— Тихо! — прервал его Степанов. — Дай хотя... Леониду Семеновичу досказать.

Кажется, немцы не в состоянии действовать, не воображая себя в роли учеников: они могут выигрывать сражения или кропать вялые и бесконечные романы, но только если чувствуют себя «истинными арийцами», викингами, чье достоинство попирают евреи, или протагонистами Тацитовой «Германии». (Об этой уникальной разновидности надежды на прошлое Фридрих Ницше писал: «Все чистокровные немцы давно покинули страну; сегодняшняя Германия – аванпост славянского мира на пути к русификации Европы». То же можно сказать об испанцах, которые объявляют себя внуками завоевателей Америки, тогда как внуки – это, скорее, мы, латиноамериканцы, а они – внучатые племянники...) Характерно, что боги отказали немцам в способности к безотчетной красоте. Этот изъян придает культу Шекспира в Германии трагичность какой-то неразделенной страсти. Немцы (Лессинг, Гердер, Гете, Новалис, Шиллер, Шопенгауэр, Ницше, Стефан Георге...) с поразительной задушевностью чувствуют шекспировскую атмосферу, в то же время понимая, что сами они не в силах творить с таким пылом и непосредственностью, с такой счастливой легкостью и таким непринужденным блеском. «Unser Shakespeare» – «наш Шекспир» – говорят или могли бы сказать немцы, зная, что обречены на совсем другое искусство: искусство рассчитанных символов или спорных идей. Читая авторов вроде Гундольфа («Shakespeare und der deutsche Geist»83) или Паскаля («William Shakespeare in Germany»84), невозможно не почувствовать эту ностальгию или внутренний разлад немецкого ума, эту вековую трагедию, герой которой – не один человек, а многие поколения.

И отец стал досказывать.

Уроженцы других краев могут быть необдуманно жестокими или неожиданно смелыми; немцам нужна школа самопожертвования, этика бесчестья.



Среди всех кратких историй немецкой литературы самая удачная, насколько знаю, принадлежит Карлу Хайнеманну и опубликована Крёнером; самая необязательная и неподъемная – доктору Максу Коху. Последняя обесценена патриотическими предрассудками и отважно уродует испанский язык стараниями некоего каталонского издателя.





М.Дэвидсон





«Спор о свободе воли»



Глава 5

Этот том мыслился как история пространной и многовековой полемики между детерминистами и приверженцами свободной воли, но не стал или не полностью стал такой историей. Причина – ошибочный метод, избранный автором. Последний ограничивается изложением различных философских систем, соотнося каждую доктрину с исходной проблемой. Что неверно или недостаточно, поскольку речь идет о вполне специальной проблеме, наиболее полное обсуждение которой и разыскивать следовало в специально посвященных ей текстах, а не в отдельных параграфах философского канона. Насколько понимаю, к таким текстам относятся «The Dilemma of Determinism»85 Джеймса, пятая книга сочинения Боэция «De consolatione Philosophiae»86, а также трактаты Цицерона «De divinatione» и «De fato»87.

СОРОКА — ЛЕТНИЙ РЕБЕНОК



Древнейшая разновидность детерминизма – судебная астрология. Дэвидсон с этим согласен и отводит ей первые главы книги. Он говорит о влиянии планет, но недостаточно ясно излагает учение стоиков, по которому каждая из частей мирового целого втайне предвосхищает остальные. «Все происходящее – знак того, что произойдет впредь», – заявляет Сенека («Naturales quaestiones»88, II, 32). Уже Цицерон объяснял: «Стоикам не нравится, что боги вникают в выемку печени каждого жертвенного животного или в крики птиц, так как это, считают они, не пристало богам и недостойно их величия – одним словом, не может быть никоим образом. Но так уж с самого начала устроен мир, говорят они, что определенным явлениям предшествуют определенные признаки, иные во внутренностях жертвенных животных, иные – птиц, иные – в молниях, иные – в звездах, иные – в сновидениях, иные – в речах исступленных прорицателей... Раз все происходит от судьбы... то если мог найтись такой смертный, который мог бы духом своим обозреть всю цепь причин, то он не мог бы ни в чем ошибаться. Ибо тот, кто знает причины будущих событий, тот, несомненно, знает все, что произойдет в будущем»89. Почти два тысячелетия спустя маркиз де Лаплас поклялся, будто сможет зашифровать в одной математической формуле весь окружающий нас в эту секунду мир, чтобы затем вывести из этой формулы все, что было и будет.

Наверно, мне стоит напомнить вам, что за проблемы были со скупкой металла, прежде чем воспроизводить дальнейший рассказ отца.

Цицерона Дэвидсон пропускает, пропускает он и казненного Боэция. Однако последнему теологи обязаны самой изящной возможностью примирить человеческий произвол с Божественным Провидением. Что в человеческой воле, если Господь, еще не возжигая светил, знал каждый наш поступок и каждую нашу тайную мысль? Боэций тонко замечает, что наше чувство несвободы связано с тем, что Господу заранее известно, как мы поступим. Будь божественное знание приурочено к происходящему, не опережая его, мы бы не чувствовали, что воля в нас попрана. Нас унижает то, что наше будущее, пусть на секунду вперед, уже существует в Его сознании. Проясняя этот пункт, Боэций напоминает, что для Бога, суть которого – вечность, никаких до и после попросту яе может быть: разнообразие наших пространств и последовательность наших времен для Него – единство и единовременность. Бог не предвосхищает моего будущего: оно – лишь часть единого времени Бога, Его неизменного настоящего. (При этом Боэций этимологически связывает «провидение» с «предвидением», что неточно, поскольку провидение, согласно существующим словарям, не ограничивается предвидением, а содержит еще идею упорядочения.)

Скупка металла есть сейчас вроде бы Почти в каждом городе. И наверно, цены по всей России одни и те же. У нас давали до семи рублей за килограмм — за алюминий и медь. В государственных скупках давали, я имею в виду, когда они еще действовали. Почему их прикрыли — вопрос особый. Дело в том, что народ совсем ошалел от возможности быстро заработать неплохие деньги и принялся тащить в скупки все, что плохо лежит. Алюминиевые лодки уже нельзя было оставлять без присмотра — сразу находились добры молодцы, которые угоняли их, резали на куски и сдавали в скупку. Повадились и провода на линиях электропередач срезать. Двух охотников за металлом убило током, но других это не остановило, и то один, то другой отдаленный район Города оставался без света (ближе к центру шуровать все-таки не смели). Единственно, что было хорошо — переворошили все городские свалки, выбрав из них любой металл до последнего кусочка, и свалки резко похудели, да и количество их поубавилось.

Само собой, это оголтелое воровство сделалось мощной головной болью милиции и городских властей. Они долго боролись, устраивали рейды, лишали лицензии те скупки, в которых находилось что-то явно ворованное, и в конце концов вообще закрыли все городские пункты скупки металла. Мол, некому скупать — не будут и воровать. Но воровство продолжалось, потому что появились подпольные скупщики. Они давали меньше — не по семь рублей за килограмм, а по четыре или три, а железо вообще принимали за копейки, — а потом загружали грузовики и ехали в те города, где скупки продолжали работать. С этими подпольными скупщиками тоже велась борьба, но без особого успеха. Арестовывали одного — появлялись два других. Самым крупным подпольным скупщиком был некий Дед, которого милиция никак не могла выследить — он вел свои дела очень осторожно, и те, кто кормился от него, были людьми, умеющими держать язык за зубами.

Я упомянул Джеймса, который таинственным образом упущен Дэвидсоном, таинственным образом посвятившим целую главу полемике с Геккелем. Детерминисты отрицают во Вселенной существование возможности как таковой, иными словами – того, что могло произойти, а могло и не произойти. Джеймс предполагает, что некий общий план в мироздании есть, но мельчайшие его подробности оставлены за нами90. Хочется спросить, что такое подробности, с точки зрения Бога? Физическая боль, отдельная судьба, этика? Возможно.

Теперь, значит, сборщики металла добрались даже до сорочьих гнезд...

О дубляже

— Так вот, — продолжал отец, — они разорили почти все поселение сорок по краю заповедника, где большинство гнезд было сделано из проволоки. Я сам это обнаружил не так давно. В данном случае я не Могу запретить и не могу преследовать по закону, потому что сороки законом не охраняются. Но я бы хотел положить этому конец. Во-первых, сороки тоже нужны лесу Для поддержания естественного равновесия в природе. И во-вторых, сорок становится все меньше в наших краях. Оказывается, они хуже приспосабливаются к наступлению цивилизации, чем вороны и галки. И несколько «сорочьих островков» было бы совсем неплохо сохранить, чтобы потом локти не кусать. Как, например, кусали локти в некоторых областях, слишком рьяно взявшись за истребление волков, — мол, сколько ни убивай, а эти паразиты все равно наплодятся — и получив в итоге такие нашествия зайцев на поля и огороды, которые оказались чуть ли не хуже нашествий саранчи! И если бы вы через несколько дней объявили, что всякий, разоряющий сорочьи гнезда, будет иметь дело с вами, потому что вы благодарны сорокам, выведшим вас на след грабителей... Одного предупреждения было бы вполне достаточно.

Комбинаторные возможности искусства не бесконечны, но часто они пугающи. Греки породили химеру, чудовище с головами льва, дракона и козы; теологи века – Троицу, в которой неразделимо сочленены Отец, Сын и Дух; китайские зоологи – Цзы-ян, сверхъестественную пурпурную птицу с шестью лапами и четырьмя крыльями, но без лица и глаз; геометры XIX века – гиперкуб, четырехмерную фигуру, содержащую бесконечное количество кубов с восемью кубами и двадцатью четырьмя плоскостями. Голливуд обогатил этот бесплодный тератологический музей; благодаря хитрости, именуемой «дубляжом», он предлагает нам чудовищ, сочетающих знаменитые черты Греты Гарбо с голосом Альдонсы Лоренсо. Как же не обнародовать того изумления, которое мы испытываем перед лицом этого удручающего чуда, перед этими хитроумными фонетико-визуальными аномалиями?

— Понял! — довольно кивнул Степанов. — Сделаем! Ну что, ребятки? Едете со мной в город?

Сторонники дубляжа (возможно) приведут тот довод, что возражения, которые он вызывает, могут быть в равной мере приложимы к любому случаю перевода. Этот довод игнорирует или обходит стороной главный недостаток дубляжа: произвольную пересадку иного голоса и чужой речи. Голос Хепберн или Гарбо не является чем-то несущественным: для мира он один из атрибутов, их определяющих. Следует также напомнить, что мимика английского языка отличается от мимики испанского91.

Разумеется, мы ехали. Через пять минут мы уже отплыли на катерке. Степанов сидел на корме и задумчиво вертел в руке драгоценное кольцо.

Говорят, в провинции дубляж пришелся по вкусу. Но это не более чем довод силы; что же касается меня, то до тех пор, покуда собственные умозаключения connaisseur\'ов из Чилечито или Чивилькоя не опубликованы, я не отступлюсь от своего. Говорят, что дубляж кажется изумительным или хотя бы терпимым тем, кто не знает английского. Мое знание английского менее совершенно, чем незнание русского; но, несмотря на это, я соглашусь пересмотреть «Александра Невского» только на том языке, на котором он был снят, и я с энтузиазмом посмотрю его в девятый или в десятый раз, если будет идти на языке оригинала или на том языке, который я сочту за язык оригинала. Это последнее замечание существенно: общее сознание подмены, обмана хуже дубляжа, хуже той подмены, которую дубляж в себе заключает.

— Гм... Да-да... — процедил он сквозь зубы. — И где она его ухватила? Если там, где грабители на землю в спешке уронили, — это одно. А если в каком-нибудь доме через открытое окно — это другое... И если она приведет нас на своем длинном хвосте в этот дом — памятник ей надо ставить!.. Хамло, говорите, ваш Брюс?

Нет такого сторонника дубляжа, который бы в конце концов не вспомнил о предначертанности и предопределенности. Они клянутся, что это средство – плод неумолимой эволюции и что скоро мы окажемся перед выбором: либо смотреть дублированные фильмы, либо не смотреть фильмов вовсе. Принимая во внимание упадок мирового кино (которому едва ли в состоянии противостоять одинокие исключения вроде «Маски Димитрия»), второй вариант – не особенно болезненный. Ахинея последнего времени – я имею в виду «Дневник нациста» из Москвы и «Историю доктора Васселя» из Голливуда – делает второй вариант чем-то вроде негативного рая. «Sight-seeing is the art of disappointment»92, – заметил Стивенсон; это определение подходит кинематографу, а также – удручающе часто – и тому непрерывному упражнению, которое нельзя перенести на потом и которое называется «жизнь».

— Жуткое! — горячо подтвердил Ванька. — Кроме себя самого, никого другого в грош не ставит! И считает, что все должны его обслуживать! А он только покрикивать будет!

— Отвязанный, в общем, — ухмыльнулся Степанов. — Что ж, на то он и воришка. У людей точно так же.

Очередное превращение д-ра Джекила и Эдварда Хайда

— Только у людей таких отвязанных могут и быстренько прибрать, чтоб не коптил вокруг, — подал голос мордоворот, сидевший за рулем катерка.

Это уже третье оскорбление, нанесенное Голливудом Роберту Луису Стивенсону. Теперь оно именуется «Человек и зверь» и лежит на совести Виктора Флеминга, со зловещей точностью перенесшего на экран все эстетические и моральные дефекты предыдущей версии (диверсии? перверсии?) Рубена Мамуляна. Начну с последних дефектов – моральных. В романе 1886 года доктор Джекил, как всякий человек, морально раздвоен, тогда как его ипостась Эдвард Хайд – безоговорочный и беспримесный злодей; в фильме года 1941-го юный патологоанатом доктор Джекил – сама непорочность, а его ипостась Хайд – развратник с чертами садиста и циркача. Добро, по разумению голливудских мыслителей, – это помолвка с целомудренной и состоятельной мисс Ланой Тернер, Зло же (так занимавшее Юма и ересиархов Александрии) – это незаконное сожительство с фрекен Ингрид Бергман или Мириам Хопкинс. Не стоит труда объяснять, что Стивенсон не несет за подобное толкование или уродование проблемы ни малейшей ответственности. В заключительной главе повести он сам называет пороки Джекила: чувственность и лицемерие, а в одном из своих «Ethical Studies»93 в 1888 году берется перечислить «все проявления истинно дьявольской сущности» и составляет следующий список: «Зависть, коварство, ложь, рабье молчание, порочащая правда, клевета, мелкое тиранство, отравление домашней жизни жалобами». (От себя добавлю, что сексуальные отношения, если к ним не примешивается предательство, алчность или тщеславие, в сферу этики не входят.)

— У сорок, видно, точно так же, — сказал я. — Мы ж его в траве подобрали, совсем крохотного. Он еще даже ходить и есть самостоятельно не умел, а права все равно качал. И всюду свой любопытный клюв совал — мягонький еще клювик, с желтыми усами, а туда же лез! Мы так поняли, он либо довыступался до того, что всех достал и его братья и сестры за борт спровадили, либо так расшебуршился от любопытства, что сам выпал, слишком резко высунувшись поглазеть на мир.

— А вы его спасли. Наглецам счастье! — подытожил Степанов.

Эстетика ленты еще рудиментарной, чем ее теология. В книге единая природа Джекила и Хайда составляет тайну и приберегается до конца девятой главы. Аллегорическая повесть принимает вид детективного романа, читатель не догадывается о том, что Джекил и Хайд – один человек, само название книги наводит на мысль о двух разных героях. Перенести этот прием на экран не составляет никакого труда. Представим себе такую детективную проблему: в действии участвуют два известных публике актера (взять хотя бы Спенсера Треси или Джорджа Рафта); они могут пользоваться одними и теми же репликами, упоминать факты, предполагающие у них общее прошлое; и когда зритель забывает, кто из них – кто, один выпивает волшебный напиток, превращаясь в другого. (Конечно, выполнение подобного плана потребует двух-трех фонетических хитростей: нужно изменить имена героев и т.п.) Человек куда более просвещенный, чем я, Виктор Флеминг не верит ни в чудо, ни в тайну: в первых же сценах фильма Спенсер Треси без колебаний глотает переменчивый настой и превращается в Спенсера Треси под другим париком и с чертами негроида.Отойдя от дуалистической притчи Стивенсона и приблизившись к «Беседе птиц», написанной (в двенадцатом веке нашей эры) Фаридаддином Аттаром, мы вполне можем вообразить себе пантеистический фильм, где многочисленные персонажи становятся в конце Единым, который неуничтожим.

И тут мне пришла в голову другая мысль. Я только хотел ее высказать, как катерок ткнулся в пристань, мы вылезли из него и перебрались в «ягуар», который и домчал нас до кафе. Степанов сам сел за руль. Он любил водить машину, и вообще, была в нем закваска профессионального шофера, который никому не доверит крутить баранку, если сам может это сделать.

— Прибыли, уважаемые господа! — широко улыбнулся он. — Васек, сопроводи ребят и вели, чтоб их обслужили по высшему классу. А я к начальнику милиции заеду, находку показать. Ведь все-таки мы работаем вместе, так что прикинем с ним общий план действий.

Отойдя от дуалистической притчи Стивенсона и приблизившись к «Беседе птиц», написанной (в двенадцатом веке нашей эры) Фаридаддином Аттаром, мы вполне можем вообразить себе пантеистический фильм, где многочисленные персонажи становятся в конце Единым, который неуничтожим.

«Васек» выбрался из машины вместе с нами, Степанов и второй мордоворот умчались, а мы прошли в кафе.

Лесли Уэзерхед

«После смерти»

— Слушай, а меня вот что осенило! — сказал Ванька, когда мы заказали по три порции мороженого — клубничного, фисташкового и шоколадного — и по молочному коктейлю. «Васек» скромно уселся за другой столик, взяв себе кофе и песочное пирожное. — Ведь наш Брюс всем сорока нос утрет, такой он умный и сильный. Наверняка он был лучшим птенцом во всем выводке, а таких птенцов родители охраняют особенно тщательно. Братья и сестры послабже в жизни бы не сумели его выпихнуть! А высунуться из любопытства больше положенного ему бы родители не позволили. Вот и получается...

Я кивнул:

Однажды я составил антологию фантастической литературы. Не исключаю, что именно ее среди немногих избранниц спасет когда-нибудь новый Ной от нового потопа, но тем более должен признать свою вину: я не включил в нее непредсказуемых и несравненных мастеров жанра – Парменида и Платона, Иоанна Скота Эриугену и Альберта Великого, Спинозу и Лейбница, Канта и Френсиса Бредли. Чего, в самом деле, стоят все чудеса Уэллса либо Эдгара Аллана По – цветок, принесенный из будущего, или подчиняющийся гипнозу мертвец – рядом с изобретением Бога, кропотливой теорией существа, которое едино в трех лицах и одиноко пребывает вне времени? Что значит камень безоар рядом с предустановленной гармонией? Кто такой единорог перед Троицей, а Луций Апулея – перед множащимися Буддами Большой Колесницы? И что такое ночи Шахерезады в сравнении с одним доводом Беркли? Итак,я воздал должное многовековому созиданию Бога, но Ад и Рай (бесконечная награда и бесконечная кара) – не менее чудесные и ошеломляющие свидетельства человеческого воображения.

— Ты прямо мои мысли читаешь. Я хотел сказать о том же самом, но ты меня опередил. Да, получается, он вполне может быть птенцом одного из тех гнезд, которые были сделаны из проволоки и которые разорили.

Богословы называют Раем место вечного блаженства и радости, предупреждая, что адским мукам доступ сюда закрыт. Четвертая глава рецензируемой книги с полным основанием стирает эту границу. И Ад, и Рай, утверждает автор, – это не точки в пространстве, а предельные состояния души. Таково же мнение Андре Жида («Дневник», с.677), говорящего о внутреннем Аде, открытом, впрочем, уже в строке Мильтона: «Which way I fly is Hell? myself is Hell»94.

— Ну вот! — Ванька малость расстроился. — А я-то думал тебя удивить!

— Не переживай, — сказал я. — Раз нам обоим пришла в голову одна и та же мысль — значит, эта мысль просто на поверхности лежала. И значит, эта мысль правильная. Эх, что же отец раньше не упоминал об этих разорителях гнезд!

Отчасти о том же пишет и Сведенборг, чьи безупречные души предпочитают пещеры и топи непереносимому для них сиянию Рая. Уэзерхед отстаивает мысль о единой и разнородной запредельности, которая, смотря по наклонностям души, может быть Адом, а может – Раем.

— Может, потому и не упоминал, чтобы не расстраивались, что братья и сестры Брюса погибли, — довольно логично предложил мой братец. — Он ведь тогда, подается, всего один остался из всех шести. — Когда у нас завелся Брюс, мы проштудировали все, что нашлось в отцовской библиотеке о сороках, и знали, что сороки выводят по шесть птенцов. — Они, гады, значит, залезли на дерево и просто вытряхнули птенцов из гнезда. Все, кроме Брюса, разбились о землю, или быстро умерли от голода, или их кто-то съел. А Брюс, самый крепкий, и крылышками мог трепыхаться настолько, чтобы не расшибиться, и без еды продержался дольше других, и еще ему повезло, что он в густые кусты упал!

Рай чуть ли не для каждого из нас означает блаженство. Но Батлер на исходе XIX века создал Рай, где вовсе не исключены неудачи (да и кто бы вынес беспрерывное счастье?); соответчтсвенно и в Аду нет ничего отталкивающего, разве что сны. Году в 1902-м Щоу оснастил Ад химерами эротики, самопожертвования, честолюбия и чистой вечной любви, перенеся в Рай способность понять мир («Man and Superman»95, действие третье).

— Да, наверно, так все и было, — сказал я. — Весь вопрос в том, может ли нам помочь в расследовании, что мы теперь это знаем, или все эти знания нам без пользы.

Уэзерхед – писатель средний, почти никакой, он начитался душеспасительной словестности, и все же он чувствует, что слепое стремление к чистому и вечному блаженству по ту сторону смерти не менее смехотворно, чем по эту. Он пишет: «Высший идеал блаженства, называемого Раем, – это служение, безоглядное и добровольное соучастие в трудах Христовых. Служа другим душам в других мирах, мы, не исключено, хоть немного помогаем спасению своей собственной». И еще: «Мука Рая бездонна, и чем ближе мы к Богу в этом мире, тем глубже можем разделить Его жизнь в мире ином. А жизнь Бога – это мука. Он несет в сердце все грехи, все беды, все страдания мира. И пока на земле есть хоть один грешник, в Раю не может царить блаженство». (Оригену, который учмл о конечном единении Творца со всею тварью, включая бесов, этот сон уже снился.)

— Вот к этому я и веду! — сказал Ванька. — У меня возникла главная идея. Только дай слово, что ты не будешь смеяться!

Не знаю, что думают об этих полутеософских догадках читатель. Католики (имею в виду аргентинцев) верят в мир иной, но, насколько я заметил, не интересуются им. Я – напротив: интересуюсь, но не верю.

— Честное слово, не буду, — сказал я.

— Хорошо. Во-первых, ты согласен, что наш Брюс — очень умный? Согласен, что он — одна из самых умных сорок в мире-то есть один из самых умных сороков, ведь он — это он?

— Согласен, — сказал я, не обращая внимания на путаницу вокруг рода слова «сорока», которую навертел Ванька. — Тут спорить не приходится.

— Хорошо. — Ванька удовлетворенно кивнул. — Ты согласен, что ума не бывает без хорошей памяти? И что чем умнее животное, тем лучше у него память?

— Ну, недаром в какой-то книжке написано, что ум животного практически равен его памяти... — начал я. И осекся. — Подожди, ты ведь не хочешь сказать, что Брюс мог запомнить, совсем еще птенцом, тех, кто разорил его родное гнездо?

— Именно это я и хочу сказать! — с торжеством провозгласил Ванька. — Вот смотри, что происходит. Брюс у нас мужик ехидный и злопамятный. Он хорошо запомнил тех, кто вытряхнул его из гнезда и погубил его братьев и сестер. И, став взрослым, он начинает их выслеживать! Летает тут, там и в конце концов находит. Брюс вертится вокруг и около, придумывая, какую грандиозную пакость им устроить. Такую пакость, чтобы им десять раз икнулось! И вот он замечает, что они трясутся над всякими Колечками, камушками и золотыми загогулинками, которые и самому Брюсу очень нравятся — ведь сороки любят все яркое и блестящее! И он понимает, как можно им насолить — стащить одну из этих блестящих штуковин! Заодно и ему самому прибыток будет! Может, он даже видел все ограбление, если постоянно следил за ними, и сообразил, что они сами добыли все эти колечки и кулончики нечестным путем, поэтому жаловаться не побегут и шума не поднимут! Жара, окна открыты, и Брюсу остается только подстеречь момент, схватить ближайшее к окну кольцо — на краю стола у окна или на подоконнике — и смыться на остров, чтобы спрятать кольцо под охраной Топы!

— Только умерь голос, — сказал я, — на нас уже начинают оглядываться.

Ванька посмотрел вокруг, перехватил удивленные взгляды других посетителей и спросил свистящим полушепотом:

— Ну?