. Он писал Жоржу. Наставлял его… Да?
— И наставил,— кивнул я.— Жорж пожертвовал ради него своей любовью…
Она поняла, что я еще не все сказал.
— И что? Что дальше, Слава?
Я улыбнулся ее нетерпению.
— А дальше самое интересное… Летом барон уже в Петербурге. А Дантес на Каменном острове начинает с
Натальей Николаевной открытый флирт. И барон этому нисколько не препятствует, не ревнует. Дело в ноябре доходит до дуэли. Дантес женится на сестре Натальи Николаевны…
— Чтобы спасти ее честь, да? — вмешалась Натали.
— Допустим, — согласился я. — Но в январе-то, уже женатый на Екатерине, он продолжает открыто, у всех на глазах, свои любовные атаки! А 25 января домой к Пушкину приезжает сам Геккерн и доводит дело до открытого скандала! Зачем?!
— Зачем? — как эхо повторила за мной Натали.
И я сказал уже с полной уверенностью:
— Это была откровенная провокация!
— Против Пушкина? Да? — спросила она тихо.
— Не только, — ответил я. — Это была провокация против России.
Она долго молча смотрела на меня и наконец спросила:
— Слава, ты можешь это доказать? Да?
— Ну, если подумать хорошенько… смогу.
Она взяла меня за руку.
— Слава, подумай хорошенько. К сегодняшнему вечеру. Да?
Я засмеялся.
— А сколько мне заплатят?
— О-ля-ля! — вскрикнула Натали и отвернулась к окну. — Слава, я жутко проголодалась. Принеси мне • что-нибудь поесть. Что у тебя есть в холодильнике?
Я засмеялся.
— У меня ничего нет.
— Как это? — удивилась она.
— Все, что было, мы еще вчера с Костей съели… Даже позавчера, — поправился я.
— И ты два дня ничего не ешь? Да?
— Мне было не до этого.
Она подняла со стола чашку, запачканную губной помадой.
— Ты говорил по делу?… Да?
И тут меня осенило. Я поглядел в окно. У спуска стоял белоснежный катер. Котяра, скинув куртку и тельняшку, лежал на скамейке на корме, прикрыв лицо фуражкой. Делал вид, что загорал. Но я-то знал, что он уже мой раб.
— Натали! — сказал я торжественно. — Сейчас я устрою тебе шикарный завтрак. Что ты будешь пить? Коньяк или шампанское?
Она засмеялась.
— Ты волшебник, Слава? Да?
— Не бывает чудес, Натали. Все, что людям кажется чудом, на поверку оказывается избитой, пошлой реальностью. Наш катер набит вином и закусками под завязку. Костя не успел отпраздновать свои именины. Я возьму немного от его шедрот. Он мне простит, я уверен. Так что тебе принести? Шампанского?
— Нет, — смеялась она. — Вина не надо… А ты, если хочешь, пей. Только совсем немного. Да? Мне нужно с тобой говорить. Да?
Только тут я понял, что серьезный разговор, за которым она пришла ко мне, еще и не начинался, до сих пор она меня только проверяла. И я заторопился.
— Подожди. Я быстро.
Она улыбнулась загадочно.
— Я тебя жду, Слава. Да?
2
Лямур-тужур
Пропадал я совсем недолго. Котяра сложил в картонный ящик из-под вина закуску, фрукты, бутылку шампанского и бутылку коньяка. Вручая мне коробку, Котяра сказал торжественно:
— Я был прав, Славик. Ты ее трахнешь. Только не забывай, Славик, человека, которому ты обязан своей жизнью!
— Заткнись, Котяра! — рассердился я. — Она пришла по делу!
Котяра оскалился:
— Ну-ну… Только помни, Славик, что ты со мной еще не рассчитался. Ты обещал поговорить…
— Поговорю! — бросил я уже на ходу, поднимаясь по спуску.
Было еще совсем рано. Наш дом спал. А на той стороне Мойки, у дома Пушкина, суетились люди в синих комбинезонах. Готовили к юбилею старый желтый особняк…
Я ногой открыл дверь в свою комнату и вошел, прижимая к груди картонную коробку с едой И питьем. Вошел и застыл на пороге. На кресле у окна аккуратно висели короткая юбочка, светлая блузочка, блестящие русалочьи колготки… А сверху всего — белые трусики…
— Слава, я здесь. Да?
Я чуть коробку не уронил.
Натали лежала на моей тахте за стеллажами. В шкафу она нашла белье и постелила единственную, оставшуюся у меня чистую смену. Накрывшись одеялом до подбородка, она смотрела на меня серьезно, изучающе.
Я поставил коробку на стол.
— Ты же сказала, что хочешь есть?
— Я это сказала, чтобы ты вышел из комнаты. Да?
— Зачем? — не понял я.
Она чуть откинула одеяло и приподнялась на локте. На ней была белая шелковая рубашечка, сквозь кружева просвечивала маленькая грудь.
— Я готова тебе хорошо заплатить, Слава. Да?
Я растерялся.
— Ты меня так поняла?
Она засмеялась.
— Не надо притворяться, Слава. Да?
Я подошел к тахте.
— Сядь, Слава, — хлопнула она рукой по одеялу. — Сначала договоримся. Да?
Я сел на краешек тахты.
— Слава, — решительно сказала она. — Мне очень нужно, чтобы к сегодняшнему вечеру ты написал статью о Дантесе и Геккерне. Мне очень нужно. Да?
На моей подушке лежала стриженая мальчишеская головка. Перламутровые глаза были полузакрыты, влажный рот обольстительно перекатывал звонкий шарик:
— К сегодняшнему вечер-ру. Да?
Меня в жар бросило. Я переспросил, ничего не понимая:
— О чем тебе нужна статья?
— О пр-р-ровокации, — звонко раскатился шарик. — О пр-ровокации пр-ротив Р-р-россии. Да?
Не помня себя, я стащил потную рубашку сафари.
— Натали! За такую цену тебе будет убойная статья! Убойная! Я уничтожу этих педерастов!
Она тихо засмеялась.
Дрожа от возбуждения, я забрался к ней под одеяло. Она обхватила мои ладони.
— Не сразу, Слава… Не сразу, да?…
Она стала целовать меня в шею…
И в этот момент за окном пронзительно заорал Котяра:
— Славик! Сла-вик! Ёк макарёк!
Она вздрогнула и оттолкнула меня от себя. Я успокаивал ее, целовал ей грудь,
— Славик! — надрывался Котяра.
Она закрыла лицо руками.
— Что-то случилось. Иди посмотри. Да?
Согнувшись в три погибели, я доковылял до окна.
Борт о борт с нашим катером стоял широкий бело— синий глиссер речной милиции. Котяра, увидев меня в окне, завопил еще фомче:
— Славик! Полундра! Менты нас гонят. Давай вниз, Славик. Я без тебя не уеду!
Я ничего не понимал. На той стороне Мойки собралась уже небольшая толпа. У пушкинского подъезда стояло открытое ландо, полное дам в разноцветных старинных кринолинах. В пролетке сидел молодой курчавый парень с бумагами в руках, с цилиндром на голове. Издали я узнал Пушкина. От Дворцовой площади к его дому подходил строем оркестр, одетый в малиновые гусарские ментики. Оркестр по знаку тамбурмажора грянул вдруг почему-то марш из кинофильма «Гусарская баллада». Пушкин в пролетке зажал уши руками и уставился в бумаги на коленях. Он учил свою роль.
Все походило на дурной сон.
— Славик, скорей! Сейчас губернатор приедет. Менты оборзели, Славик! Ёк макарёк!
— О-ля-ля!
Натали, уже одетая, стояла у окна, рядом со мной.
— Сегодня открытие праздника. Я совсем забыла, Слава. Мы тоже должны быть здесь. Помоги мне скорей попасть в отель. Да?
Я кое-как оделся и схватил со стола картонную коробку.
— Это оставь, — сказала Натали. — До вечера оставь в холодильнике. Я рассчитаюсь вечером. Да?…
По Мойке мы помчались к каналу Грибоедова. Там шусков не было, и Котяра причалил к плавучему ресторану напротив валютной пивной «Чайка». Натали узнала за мостом Казанский собор и обрадовалась:
— Я почти дома, да?
Натали хотела бежать к Невскому, но я потащил ее к Итальянской, до подъезда гостиницы отсюда было ближе. До угла она лихо неслась за мной на своих высоких каблучках. На углу остановилась, запыхавшись.
— Все! Больше не могу. Да?
По пустой поутру Итальянской мы пошли шагом к площади Искусств.
— Слава, — сказала она, — мне очень нужна твоя статья. В шесть часов вечера я за ней приду. Я рассчитаюсь. Да?
И тут вдруг до меня дошло.
— Ты хочешь опустить Жорика!
— Что я хочу? — не поняла она.
— Ты хочешь отомстить своему красавцу за то, что он потерял голову от Людмилы. Все очень просто, как огурец, — и я засмеялся.
Она остановилась и строго посмотрела на меня.
— Все очень не просто, Слава. Ты плохой психолог. Любовь здесь совсем ни при чем. Да?
«Тук-тук-тук», — застучали ее каблучки. Она пошла вперед, не дожидаясь меня. Только у подъезда гостиницы она обернулась.
— Да, я совсем забыла. Константэн просил тебе передать эту бумагу, — и она протянула свернутый вдвое ксерокс тринадцатой страницы.
Она подождала, пока я спрячу бумагу в карман рядом с «мандатом» Котяры.
— Слава, ты сделаешь то, о чем я тебя просила?
Я посмотрел в ее тревожные перламутровые глаза.
— Я же обещал.
Она поднялась на цыпочки и поцеловала меня в губы.
— Мерси… О-ля-ля, — она испуганно вздрогнула.
От скверика к гостинице бежал через дорогу мсье
Леон, что-то на ходу гортанно кричал ей по-французски. Она ему ответила, махнула мне рукой и скрылась за дверями отеля.
Профессор подбежал к гостинице, испепеляюще посмотрел на меня и подошел к знакомому белому лимузину, сказал в окно:
— Еще минуту. Она сейчас будет.
Я тоже пошел к лимузину, надеясь увидеть Константина. Но в машине был только шофер Боря и профессор, уже забравшийся на заднее сиденье. Он отвернулся от меня.
Чтобы не раздражать его, я пошел в сквер. Ни о каком разговоре с ним не могло быть и речи. Выполнить поручение Котяры сегодня было невозможно. Я сел на пустую скамейку в сквере у памятника Пушкину. Я хотел хоть издали еще раз поглядеть на нее, когда она будет садиться в машину. Вернее, не столько на нее я хотел посмотреть, сколько на белокурого красавца. Он-то как воспринял ее ночное исчезновение?…
Скоро она вышла из подъезда в строгом сером платье. Одна. Белокурого красавца с ней не было. Она остановилась у лимузина, обернулась и помахала рукой. Она знала, что я не уйду, не проводив ее. Профессор открыл ей заднюю дверцу. Лимузин задом отъехал от стоянки и, сделав полукруг у памятника Пушкину, завернул к Садовой.
— Поздравляю, господин конспиролог, — сказал кто-то за моей спиной…