— Yes! Фокус линзы и фокусное расстояние… Знаю!

— Отлично! Ну, хватит о линзе. Солнце скоро будет на нужной высоте.

— Ну, и что же мы будем делать?

— Собирать кокосовый волос… Самый сухой и самый тонкий… Его нужно много… Начнем!

Молодые люди принялись за работу. Не прошло и четверти часа, как они собрали целый ворох. Часть его Тотор свалил около нарвала, выбрал самые длинные волокна, раздергал их и превратил в невесомую, пушистую массу, похожую на нащипанную корпиюnote 74.

— Отлично, — проговорил он, заканчивая, — должно загореться в мгновение ока.

— Как это? — спросил Меринос с еще большим замешательством.

— Так вот, дорогой мой принц шерсти, знай, что глазной хрусталик представляет собой природную двояковыпуклую линзу, с теми же физическими свойствами, что у стеклянных или кристаллических линз. Понимаешь? note 75

— Ну и что?

— Чтобы зажечь эту груду волокон, за неимением стеклянной линзы, я обойдусь линзой природной… хрусталиком.

— Как это?

— Что-то ты сегодня туго соображаешь! Смотри!

Парижанин подошел к нарвалу и рассек ножом левое глазное яблоко. Глаз был виден целиком, страшный, размером с два кулака.

— Эй, что ты делаешь?! — озадаченно воскликнул американец.

— Не видишь? Удаляю нарвалу катаракту и забираю у него хрусталик.

— О, Тотор, мой дорогой Тотор! А мне-то показалось, что ты спятил! Да ты просто гений!

Парижанин ответил с обезоруживающим хладнокровием:

— Похоже, одно недалеко от другого! Ну, займемся операцией!

Остекленевший глаз был тверд как камень. Острым, хорошо наточенным ножом юноша ловко сделал надрез. Осторожно расширил рану и кончиком пальца исследовал ее.

Нащупав что-то упругое, он прошептал:

— К счастью, пациент не дергается и не кричит. И я не боюсь, что он окривеет.

Юный препаратор расширил отверстие, дал вытечь жидкости, затем запустил палец поглубже. Нажал — и внезапно нечто прекрасное, сверкающее чистотой, прозрачное, как хрусталь, упало ему в руку. Это что-то было чуть больше стекла карманных часов и около двух сантиметров толщиной в середине.

Парижанин извлек хрусталик нарвала.

Впрочем, Тотору некогда было рассматривать его. Он не без основания опасался иссушающего действия атмосферы по отношению к поверхности этой органической, такой уязвимой линзы.

Над головой, в раскаленном добела небе пылало ужасное солнце экватора. Тотор подставил под солнечные лучи еще влажный хрусталик. В нескольких сантиметрах под ним находился ворох размочаленных, превращенных в пух кокосовых волокон.

Прерывисто дыша, морщась, обливаясь потом, Гарри молча наблюдал за необычной операцией, от которой зависело их существование.

Совершенно спокойный Тотор направил сконцентрированные хрусталиком лучи на тоненькие волоконца.

О, чудо! Под хрусталиком появилось рыжее пятно с разводами всех цветов радуги по краям.

Парижанин хладнокровно определил фокусное расстояние, при котором спроецированное лучами пятнышко имело бы наименьшую площадь.

Но время торопило. Под неумолимым жаром солнца оболочка хрусталика уже потускнела, затуманилась, скоро она покоробится, потеряет прозрачность.

Меринос затаил дыхание. Его товарищ наводил линзу еще две секунды. Готово!

Ожидание стало невыносимым. Лупа покоробилась, сморщилась.

О, Боже! Сколько находчивости, сколько мужественных усилий — и все впустую?

… Появился небольшой дымок и, закручиваясь в спираль, поднялся в красноватом пучке света. Запахло гарью.

Среди тончайших волокон возникала черная точка, она увеличивалась, растягивалась, плавилась и потрескивала. Края ярко светились. Вдруг наружу выбился огонек, он выплескивался языками, увеличивался… Хрусталик больше непригоден, но чудо уже свершилось!

Меринос, вне себя от радости, больше не сдерживался. Испуская неистовые вопли, он прыгал и скакал, крича:

— Ура Тотору! Да здравствует Тотор! Totor for ever!

Гарри хохотал и плясал как одержимый, пока парижанин не заметил:

— А ведь это ты спятил!

— Да, да, спятил от радости и восхищения! Во всем мире не сыскать такого, как ты!

— Спасибо! Ты сама любезность. Только не слишком дергайся, на таком солнце это вредно. Нам удалось, и я счастлив! Я верю в будущее, теперь можно подумать и о настоящем.

— Ты прав! Хотя и меня можно понять.

— Особенно когда ты выражаешься жестами, свойственными краснокожим, танцующим вокруг скальпа, да еще в этом остроконечном колпаке! Только хватит шуток, нужно поддерживать огонь, собирать пальмовый волос, подбирать листья, ветки, подтаскивать упавшие от старости стволы, короче — все, что может гореть.

— Правильно, и этого еще мало, чтобы создать между нами и крабами огненную преграду.

— К вечеру устроим большой костер, полукругом. А теперь — за работу.

— Но я же умираю от голода! — воскликнул Меринос.

— Ладно, ладно, за работу, нам есть чем заняться.

Тотор подошел к нарвалу и ловко отрезал чуть ниже ребер огромный кусок мяса.

— Тут не меньше десяти фунтов… Нацепи-ка это на вертел и сунь в огонь.

Американец посмотрел на толстый, плотный, малоаппетитный кусок мяса и проворчал:

— Должно быть, как подошва.

— Молчок! При наших-то зубах и голодном брюхе! Еще бы щепотку соли кинуть, так только пальчики оближешь! Живей к плите, поваренок!

— Но я пить хочу!

— Я тоже. И неудивительно, крутиться у такого огня, да еще при сорока градусах!.. Черт побери, да мы идиоты!

— Ну уж, клевета!

— Нет, повторяю: круглые дураки! Нам даже в голову не пришла самая очевидная вещь.

С этими словами Тотор подошел к пальме, глубоко прорезал кору и пояснил:

— Похоже, тут много сока. Говорят, он начинает течь, как только проткнешь кору. Это называется пальмовое вино. Неплохо будет получить полштофа, чтобы оросить наше жаркое!

Прошло несколько минут. Вскоре жидкость, прозрачная, как ключевая вода, потекла из надреза тонкой струйкой.

Тотор всосал ее губами, причмокнул языком и воскликнул:

— Потрясающе! Божественный напиток! Прохладный, сладкий, вкусный и в горло проскальзывает, как бархатный.

— Да ты прямо дьявол!

— Не льсти мне! Давай прикладывайся к крану! Не захлебнись и, главное, не задирай носа, а то шибанет если не в голову, то в нос!

И пока его друг жадно пил, неисправимый болтун продолжал:

— Хм, кто бы сказал, что мы получим пальму в кормилицы, когда у нас уже усы пробиваются!

— Благодаря тебе, мой дорогой, мой славный Тотор, мы стали весьма достойными робинзонами, и я вновь начинаю надеяться.

— Что это, аперитив на тебя так подействовал? Ну, тем лучше. А теперь за работу!

Утолив жажду, Гарри умело приступил к установке вертела. А парижанин занялся не столь приятным делом. Он возвратился к нарвалу и решительно вспорол ему брюхо. Часть кишок выпустил наружу, быстро отсек несколько метровых кусков, разрезал их в длину на тонкие ремни, натер жиром и принялся мять, размягчать, и пробовать на прочность, затем намотал на камни и наконец сказал:

— Будет прекрасная бечева! Есть уже двадцать пять или тридцать метров, sufficit! note 76

Проделав все это, парижанин проговорил:

— Теперь нужно изготовить иглу. Конечно, не стальную, хотя бы деревянную.

Он отрезал от пальмового листа кусок стебля длиной сантиметров двадцать пять и с одного конца проделал дырку — ушко будущей иглы. Потом заострил другой конец, тщательно отполировал свой инструмент и заключил:

— Ей-богу, похоже на кинжал.

Юноша продел конец кишки в эту монументальную иглу и подошел к шкуре нарвала, погребенной под грудой водорослей. Шкура сохранилась свежей и мягкой.

Тотор расправил ее и покачивая головой, сморщил лоб, будто обдумывал план работы. Потом принялся обрезать кожу возле головы животного, после чего сшил разрезанную шкуру, при этом размышляя вслух:

— Ничего не получится! Будет пропускать воду, как корзина. Ну-ка, а если так?

Парижанин поднял спасательный пояс, их единственное имущество, и вынул кусок пробки. Разрезал его на части толщиной в один сантиметр, обложил ими обе половины шкуры и все вместе прошил.

Работа продвигалась медленно, но зато шов стал абсолютно непроницаем для воды.

Тем временем подоспело жаркое. Меринос принес его прямо на вертеле, пахнущее дымом. Озабоченный Тотор молча поглощал кусок за куском, потом сказал Мериносу:

— Нам потребуется штук двадцать больших пальмовых ветвей, самых крепких и самых длинных.

— К чему ты клонишь?

— Я же сказал — сюрприз!

Вскарабкаться на деревья, подобно мартышкам, обломать ветви, спустить их на землю, ровно обрезать, убрать листья, затем согнуть ветви на огне — все это заняло у «робинзонов» остаток дня.

До того, как солнце исчезло за горизонтом, они успели только приготовить новое жаркое и разложить костер.

Разбитые усталостью, друзья бросились на листву и заснули как убитые. Под утро они проснулись еще до рассвета и увидели, что окружены раскаленными углями, а крабы наступают с неслыханной храбростью. Штук пятьдесят, подталкиваемые, вероятно, сородичами, уже упали в огонь и тут же поджарились.

Это обеспокоило Тотора.

— О, мерзкие твари! Их миллионы, и если они все сползутся сюда, то погасят огонь и пройдут, тогда нам крышка! Меринос, старина, придется вкалывать, как никогда! А сейчас слопаем поджарившихся, ведь о нарвале уже нечего мечтать, он протух!

Каждый подобрал по копченому крабу. Оказалось, что это великолепное блюдо, и друзья с аппетитом позавтракали.

Теперь — за работу! Все готово. Стебли, согнутые накануне в полукольцо, Тотор вставил в огромный карман из сшитой шкуры нарвала. Расположил он их перпендикулярно по всей длине шкуры на расстоянии тридцати сантиметров одно от другого.

Крепко натянутая на тонкую арматуру мягкая и гибкая шкура превратилась в длинное, вытянутое тело, напоминающее туловище нарвала. Одним словом, получился прочный, легкий, водонепроницаемый корпус.

— Я уже давно догадывался, — вскричал Гарри, — это лодка!

— Да, вроде эскимосского каяка! Если бы было побольше времени, я бы построил образцовое судно! Но эти сволочи крабы меня напугали.

— Тотор, ты неподражаем!

— Молчок! Некогда паясничать, за работу! Минуты сейчас стоят часов, а часы — дней! На запах гниющего нарвала сюда сбегутся все чудовища островка.

ГЛАВА 7

Тотор-корабел и Меринос-конопатчик. — Когда не стоит иметь тонкое обоняние. — В сумерках. — Добыча. — Скелет. — После испытаний. — Смотри-ка, мадам Жонас! — В стране грез. — Ужасное пробуждение. — Окружены! — Бегство со всех ног. — В море. — Шторм. — Без пищи. — По воле волн.

Часы проходили в нечеловечески трудной работе. Еще не были смонтированы основные части хрупкого сооружения, которому они доверят свои жизни.

Тотор разрывался на части, за всем следил и обо всем заботился сам.

— Гоп-ля! Меринос, конопатим, смазываем, закрепляем! Вот видишь, уже на что-то похоже! Мы с тобой — инженеры-судостроители, рабочие верфей, изобретатели! И мы сами сооружаем орудие нашего спасения без инструмента, без бюджета, без плана, без жалованья, почти без пищи и из фантастических материалов!

— All right!.. Ты великолепен, друг Тотор!

— Ты тоже молодец!

Друзья весело болтали, как будто им не грозила ужасная опасность: они работали, словно не зная, что смертельный солнечный удар может их испепелить, и скорей были похожи на двух больших детей, играющих в потерпевших кораблекрушение.

Американец и француз ели кое-как, страдали от жажды, изнывали от пота, были возбуждены пальмовым вином, лохмотья едва прикрывали их от вертикальных солнечных лучей, но тем не менее оба сохраняли удивительную работоспособность.

О, прекрасный возраст, когда сила и энергия неисчерпаемы! Можно двигаться без передышки, поглощать самую немыслимую пищу, крепко спать и смеяться над трагическими обстоятельствами жизни. А если случится оступиться на трудном пути, запросто поднимаешься, не теряя надежды, какой бы химеройnote 77 она ни была.

Вперед же, молодые люди, скорей, скорей за работу, время не ждет!

… Теперь нужно было закрепить верхнюю часть шпангоутовnote 78, чтобы они не смещались по борту. Этим занялся Тотор. С помощью самодельной деревянной иглы он накрепко пришил бечевой с обеих сторон все черешки, толщиной чуть шире большого пальца.

Еще предстояло смазать жиром лодку изнутри и снаружи. Эта отвратительная работа досталась Мериносу. От разлагающегося нарвала исходил отвратительный запах, но миллиардер-конопатчик, не обращая внимания, изо всех сил втирал руками протухшее сало в корпус лодки, чтобы сделать его водонепроницаемым. Конечно, Гарри морщил нос, но улыбался, вспоминая свой дорожный несессерnote 79, серебряную ванну, тонкие духи, опьяняющий запах которых так любил, все прихоти юного щеголя с неистощимым кошельком.

— God! Как скверно пахнет этот зверь! — ворчал Меринос, стараясь держать голову подальше от рук.

— Еще не самое страшное. Вонь все больше привлекает крабов. Ты видишь, даже днем они тычутся в огонь. Смотри, еще один лопнул!

И в самом деле, огненная преграда уже не могла сдержать привлеченных запахом разложения гигантских ракообразных. Во что бы то ни стало нужно предоставить им добычу на приближающуюся ночь. Молодые люди спешно изменили расположение огромного костра. Оставив в стороне нарвала, они окружили себя тройным кольцом огня и запаслись сушняком на ночь. Осталось бросить последний взгляд на лодку, чей удлиненный силуэт вырисовывался на берегу. Все в порядке, бояться нечего. Обессиленные «робинзоны» улеглись, но на этот раз, несмотря на усталость, не могли уснуть от беспокойства.

Едва мрак окутал островок, отвратительные крабы, все как один, устремились за добычей.

Несмотря на свою доказанную уже храбрость, Тотор и Меринос дрожали от страха, слыша рядом странные, отвратительные звуки. Клацанье клешней, хруст челюстей, стук сталкивающихся панцирей огромного числа невероятно прожорливых мерзких тварей. И никаких других звуков в ночной тишине.

В самом деле, было отчего прийти в смятение даже человеку с железными нервами!

Время от времени друзья поддавались усталости, их глаза на мгновение закрывались. Но тяжелый, населенный кошмарами сон вскоре прерывался гулом осатаневшей орды.

Восход солнца принес облегчение. Но как только рассвело, друзья вскрикнули. Нарвал исчез, изъеденный, разорванный на мелкие кусочки тысячами изголодавшихся ракообразных.

От огромной туши остался всего лишь ослепительной белизны скелет, остатки мяса с которого жадно поглощали последние участники пира!

Тем не менее на первый раз добыча удовлетворила аппетит членистоногих. Но завтра! Что будет следующей ночью?

— Черт возьми, — проговорил Тотор, — тут не до шуток! У нас всего двенадцать светлых часов, а еще столько предстоит сделать!

Прежде всего, нужна пара весел, во что бы то ни стало. Для этого сойдут опять же две пальмовые ветви — опять они! С большими усилиями Тотору удалось расщепить концы ветвей. Известно, что они достигают пяти или даже шести метров в длину. Затем юноша вставил в разрез две перекладины, по двадцать и тридцать сантиметров, привязал их последними кусками кишок и на каждую из этих рамок натянул по куску кожи. К счастью, у него осталось достаточно бечевы, чтобы закрепить обтяжку лопастей со всех четырех углов.

Это все, на что хватило сил. Все эти приспособления выглядели, конечно, примитивно, но они должны были сослужить свою службу.

Теперь осталось спустить лодку в воду и убедиться, что она управляема и выдержит двух человек, не утонет.

Суденышко было легкое, и столкнуть его не составило труда.

— Браво! Держится на воде, как поплавок. Не хватает скамеек. Ну и ладно, обойдемся и так!

Тотор влез в лодку и уселся по-турецки. Меринос передал ему весла и устроился рядом.

Отчалили. Гарри, умелый гребец, первый опустил весло в воду. Тотор, как капитан, скомандовал:

— Греби, матрос, греби потихоньку!

Лодка тронулась с места, парижанин ловко правил веслом.

— Прямо сама плывет! Смелей, матрос!

Вот они уже посреди бухты. Раздались радостные крики восхищенных друзей. Спасены!

Однако кит, о котором юноши уже забыли, не покинул бухту. Два фонтанчика, поднявшиеся из воды и рассыпавшиеся брызгами неподалеку, указали на его присутствие.

— Смотри-ка, Ионаnote 80 резвится.

— Почему Иона?

— Да так, шучу. Это я в память о пророке, которого когда-то кит проглотил, а на третий день изрыгнул.

— Ты все смеешься!

— Плакать, что ли? Боишься, что он и нас проглотит?

— Нет, но если он примет лодку за нарвала и повторит свой slap… note 81

— Черт возьми! Раздавит нас, как лягушат! Вот он приближается! Тсс… Иона, без глупостей!

Гигантское млекопитающее плыло в большом водовороте, отдуваясь и наполовину высовываясь из воды. Лодочники заметили теперь и китенка, забившегося под плавник.

— Да это мать семейства, мадам Жонас! note 82 С нею малыш, и она прогуливает его по бухте.

— Yes! Бухта — это whale-square! note 83

Кит не был настроен враждебно. Удовлетворив свое любопытство, он снова стал отдуваться, резвясь, подпрыгивая на волнах.

— Какой он игривый и, кажется, не желает нам зла! — заявил Тотор.

— Какой великолепный буксир получился бы, если бы он захотел!

— Нарвал на буксире у кита! Вот было бы здорово!

— Стоп! «Нарвал» — подходящее имя для судна. Ты будешь крестным отцом!

— Прекрасно, да здравствует «Нарвал»!

— Ну вот, теперь, когда мы испытали наш корабль и дали ему имя, пора вернуться на землю.

— Да, все прекрасно, лучше и быть не могло!

— Хм! Весла яйца выеденного не стоят, а судно неустойчиво, и еще я боюсь, что в открытом море его будет захлестывать вода.

— Возможно! Но что же делать?

— Вот увидишь.

Путешественники без труда пристали к берегу и вытащили «Нарвал» на сушу.

Веревок из кишок больше не осталось; парижанин сплел кокосовые волокна и умело подтянул ими края бортов, оставив ровно столько места, чтобы обоим поместиться в лодке. Для прочности он пристроил вокруг каждого места спасательные пояса.

— Вот так! Меньше будет качки.

Работу двух друзей легко описать в нескольких строках, на самом деле это трудное дело заняло почти весь день. Они едва выкроили время, чтобы поесть. Кстати, пора было подумать о съестных припасах.

Но где их взять? Может быть, выручат кокосовые орехи? А как их открыть? Захватить воды? Во что налить?

Тотор соображал.

— Ладно, погрузим все те же орехи, они послужат балластом, а потом как-нибудь проткнем скорлупу. Главное, у нас есть нож. Добавим и крабов, попавших в огонь. Ракообразные в собственном соку и собственном изготовлении. Забавная кулинария!

Но им не везло. Нашелся только один свежий орех в волосяной оболочке. Меринос положил его в лодку, находившуюся на песке у самой кромки, и сказал:

— Завтра продолжим погрузку.

— Правильно, завтра. Сейчас успеем только собрать дрова: их потребуется много для адского огня. А потом перекусим.

Последние минуты дня были посвящены этим заботам. С бешеным аппетитом друзья уплели жареного краба, выпили пальмового вина и улеглись в нескольких шагах от костра.

В предыдущую ночь им едва удалось сомкнуть глаза, а тут еще и усталость валила с ног, они сразу же крепко заснули под защитой пляшущих огненных языков.

Сколько времени продлился этот здоровый, несмотря на жесткое ложе, восстанавливающий силы сон, трудно сказать. Тотору приснилось быстроходное судно, которое он строит и которым командует; приснился кит, стремящийся проглотить корабль и капитана; нарвал, протыкающий корабль своим гигантским мечом; колоссальный краб клешнями, как ножницами, хотел разрезать Тотора пополам, и у этого чудовищного краба

— человеческое лицо, бритое, корректное, загадочное лицо мистера Дика, странного и таинственного похитителя «Моргана».

Но тут парижанин вскрикнул от острой боли. Он проснулся и вскочил на ноги. Меринос уже вопил как одержимый, прыгал, отбивался.

Что случилось? Что происходит? Какая ужасная драма разыгрывается во внезапно опустившейся тьме?

Страшная действительность предстала перед беднягами.

Пламени уже не было, виднелись лишь умирающие огоньки, хотя топлива — дров, ветвей, волосяных оболочек, кокосовой скорлупы было хоть отбавляй. Вся земля вокруг кишела крабами.

Членистоногие сбежались отовсюду тысячами, как вчера на тушу нарвала.

Они уже отведали мяса, и теперь ничто не могло их остановить. Последние неумолимо толкали вперед первых, уже преодолевших барьер огня. Сотни погибли, задохнувшись или сгорев, и тела их в конце концов погасили пламя. Живые, презрев страх и опасность, взбирались по сгоревшим. Они просто кишмя кишели, их становилось все больше и больше.

Тотор, с искусанными ногами, прыгал, кричал, метался. Меринос, прокушенные руки которого уже кровоточили, вопил и расшвыривал ногами поганых тварей.

— Крабы! О, Боже! Крабы!

Перед взорами подростков предстал совершенно белый скелет нарвала, препарированный ужасными челюстями, которого крабы сожрали в одну ночь.

Куда бежать? Что делать? Они окружены, их растерзают в клочья! Остается одна надежда: лодка. Но успеют ли добежать?

— В лодку, быстро в лодку! — завопил Тотор.

Он бросился через шевелящееся кольцо, оступился, упал, поднялся, за ним — Гарри, который прыгал, тоже оступался, спотыкался о панцири.

Как удалось преодолеть десять метров, которые отделяли их от «Нарвала», одному Богу известно.

Искусанные, в изодранных штанах, с исполосованной кожей, беглецы добрались до лодки. Не сговариваясь, поволокли ее к берегу и отчаянным усилием столкнули в воду.

«Робинзоны» спасены! Сухопутные крабы еще могут преодолеть огонь, но никогда не приближаются к воде, испытывая к ней непреодолимое отвращение.

Меринос и Тотор забрались в «Нарвал», нашли весла, устроились по-турецки на дне и испустили вздох облегчения.

— Уф! Знаешь, Тотор, я не трус, но меня просто мороз по коже продрал!

— А мне ее крабы уже продрали! Проклятье! Шкуру содрали прямо до ляжек.

— И мне! Кровь идет…

— Хорошо еще, что морская вода прижжет. Но все равно, мы удачно выкрутились!

— Увы, нет провианта!

— Есть — один кокосовый орех! Мы поболтаемся на рейде до рассвета, а там высадимся и поищем еду.

— Если у крабов будет не такое каннибальское настроение.

— Смотри-ка! На это мы не рассчитывали!

— Да, поднимается ветер…

— И небо заволакивает. Только бы шквал не налетел!

Действительно, подул свежий ветер. Волны становились все выше. «Нарвал» плясал, переваливаясь с борта на борт, но в общем вел себя замечательно.

Понемногу ветер в бухте стих. Чего не могли предусмотреть два друга, так это очень сильного отлива. А он неотвратимо понес их в открытое море. Внезапный вихрь подхватил лодку как перышко и под раскаты грома унес прямо через отмель, наполовину прикрывавшую вход в бухту.

И вот суденышко посреди бурунов, в облаках пены. Оно выделывает пируэты в протоках между камнями, и мало-помалу рев прибоя остается позади. Путешественники в открытом море!

Их качает, мотает, они промокли, не в состоянии управлять лодкой, стали игрушкой волн, но плывут. Плывут с неслыханной скоростью через неизвестность мрака и океана!

Иногда молодые люди слышали справа или слева, спереди или сзади неумолчный шум прибоя. Они различали движущиеся силуэты волн, разбивающихся о скалы. Лодка то и дело стрелой проносилась мимо рифов.

Так продолжалось всю ночь. Всю ночь ревела буря и раздавались чудовищные раскаты грома.

Наконец последний порыв ветра разорвал тучи. Светало. «Нарвал» с приличной скоростью шел по течению на север. Молодые люди определили направление по солнцу, которое вставало справа по борту.

Мало-помалу море успокоилось. Вдали смутно виднелись очертания голубоватых берегов. Эта относительная близость твердой земли принесла надежду.

— Ну, как тебе приключение? — спросил Тотор.

— Совершенно выдающееся событие! Very prominent! note 84

— По-нашенски — сногсшибательное! Однако согласись, дело могло кончиться скверно.

— О да! Я до сих пор дрожу!

— Точка! Не будем больше об этом. Когда идешь навстречу приключениям, не надо ни теряться, ни шапки вверх кидать… тем более кидать придется наши остроконечные колпаки.

— Если б у нас была еда! Хотя бы немного воды! Я задыхаюсь от жажды!

— У меня будто соль на языке.

— Что, если пристать к берегу?

— Это не просто! Смотри, какое сильное течение. Бьюсь об заклад, что скорость больше шести мильnote 85 в час.

— Все же попробуем!

— Давай!

Юноши согнулись в дугу над веслами в попытке направить нос к далекому берегу. Невозможно! Слепая сила непреклонно возвращала их в течение.

— Черт возьми! — проворчал раздосадованный Тотор. — Все впустую, нас будто нечистая сила несет.

Внезапно какой-то водоворот вспенил воду слева, метрах в шестидесяти.

— What is this? note 86 — удивился Меринос.

— Подводный камень? Косяк сардин? Водоросли?

— Нет, кит!

— Вот это да! В самом деле, мадам Жонас со своим малышом! Да она нас полюбила и не хочет покидать! И похоже, она в прекрасном настроении. Хотелось бы и мне поплавать так вольно. А тебе, Меринос?

— Я бы сто тысяч долларов отдал за это!

ГЛАВА 8

Китиха завтракает и развлекается. — Танталовы муки. — Пелагии. — Морская манна. — Добыча чудовищ. — Планктон. — Что Тотор называет «пюре с гренками». — В водорослях. — Буксир. — Бешеная гонка. — Берег близко. — Китиха выброшена на отмель.

Как выразился Тотор, китиха со своим отпрыском пребывала в отличном настроении и не скучала. Казалось, она очень довольна и радуется жизни. Мягко увлекаемая течением, китиха лениво переваливалась в волнах, делая лишь необходимые движения, чтобы сохранить направление.

Малыш разделял настроение матери и резвился со свойственной его возрасту живостью: отплывал, выпрыгивал из воды, кружил вокруг матери, потом снова забивался в свое любимое место — под ее плавник. Нашалившись всласть, будто шла игра в прятки, оба выбрасывали большие фонтаны, рассыпавшиеся мелкими брызгами.

— Ну и ну! — удивился Тотор. — Они вовсю веселятся, эти киты!

Время от времени мать открывала пасть, огромную, как пещера или пропасть.

— Да, — кивнул Меринос, — она веселится, а заодно плотно завтракает. Хотел бы и я последовать ее примеру!

— Вот это глотка! И какой аппетит! Должно быть, желудок у нее не маленький!

— Что же она ест?

— Не знаю, нужно посмотреть.

Тотор склонился над водой, посмотрел против света и вскрикнул от удивления. Все вокруг и в глубине моря было буквально забито плавающими телами. Миллионы этих тел, стиснутые так, что касались друг друга, образовали жидкое месиво. Были они чуть больше апельсина, желтоватые, с едва заметными оттенками розового и лилового. Из-под сферического купола видны были грациозно изогнутые в виде грибных шляпок завитки маленьких щупальцев, которые проворно вытягивались и убирались.

Но щупальца эти были едва видны из-под купола, и само животное сверху казалось полупрозрачным студенистым шаром.

— Ей-богу, — воскликнул Тотор, — не будь они такие легкие, я бы сказал, что это морская картошка!

— Да нет, они шевелятся, это животные!

— Их-то она и глотает! Черт возьми, какое жерло, настоящий туннель!

— Хотелось бы узнать, что это за странные существа и нельзя ли их есть.

— Не знаю, не стоит рисковать.

Тотор серьезно занимался механикой, но не слишком был силен в зоологии. Впрочем, не стоит корить его за незнание. Эти плавучие тела

— простые пелагииnote 87, примитивные организмы, которые в определенное время года размножаются в неслыханном количестве. А об их свойствах Мериносу вскоре довелось узнать.

Американец хотел есть и упорно держался мысли, что эти странные животные съедобны. Ведь он пробовал морских ежей, моллюсков, — все разнообразие frutti di marenote 88, представляющих собой изысканное лакомство.

Тогда почему бы этим плавучим апельсинам не стать если не слишком плотным блюдом, то хотя бы достаточным, чтобы обмануть голод? Почему то, что хорошо для кита, не сойдет и для человека? Гарри опустил руку в воду и схватил одну пелагию. Животное тотчас съежилось, втянуло щупальца и свернулось шаром. Оно оказалось холодным, липким, дряблым, студенистым, словом, очень противным.

Вдруг Меринос вскрикнул: ему обожгло пальцы. Кожа мгновенно покрылась красной сыпью, волдырями. Отбросив пелагию, он тряс рукой и кричал:

— God bless me! note 89 У меня все пальцы онемели. Жжет, будто за крапиву схватился!

— Ладно, придется положить зубы на полку. Так я и думал. Обойдемся без завтрака, подождем другого случая.

— Увы, ничего не попишешь.

Между тем Тотору показалось, что мало-помалу скорость «Нарвала» замедляется. Сомнений не было, течение становилось менее быстрым. Вода приобрела блеклый, зеленоватый цвет и стала похожа на жидкую, маслянистую кашу; надо полагать, что и плотность ее изменилась.

Пелагий по-прежнему было очень много, но они как бы растворились в этом месиве.

— Вот это да! — удивился Тотор. — Море превратилось в настоящее пюре с гренками.

Кит по-прежнему глотал с поразительным прожорством. Его гигантские челюсти ритмично, без остановки, двигались, поглощая целые колонии медуз, которые исчезали в его пасти, как в бездне.

Но кит оказался не единственным гостем на этом роскошном пиру. Подводный мир возникал из пучин. Со всех сторон к добыче поспешали чудища всех форм и размеров, безобидные и хищные, плотоядные и травоядные, одинокие и семейные, медленные и быстрые, кольчатые и щупальцевые, длинные, плоские, заостренные, короткие, круглые, изящные, несуразные, отливающие, как драгоценные камни, разными цветами, и темные, как скалы, — все это перемешивалось, перепутывалось, давилось, сталкивалось, забывая врожденные страхи и свирепые вожделения перед этой манной небесной, перед небывалым пиршеством, устроенным отцом Океаном своим обитателям.

За бортом виднелись лишь дрожащие плавники, трепещущие хвосты, конвульсивные подскоки и разомкнутые челюсти… Головокружительная гимнастика, безумное обжорство; жадное, зверское беспощадное поглощение — непрестанное и неутолимое.

Несмотря на свое отчаянное положение, молодые люди с изумлением и любопытством наблюдали это зрелище. К тому же они ничем не рисковали. Чудища таинственного моря, поглощенные грандиозным обедом, соблюдали лучшее и самое надежное из перемирий — на время приема пищи.

Тотор смотрел во все глаза; его друг, по натуре не столь восторженный, тоже был восхищен.

Глубины моря буквально выворачивались наизнанку. Свесившись над пучиной, парижанин закричал:

— Старина, мне сейчас голову до плеч отхватят! Нет, в самом деле, такого на Монмартре и вообразить не могли! Знаешь, я бы никому не уступил своего места! Ради одного этого стоило прыгать в воду, сражаться с крабами, подвергаться опасностям и всему прочему! Сам отец, который столько повидал, не слыхивал о таком! Вот это пирушка! Пятьсот миллионов глоток пожирают шарики… гренки из пюре.

— Пюре! Сидим мы с тобой по уши в этом… пюре!

— Ого, и чистокровный американец пускается в игру словами!

— Стараюсь, как могу.

— Значит, у тебя отличное настроение, поздравляю!

— Ах, если бы игра слов могла заменить завтрак!

— Терпение! Раз мы по-прежнему движемся, значит, доплывем до мест, где есть еда и питье. А пока я хотел бы узнать, почему и как все обитатели моря сбегаются на этот пир Валтасараnote 90.

Это неведение огорчительно со всех точек зрения. К сожалению, обстоятельства против Тотора. На «Нарвале» отсутствует библиотека и нет необходимых источников, а между тем достаточно нескольких строчек, чтобы просветить читателя.

Субстанция, которая слегка сгущает морские воды на большом пространстве, то есть вещество, прозаически называемое Тотором пюре, — это планктон, нечто вроде светлого бульона, скопление органических частиц, микроскопических водорослей, самые большие из которых, гиганты этого вида, едва достигают половины миллиметра в длину. Планктон состоит из бесчисленных видов простейших животных и растений, образующих однородную массу.

Микроскопические существа, чрезвычайно быстро размножающиеся, буквально переполняют некоторые части океана. Их масса не смешивается с водой, не растворяется, сохраняет собственные свойства, подхватывается ветрами и течениями и перемещается на разных глубинах, иногда на поверхности.

Этот богатый питательными веществами бульон, это желе из организмов — неисчерпаемый источник пищи для обитателей моря. Все морские животные, от кита до простейших, жадно поедают его. Можно сказать, что это их эликсир жизниnote 91, в котором рождаются, пассивно живут и умирают миллиарды странных созданий.

Их можно найти и в полярных морях, и в экваториальных водах, повсюду, где планктон появляется и исчезает по воле течений и штормов.

В один из таких потоков и попали по воле случая Тотор с Мериносом.

Планктон увлекал с собой несметные колонии пелагий, для которых он родная стихия и пища. А пелагии придают остроту похлебке, весьма ценимой всеми морскими чудищами.

Инстинкт помог пелагиям быстро обнаружить присутствие столь питательной массы. Потому и собрались они со всех сторон и жадно кормились, на зависть обоим друзьям.

Ожидание длилось долгие часы. Знойное солнце отвесно пускало свои огненные стрелы. Ослепительный свет отражался в мелкой зыби, на которой плясал «Нарвал». Жара становилась удушающей.

Обливаясь потом, сгорбившись и опустив головы, бедные путешественники буквально запекались в вонючей шкуре, превращенной выдумкой Тотора в корабль. Не стоит и говорить, как жестоко они голодали и как чудовищно хотели пить!

Усталые, изможденные, друзья уже не могли двигаться, и лишь гордость не давала вырваться стонам из груди.